Читать, думать, творить
Сергей Подкуйко
Дата публикации: воскресенье, 30 августа 2026 г. | Дата обновления:
Берег вечности
Об авторе
Подкуйко Сергей Васильевич окончил с отличием факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища, редакторское отделение Военно-политической академии имени В.И. Ленина. Работал в редакциях окружных и групповых газет, в разные годы руководил пресс-службами Управления налоговой полиции России по Ленинградской области, строительства кольцевой автодороги вокруг Санкт-Петербурга, Комитета по благоустройству и дорожному хозяйству Санкт-Петербурга, ПАО «Ленэнерго», работал в Росрезерве. Автор сценариев документальных фильмов и книг о предприятиях и людях, с которыми его сводила судьба по совместной работе.
Иллюстрация: сгенерирована ИИ
Отрезанный от путей снабжения, Ленинград уже больше года находился в кольце вражеской осады. Предприятия остро нуждались в топливе и материалах, а население – в продуктах питания. Воздушный мост с Большой землёй, летняя навигация и Дорога жизни по льду Ладожского озера позволяли поддерживать жизнедеятельность города. Но угроза голода оставалась. А это значит, с наступлением холодов по замёрзшему озеру нужно проложить стальную ветку, чтобы пропустить в город скопившиеся на дальних станциях железнодорожные составы с нужными грузами.
Строить «железку» выпало ленинградским метростроевцам: копровики давали две нормы в смену, поторапливая уханьем сваебойного молота работников, готовивших лунки под сваи в метровой толще льда. Это были сплошь женские бригады…
Прижавшийся к скалистому берегу Ладожского озера тёмный сарай с земляным полом, насквозь пронизанный лютыми январскими морозами, забылся в тяжёлом сне. Не спалось только самой молодой работнице метростроевского путьрема Варе Мотыльковой. Открыв глаза, она смотрела, как на грубо сколоченном столе мерцала коптилка. В её сумеречном свете можно было разглядеть мобилизованных на оборонные работы. Это были женщины. Они лежали вповалку на двухъярусных нарах из промерзших досок, не раздеваясь – в шапках-ушанках, фуфайках, толстых ватных штанах.
В бригаде полтора десятка девушек. Всем от восемнадцати до двадцати лет. В углу спала Соня Сергеева, которую за природную силу нарекли Кувалдой. Когда девушка грузно поворачивалась на жёстком дощатом ложе, она на мгновение затихала, а затем громко вздыхала и похрапывала во сне – «наигралась» на ледовой трассе костыльным молотком, точно циркач на арене, устала, выполнив две нормы.
Бригадир Тося Кукушкина, или, как её ласково называли меж собой девушки, Кукушечка, мирно посапывала рядом, одна рука по-детски подложена под щеку, на лоб упал локон светло-русых волос. Тосе всего восемнадцать. Но девушки в бригаде безоговорочно слушались её и понимали, как говорят, с полуслова. У печки-бочки хозяйничала Ната Ипатова. Она сегодня дневальная. Подбросила дров в ненасытную утробу железной печки и легла отдыхать. Сырые брёвна недовольно зашипели, а потом по березовым поленьям побежали яркие огоньки пламени. Прежде, чем снова уснуть, Ната поколдовала у выставленных на просушку валенок, поставив поближе к теплу те, что были в дальнем ряду. Следуя неписаному правилу, ближе других к печке стояли валенки Сони Кувалды. С ними была связана целая история.
Как-то поздно вечером девушек разбудили мужские голоса.
– Здравствуйте, дорогие женщины!
– Фёдор Ильич, что же ты к нам завалился в такую позднятину?
В бригаде нередко случалось – едва уснёшь, как прибегает связной с приказанием: надо разгружать платформы с материалами или срочные работы на трассе. Работницы, чтобы не мешкать со сборами, засыпали порой с лопатами под боком и даже с ломами. Лом считался в дефиците: в нём проделывалась дырка для веревки – чтобы в лунку не нырнул. Эту верёвку на ночь наматывали вокруг запястья, да так и спали. А по первой команде снова – на ветер, на стужу…
– Неужели аврал? – воскликнула бригадир Кукушечка, слезая с верхнего настила нар.
– Хуже, – засмеялся начальник путьрема Антипов, разглаживая свои усы.
– Ну, коли так, выкладывай, зачем пришёл, спать не даёшь.
– Не волнуйтесь, девоньки. Пришли по очень важному делу. Нужно подписаться на государственный заем. Что вы на это скажете?
Девчата на нарах притихли, точно перед грозой.
