Читать, думать, творить
Пётр ГОНЧАРОВ
Павел ГОНЧАРОВ
Дата публикации: воскресенье, 2 августа 2026 г. | Дата обновления:
Лики Украины в прозе Виктора Астафьева
Об авторах
Гончаров Пётр Андреевич родился 9 августа 1957 года в селе Терское Мичуринского района Тамбовской области. Литературовед, педагог, доктор филологических наук (2004), профессор (2008), заслуженный работник высшей школы РФ (2008). С 1979 года работал в Мичуринском педагогическом институте (преподаватель, декан филологического факультета, проректор, исполняющий обязанности ректора, директор). С 2015 по настоящее время – профессор кафедры русского языка и литературы Мичуринского государственного аграрного университета. Автор и соавтор девяти монографий и учебных пособий о творчестве российских писателей, литературе Сибири. Автор статей по проблемам русской литературы XIX–XXI веков, филологической регионалистике, методике преподавания литературы. Лауреат премии Тамбовской области имени И.Г. Рахманинова (2007).
Гончаров Павел Петрович родился 5 августа 1981 года. Кандидат филологических наук, доцент кафедры педагогики и психологии, Мичуринского государственного аграрного университета.
Новым ты обернулась мне ликом.
Александр Блок
Виктор Астафьев. 1993 год, Красноярск. / Фото: Виталий ИВАНОВ
Мы попробуем описать и проанализировать образы, представляющие в прозе и эпистолярном наследии Виктора Астафьева различные лики Украины. Расскажем о наиболее известных работах других филологов по этой проблеме и сформулируем основные гипотезы.
Комплексный метод анализа литературных образов Украины в цикле лирических миниатюр, жанр которых Виктор Астафьев определил как затесиПрим., в рассказах и повестях позволяет сделать вывод о том, что разного рода фобии, искусственно вычленяемые из литературного наследия писателя, представляют собой преувеличенные опасения художника за судьбу и новые испытания России в её современном облике.
Прозаик воспринимает историческую Россию традиционно, «по-гоголевски», но пытается разглядеть и её новые неоднозначные обличья. Украина видится ему, как и Сибирь, органической частью большой русской вселенной. В отличие от родной для прозаика Сибири, лики астафьевской Украины таят в себе противоречивые, в том числе и демонические черты, сущности и смыслы.
* * *
Метагеография произведений Виктора Астафьева связана с Сибирью, Уралом, Вологодчиной. Изучению образов этих близких писателю областей России посвящены исследования кандидатов филологических наук Дмитрия Субботкина, Лидии Слобожаниновой, докторов филологических наук, профессоров Александра Кубасова, Натальи Цветовой. Однако, как это ни странно, образ Украины, с которой связано место действия многих произведений прозаика, остаётся за пределами даже специальных работ, таких авторов, как кандидат филологических наук, доцент Евгения Букаты, польский филолог Теодор Шейка (Teodor Sejka). Попробуем заполнить эту лакуну в современном астафьведении.