– На сколько будешь агитировать? – нарушила молчание Тося. – Наверное, на два заработка замахнётесь?
– Нет, на один.
– Коли так, пиши меня первую.
– Сколько у тебя заработок? – осведомился Антипов, доставая из кармана свёрнутый в трубочку лист и карандаш. – Говори без утайки.
– Что я, урка, чтобы утаивать? – возмутилась бригадир. – Пиши двести. Больше по нарядам не проходило.
Антипов склонился над подписным листом и в нужной графе вывел её фамилию.
– Кто следующий?
– Лида, Маша! – стала взывать к подругам Тося, подняв взор на верхние нары.
– Да мы уже разделись. Нагишом спускаться, что ли? – пытались схитрить девушки, хотя все ложились спать одетыми.
– Ради дела мы отвернёмся, – не растерялся Антипов.
– Нашли время, когда приходить. Пришли бы засветло, тогда другое дело.
– Давайте, девчата, подписывайтесь, а то нас потянут к замполиту, стыдить будут, мол, даже девчат сагитировать не сумели, – Антипова поддержало пришедшее с ним мужское начальство путьрема.
– Как заём, так подпишись, а как валенок – так нету, ходи в резиновых, – недовольно пробурчала Соня Кувалда, демонстрируя начальству истоптанные, с отвалившейся подошвой сапоги.
– Соня, получишь валенки в первую очередь, как только привезут. Клянусь всеми святыми.
– Ну, смотри, при всех сказано, - надвинулась на Антипова Кувалда.
За Соней, хотя и не очень охотно, потянулись расписываться в подписном листе другие девчата.
Через неделю Антипов, улыбаясь в пышные усы, торжественно вручил Соне новенькую пару валенок. Девчата их тут же стали примерять. За внушительный размер окрестили беспримерным – нога любой из девушек, нырнув в голенище валяной из овчины обуви, тонула, словно в бездне. А Кувалде они пришлись в самый раз. И возле печки-бочки её валенки занимали самое почётное и видное место.
Вспоминая эту историю, Варя Мотылькова улыбнулась. А за стенами сарая лютовала зима 1943 года.
Январь мёл по ладожскому льду колючей метелью. Скованное ледовым панцирем озеро казалось бесконечным. Выстуженная ветрами и вымороженная трескучими морозами пустыня протянулась на многие километры. Вдоль торосов дымились снежные сугробы. Ничего живого. Только ветер и холод.
Это был единственный путь, позволявший поддерживать связь блокированного Ленинграда с Большой землёй. По расчищенным от торосов ниткам ледовой трассы шли машины с продуктами. Четыре тысячи полуторок работали на Дороге жизни. Опасность таилась на каждом отрезке тридцатикилометровой трассы – после войны подсчитают: тысяча машин упокоилась в тёмных водах озера. На рысях двигалась конница. Пересекали Ладогу пехотинцы. Визг пил, стук топоров, уханье копров нарушали ледяное безмолвие: то бригады метростроевцев вышли на строительство свайно-ледовой железнодорожной переправы. Впереди строителей темнели женские фигурки – девушки ломами и кувалдами крошили лёд, проделывали лунки под сваи.
Варя Мотылькова попала на Ладогу из блокадного Ленинграда. В здании на Большой Московской улице, где перед войной располагалось одно из строительств метростроя, вчерашние работники подземки организовали набор на работы в прифронтовой полосе. Варя пристроилась в очередь за мужчиной в чёрном пальто, тяжело опиравшемся на костыль.
– Инвалидов не берём, – несмотря на просьбы мужчины в пальто, отрезал главный из метростроевцев. – И детей тоже, – продолжил он, глядя на Варю.
– Моя фамилия Мотылькова, – нашлась девочка-подросток. – Выше ростом я не буду. А в городе останусь – умру, как все мои родные.
– Эх, Мотылёк, Мотылёк, лет-то тебе сколько?
– Шестнадцать… скоро будет, – опустив голову, произнесла она.
– Вот видишь, и по возрасту не подходишь. Следующий!
– Дяденька, мне надо быть на передовой, – Варя взглянула метростроевскому начальнику прямо в лицо, плохо скрывая решительное отчаяние, возникающее даже у слабого, обессиленного человека, когда он сталкивается с несправедливостью или людским равнодушием. – Хочу мстить фашистам за смерть отца, мамы и моего маленького брата.
– Ну что мне делать с тобой, Мотылёк? Ладно, возьмем тебя. Только знай: работа у нас трудная, не всякий мужчина выдержит.