При этом, вряд ли стоит напоминать о противоречивости творческой личности Виктора Астафьева, предельно сложной для интерпретации. Этой особенности писателя посвящена 800-страничная антология «В.П. Астафьев: pro et contra». В ней собраны работы, не только объективно и в целом позитивно оценивающие и интерпретирующие произведения и общественную позицию выдающегося русского писателя, но и статьи, обнаруживающие в произведениях прозаика разного рода «фобии». Наиболее показательной в этом отношении нам представляется c купюрами воспроизведенная в упомянутой антологии статья доктора филологических наук, профессора факультета журналистики Кубанского государственного университета, главного редактора журнала «Родная Кубань» Юрия Павлова «Поздний Виктор Астафьев: тёмные и светлые знаки судьбы». Поводов для неё служат художественно-публицистические произведения, например, «Ловля пескарей в Грузии», «Прокляты и убиты» и другие. А также эпистолярное наследие писателя. Провожая в «бездну времени» 1982 год, в письме к актёру Михаилу Ульянову Виктор Астафьев писал: «Поклонимся ему вослед, поблаго-дарим за то, что он был мирным, а более ни помянуть, ни поблагодарить его не за что: всё та же суета, демагогия, ложь, время, выродившееся в безвременье, нация, на глазах распадающаяся, как больная брюшина, давно, в молодости ещё поражённая болезнью рабства, униженности и ко всему покорности, что делается вокруг. Да и нет её уже, нации-то, – что-то полурастворённое ассимиляциями, нация, не восстановившая себя не только количественно после войны, но и стыдящаяся самой себя. Да и есть чего стыдиться. Табуном скотским сделались: табунно пьют, табунно случаются, табунно идут, куда ведут. В Сибири это хохлы – их, голубчиков, исподволь накопилось в стране больше, чем русских – 50 млн на Украине и 30 – в глуби того, что звалось Россией и Сибирью, а теперь незаметно переименовано в Нечерноземье и Кацапию» (Астафьев В.П. Нет мне ответа. Эпистолярный дневник, 1952–2001. Иркутск: Изд. Сопронов. 2009. С. 318). И если первая часть цитаты (при желании недоброжелателей Астафьева) может быть истолкована как «русофобская», то вторая часть процитированного фрагмента может быть интерпретирована и как «украинофобская». Но в контексте всего высказывания это лишь мнимые «русофобия» и «украинофобия».
Эти и иные мнимые «фобии» – часть горьких размышлений автора о судьбе всего русского народа, всей России. В этнокультурном смысле «хохол» – просторечное именование «малороссов»-украинцев со стороны «великороссов» уравновешивается здесь «Кацапией». «Кацапами», «москалями» именуют обитателей Великороссии не только украинцы, но и казаки, вряд ли вкладывая в эти просторечные этнонимы какое-либо сугубо негативное значение. «Табунность», как порок, в приведенном фрагменте в равной степени относится и к «хохлам», и к «кацапам», а некая «зависть» по отношению к «накопившимся» в пределах исторической России (в то время – СССР) «голубчикам» обусловлена негативной демографической ситуацией в РСФСР.
В подтверждение высказанной нами гипотезы обратимся к описанию компонентов и деталей образов Украины в прозе Виктора Астафьева 50–90-х годов прошлого века. Интерес к соседней республике у него, сибиряка по рождению, обусловлен тем, что с ней связаны многие важные события в его жизни. Они в трансформированном виде присутствуют в произведениях. На Украине разворачивается «современная пастораль» «Пастуха и пастушки». Форсирование «великой реки» составляет кульминацию романа «Прокляты и убиты». Окончание войны солдат-победитель встречает тоже на Украине, («Горсть спелых вишен»), там нестроевик Сергей Слесарев («Обертон») узнаёт о зверствах «самостийщиков», там получают свідоцтво про шлюб (свидетельство о браке) герои «Весёлого солдата».
С течением времени Украина из места действия, локации событий и персонажей превращается у Виктора Астафьева в особый метагеографический (термин главного научного сотрудника Высшей школы урбанистики ВШЭ Дмитрия Замятина) и антропоморфный образ, в котором заключены предельно разные и противоречивые смыслы.
* * *
Впервые Украина упоминается ещё в первом рассказе писателя «Гражданский человек» («Сибиряк», 1951–1959). Для литературного героя Матвея Савинцева эта советская республика – другая, особая сторона, где время течёт иначе, чем в его алтайской деревне. «…Матвею разъясняли, что есть разница во времени: если здесь, на Украине, вечер, то на Алтае уже ночь и вполне возможно, что колхозницы и балуются чайком после трудового дня.
– Может, и так, только я спать ложусь вместе со своими и встаю тоже вместе... не могу отделиться, – говорил Матвей тихим голосом, глядя поверх солдатских голов, и на этом споры прекращались». (Цитата по: Астафьев В.П. Собрание сочинений: в 15 т. Красноярск: Офсет, 1997–1998. Т.1, с.70-71. Далее цитируется это издание в тексте с указанием тома и страниц).
Есть в рассказе и обобщённый деревенский украинский ландшафт: «На свете таких Михайловок, наверное, сотни, и едва ли эта была какой-нибудь особенной. Обыкновенная украинская деревня с белёными хатами, на хатах гнезда аистов, возле хат богатые огороды и сады, на улицах колодцы с журавлями. И расположена деревня по-обычному – поближе к ручью, на пологом склоне». (Т.1, с.71).
Значимы для рассказа упоминаемая в нём украинская фамилия и украинская речь. Их слышит связист Савинцев.
– …Говорите фамилию тутошнего связиста, – пошутил Матвей, отыскивая подходящий провод.
– Голыба – фамилия, Голыба, ищите скорей. (Т. 1, с. 77).
В дальнейшем Астафьев постоянно включает украинскую речь в свои произведения – она становится маркером украинской темы, либо украинской локации действия. Подобно сибирским речениям, украинская речь становится у писателя показателем родства, общности и своеобразия таких разных частей единой в то время страны. Переводы этих фрагментов излишни, «астафьевский» украинский адаптирован для русского читателя.
В «Звездопаде» (1960) сибиряк Мишка Ерофеев легко осознает себя романтическим гоголевским персонажем: «Говорят ещё, что я веселый и беззаботный парень. Очень весёлый. Да, я люблю пошутить, знаю всякие там присказки. Парубок, словом» (Т.2, с.195). И хотя рядом с малороссийским «парубком» оказывается скрытый безымянный, вмиг разоблачённый доктором симулянт, преувеличивающий свои «страданья» («Та як же ж?.. Та ж болыть! И так пече. Так пече…»), это не мешает сибиряку Мишке Ерофееву ощущать и утверждать своё родство с Украиной, с её «парубками» и «дiвчинами».
Позднее, в 1960-е годы, в астафьевских затесях образ Украины получает одновременно ангельское и демоническое обличье. В затеси «Горсть спелых вишен» (1968) образ Украины соотносится с ангельского обличья «девочками», («в беленьких платьишках, обе черноглазые и в веснушках»), делящимися с бесприютным солдатом-победителем не только вишней, но и надеждой на счастливую жизнь после победы.
«Они, видимо, что-то уловили в моём голосе. Одна из сестрёнок припала к моему уху и требовательно попросила:
– Не надо грустить, дяденька, война-то кончилась».
Они упорхнули от меня и снова стали играть под изуродованным кленом. А я ел вишни. Их было очень мало в пакетике, всего горсточка, и я подолгу держал каждую ягодку во рту и осторожно нажимал на нее языком, чтобы этой горсточки мне хватило как можно на дольше (Т.7, с.469).
Затесь «Поросли окопы травой» (1965) заключает в себе легко объяснимые, разрушающиеся здравым смыслом демонизм и мистику: «Это было похоже на вой сирены. Это было похоже на крик леших, которых мы никогда не видели» (Т.7, с.471). Ночные крики оказываются криками одичавших кошек. Но затесь, действие которой связано с курортным «югом», содержит в себе мысль о том, что последствия войны непредсказуемы, именно они превращают мирных домашних кошек в подобие нечистой силы. «Кошки выловили и съели всех мышей, крыс… Потом кошки раскапывали могилы, и люто грызлись, сатанея от мертвечины» (Т.7, с.472).
Местом действия «современной пасторали» «Пастух и пастушка» (1971–1990) Виктор Астафьев неслучайно избирает именно Украину. Но и в этом случае известные астафьеведы кандидат филологических наук, доцент Владимир Зубков, уже названные нами Евгения Букаты, Теодор Шейка, Наталья Цветова не обращают на эту важную деталь необходимого внимания. В этой повести её образ не включает в себя полные земных плодов сады и белеющие хаты. Здесь на первый план выдвигаются ищущие себе приют, но нашедшие смерть, бежавшие именно сюда от голода (вопреки новейшему мифу о «голодоморе») старик и его старуха. Украинский хутор стал временным прибежищем для явно неместной Люси с её кавалером-пастухом Борисом Костяевым, и для потерявшего человечность помощника командира взвода старшины Мохнакова, и проповедующего «французскую любовь» немецкого генерала. Метель (образ, ассоциирующийся с пушкинскими «Бесами» и «Капитанской дочкой»), обрушившаяся на сражающиеся войска, – прозрачный символ разгулявшейся нечисти. Образ Украины становится благодаря этим деталям предельно многозначным, пытающимся вместить в себя противоречивость военного бытия самых различных персонажей.
Астафьев помнит о войне и её последствиях не только в своей военной прозе, но и во вполне мирной «Царь-рыбе» (1976). Противоречивые и полные демонических смыслов, символические образы шаманки, царь-рыбы соседствуют здесь с гротескно-саркастически изображенным рыбаком Грохотало. Грохотало – бандеровец поневоле, вполне мирно уживающийся с «чушанским сбродом». Для Астафьева 1970-х бывшие бандеровцы и чушанские браконьеры представляют собой разные оттенки поселившегося в родной для него Сибири зла. Очерково обрисованный образ браконьера включает в себя внешнюю и сущностную зооморфность: «Увидев впервые этого уворотня, я подивился его лицу. Гладкое, залуженное лицо было лунообразно, и, точно на луне, все предметы на нём смазаны: ни носа, ни глаз, ни бровей, лишь губки брусничного цвета и волосатая бородавка, которую угораздило поместиться на мясистом выпуклом лбу».
Грохотало заведует в Чуши свинофермой, пристрастие его к водке может быть сравнимо лишь с его любовью к обитателям этой свинофермы. «Шо? Водку пить нэ можно? – усмехаясь, возражал он. – Где цэ написано? У газете? Где та газета? Во всих написано? О, то ж тоби правду напышуть? – И поучал, прибавляя грохоту в голосе: – З водки гроши! Зарплату з й-е маем! Без зарплаты им же ж нароблять!..» (T.6, с.156).
Будучи одним из выразительных персонажей из числа «чушанского сброда», Грохотало, c его характерной внешностью и животной сущностью, для писателя послужил, вероятно, в числе других оснований и поводом к наименованию посёлка – Чуш. В названии посёлка явственно ощутимы аллюзии, связанные с одним из русских «имён» «порося». Так, в «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Даля находим: «Чухна… свинья, свинка, рюха, рюшка». Синонимичное звучание и значение имеет это слово и в современном разговорном языке. В «Большом толковом словаре русского языка» Сергея Кузнецова читаем: «Чушка… разг. 1. Поросёнок, молодая свинья. 2. О грязном человеке (обычно о ребёнке)».
Украинская смешанная с русской «макароническая» речь персонажа здесь оказывается в одном ряду с другими способами создания образа далеко не лучшего из обитателей берегов Енисея. Вместе с тем «украинство» этого браконьера ничем не хуже и не лучше «русскости» Дамки, «чалдонства» Игнатьича, этнической принадлежности других чушанских мнимых рыбаков. Это разные лики зла, разлившегося в Сибири, в России.
В романе «Прокляты и убиты» (1994) Виктор Астафьев избегает упоминать легко узнаваемые, общеизвестные, связанные с местом действия романа топонимы (Киев), гидронимы (Днепр). Цель такого умолчания заключается в стремлении к крайней степени обобщения. Но включенные в роман вполне конкретные этнонимы («русский человек», «хохлы», «фрицы») не гармонируют с таким обобщением. Полемическая противоречивость – одно из главных качеств всей прозы Виктора Астафьева 1980–1990-х годов. Изначально являясь одним из свойств его прозы, «тенденция отрицания» авторитетов, устоявшихся мнений, этических и социальных учений и норм превращается в это время в тенденцию доминирующую, всеохватывающую.
«Братья-славяне» (так именуют друг друга астафьевские «вояки») перестают воспринимать себя в таком качестве. Более того, в беседе майора Зарубина и генерала Лахонина рождается утверждение, имеющее явно полемический в свете нашей темы смысл: «Власть всегда бессердечна, всегда предательски постыдна, всегда безнравственна, а в этой армии к тому же командиры почти сплошь хохлы, вечные служаки, подпевалы и хамы...» (Т.10, с.326). Ссылка на то, что это реплика принадлежит персонажу, конечно, значима, но не снимает вызываемого этой тирадой недоумения. В сопряжении локации героев (беседа на берегу «Великой реки» – Днепра) с образом мысли персонажей, Украина оказывается открытым театром всепоглощающего апокалипсиса, фатального столкновения добра и зла, где обретут смерть все, сеющие на земле «смуту и братоубийство».
Отсылки к Гоголю, его произведениям во многом подчинены здесь созданию образа Украины военных лет, ассоциирующегося со связанным с войной торжеством адской киевской нечисти. «Великая река» (Днепр) видится в романе глазами героя-протагониста Лёшки Шестакова: «Река оказалась не такой уж и широкой, как это явствовало из географии и других книжек: «Не каждая птица долетит до середины...» Обь возле родных Шурышкар куда как шире и полноводней» (Т.10, с.302).
Виктор Астафьев целенаправленно «играет» цитатами из русской и украинской классики, пытаясь найти в них скрытые смыслы, придать им новое звучание. В цитированной выше затеси «Горсть спелых вишен» герой-рассказчик не может прочитать больше двух строчек из Тараса Шевченко «Рэвэ тай стогнэ Днипр широкий, // Сэрдытый витер завыва...» (Т.7, с.467) – настолько свежи в памяти картины гибели его фронтовых побратимов.
«Днепр широкий. Ветер сердитый. Как это всё знакомо. Как это всё ещё близко. Закроешь глаза, и вот оно, продырявленное висячими фонарями чёрное небо, и внизу распоротая очередями трассирующих пуль чёрная вода, и крики, крики, крики». (Т.7, с.468).
Главный герой романа «Прокляты и убиты» безуспешно пытается противостоять «тёмному лону» той же реки, «лону», изображённому в гоголевском рассказе с характерным названием «Страшная месть». И цитата, и ассоциирующееся с ним название романа оказываются намёком на события, связанные с гибелью тысяч людей, изображенные в следующих главах второй книги романа.
Израненный войной Микола и «обезумевшая» от страсти Одарка Смыганюк в повести «Так хочется жить» (1996) представляют собой ещё один штрих к далёкому от однозначности лику Украиниы: «Супруги Смыганюк стояли рядом, смотрели на Коляшу радушно и благодарно, в один голос приглашали заезжать, если случится быть на Житомирщине. Микола что-то шепнул жене на ухо, та всплеснула руками, охнула, полезла в мешок, извлекла оттуда бутыль, кус сала и полбулки мятого хлеба. Это добро она совала Коляше в руки, он отбивался, отталкивал подношения.
– Визмыть, будь ласка! Ну, визмыть!..
– Визмы, брату! – подал голос Микола. – Путь твой ще долгый, время голодно. Визмы! Цэ ж солдат солдату… (Т.11, с.118).
Русское мироустройство по Астафьеву архаично и традиционно, оно родственно гоголевскому мирозданию, где и Киев, и Полтава, и Миргород, и Сорочинцы, и Петербург – все суть Россия. «Весёлый солдат» (1987–1998) соглашается с Гоголем и полемизирует с ним. Его первая часть начинается с цитаты из Гоголя: «Боже правый! Пусто и страшно становится в Твоём мире». Действие «Весёлого солдата» разворачивается частью на исторически связанной с Украиной, в восприятии Астафьева, Кубани, о которой у писателя давно ещё сложилось противоречивое представление. С одной стороны, это место (Краснодар) первой госпитальной любви Мишки Ерофеева («Звездопад»), и, судя по всему, самого Астафьева. С другой, в письме Астафьева к литературному критику Александру Борщаговскому (1967) находим о Кубани: «Зажравшийся, недружелюбный и вороватый народишко живёт там, у которого хамство и самодовольство в крови, а хохлацкая тупость смешалась с российской и кавказской ограниченностью». Трудно оценить, кому в данном случае «досталось» больше: «хохлам», «кацапам» или (задолго до «Ловли пескарей в Грузии») кавказцам. Здесь же, в «Весёлом солдате», находим описание «пани» Марины, напоминающей предугаданной автором судьбой панночку из гоголевского «Вия»: «…Хозяйка была красива, и красота её не отделялась от распространенной красивости кубанских девиц и дивчин, у которых всё на виду: и яркие очи, и румяное лицо, и брови дугой, и алые губы, и косы до пояса, и звонкий смех, и вздорный характер, и лёгкая, так идущая им глупость, которая годам к тридцати, когда дивчина обратится в жопастую, одышливую «титку», вызреет или взреет в тупость, грубую неприязнь ко всем, прежде всего к своему мужу» (Т.13, с.65).
В романтически мистическом «Вие» панночка, обратившаяся в ведьму, несёт героям вред. Но этот восходящий и к гоголевским «Мёртвым душам» образ (красавица-блондинка, которую Чичиков «встретил на дороге, ехавши от Ноздрева»), включает в себя и адские потенции, возможность «обращения» в персонажа из иного смыслового ряда. Чичиков предвидит в ней будущую заурядность: «Она теперь, как дитя, всё в ней просто, она скажет, что ей вздумается, засмеётся, где захочет засмеяться. Из неё все можно сделать, она может быть чудо, а может выйти и дрянь». Вероятно, астафьевская «чудо-дивчина», с большой долей вероятности обращающаяся в вульгарную «титку», тоже оказывается одним из ликов-символов и Украины, и всей России. И это тоже повод для обвинений Астафьева в разного рода необоснованных «фобий».
Всякое сравнение, в том числе и историко-литературные параллели, как известно, хромают. Но, вероятно, тревога Достоевского по поводу перспектив укоренения в России человеческого типа, заключенного в образе Петра Верховенского, тоже считалась некоторыми из его современников излишней, если не вредной, «фобией». Так, «проницательный читатель» «Бесов» Пётр Ткачёв увидел в их авторе прежде всего «болезненное настроение ума» и «двойственность внутреннего мира» писателя.
Изобилие садов Ольвии, где разворачивается экспозиция «Обертона» (1996), возвращает восприятие Украины к исходному образу края как иной части астафьевской России – изобильной, с мягким климатом, с добродушными «хохлушками» – («райское местечко»). Но экспозиция повести выглядит контрастной по отношению к последующим её частям, действие которых сопряжено с бандеровскими насилиями, убийствами, другими проявлениями тёмных сил. Характерная деталь: судьбу бывших русских невольниц, олицетворённых в образе Изабеллы, варварски решают в повести бандеровцы, под предлогом борьбы за «самостийность», уничтожающие всё, что призвано возродить Украину в качестве идиллической страны. Астафьевская Изабелла выглядит родственной блоковской Катьке не столько по роду вынужденных «занятий», сколько по функции в композиции произведений. Она выступает символом униженной и вопиющей о справедливом возмездии России.
Не менее важной видится и деталь иная: рядом с овеянным романтикой античности «благословенным райгородком» Ольвией в повести расположен совхоз «Победа». Его (вместе с жителями) сожгли расползшиеся «по углам оборотни лесные». Судьба совхоза «Победа» (благодаря его знаковому именованию) оказывается прозрачным намёком на судьбы Украины и России 1990-х годов. В написанной в 90-е годы повести Астафьев не только изображает судьбу бандеровщины 1940–1950-х годов, но прозревает и грядущие испытания.
* * *
Итак, правомерен и обоснован вывод, что Украина в прозе Виктора Астафьева – сложный, противоречивый метагеографический образ, включающий в себя детали ландшафта, характерных персонажей, украинскую речь, интертекстуальные элементы, восходящие к русской и украинской классике. «Фобии», вычленяемые из литературного наследия писателя, представляют собой гиперболически выраженные опасения Астафьева за судьбу и новые испытания России в её современном облике. Он воспринимает историческую Россию традиционно и архаично, «по-гоголевски», но пытается разглядеть и её новые неоднозначные обличья. Украина видится ему, как и Сибирь, органической частью большой русской вселенной. В отличие от родной для прозаика Сибири, лики астафьевской Украины таят в себе противоречивые, в том числе и демонические черты, сущности и смыслы.