Когда Варю Мотылькову вместе с вновь прибывшими из Ленинграда женщинами зачислили в бригаду, начальник путьрема Фёдор Антипов произнёс в сердцах:
– Вот так пополнение. Не знаешь теперь, как вести себя! Вместо работников прислали какой-то детский сад. Всё, план полетит в тартарары?
Перед выходом на трассу, как положено, выдали всем обмундирование: мужское бельё необъятных размеров, ватники и валенки. Валенки на складе были только 42 размера. Маленькая, хрупкая Мотылькова по команде «направо» и «налево» лихо повернулась в неподвижно застывших валенках. Девушки из бригады дружно засмеялись.
По ночам озеро вздыхало. Гулкий треск разносился окрест, казалось, кто-то огромный поворачивается под метровой толщей льда, пытаясь разломать тяжёлый панцирь на части. В образовавшихся полыньях темнела вода. В довоенную пору ни одна душа, ни одна нога не беспокоила коварную, непредсказуемую ночную Ладогу. Да страшно там просто! Храбрый человек и тот думу трижды вокруг головы обернёт, на обманный ладожский лёд в ночи не ступит.
Но пришла война. Каждый вечер, лишь сумерки навалятся на берег, окутают тёмным маскировочным крылом лес и убогие жилища мобилизованных, женские бригады выдвигались на работы. Днём вражеские самолеты досаждали обстрелами и бомбёжками. Поэтому строили свайно-ледовую переправу в основном по ночам.
Бледный электрический свет, задев часть их дощатого сарая, освещал пологий берег. Больше ничего. Густая темень окаймляла безбрежный мир вокруг. Миновав полоску света, девчата отправились на озеро. Топать к свайной переправе приходилось по ледовой пустыне километров пятнадцать. На тридцатиградусном морозе не то что идти, дышать было трудом чудовищным и непосильным. Работницы шли гуськом, держась за натянутую веревку, пряча лица от обжигающего ветра и с усилием преодолевая дымящиеся снежные сугробы. Варя плелась в самом конце, еле передвигая ноги, рискуя потеряться в этом бесконечно холодном, вымороженном, выстуженном ветрами пространстве. Да и откуда было взяться силам?! За долгую блокадную зиму она сытно поела лишь однажды, когда новобранцев покормили кашей на Финляндском вокзале перед отправкой.
Добравшись до железнодорожной эстакады, женщины принимались за работу. Сложнее и труднее всего – продолбить во льду лунку под сваю. Но многие девушки наловчились быстро всё делать. Соня Кувалда всегда двойную норму выполняла. Лунки у неё продвигались быстро – только успевай выгребать куски льда. После работы раздатчик в столовой торжественно объявлял: «Соня, тебе, как стахановке, пятьдесят граммов спирта полагается. А остальным девчатам только по тридцать шесть – для сугреву или растираний».
Пятнадцатилетней Варе, обессиленной долгим недоеданием, главные инструменты – лом и кувалду – никто не стал доверять, да и не сдюжить ей ни с железным ломом, ни с молотом. Но тут-то и начались её неприятности. В валенках не по размеру, в ватнике, перепоясанном солдатским ремнём, Варя молча наблюдала за работницами. Одежда с чужого плеча и бумажные рукавицы не спасали от холода. Девушка чувствовала, что замерзает.
– Давай, выгребай крошево! – услышала она громкий окрик Сони Сергеевой.
Варя сделала шаг в направлении, где играла костыльным молотом Кувалда, и не смогла оторвать примерзшие к калёному льду валенки. Она дернулась что было сил, и буквально выпала на лед босыми ногами, продвинулась к лунке, легла на живот и с метровой глубины начала извлекать куски льда. Негнущиеся рукавицы мешали работе. Чтобы быстрее сделать эту проклятую лунку, она сняла бесполезные рукавицы и уже голыми руками стала чистить от ледяного крошева углубление.
Удивительно, но после такого приключения Варя не заболела. Только с тех пор у неё на ладонях появились кровавые мозоли и больше не выводились.
Трудно пришлось на строительстве переправы городской девочке, мечтавшей стать пианисткой и никогда до этого не знавшей тяжёлой работы. Да ещё в таких условиях: вокруг всё ледяное – озеро, одежда, верёвки и даже звеневшие от холода ломы. Варя чувствовала себя беспомощной, растерянной. Бригада не обращала на неё внимания: женщины проклятый лед всё долбят, долбят, долбят… Работа тяжёлая, изнуряющая. От безысходности она садилась на снег и не двигалась, словно истукан, сил не оставалось даже на то, чтобы проронить слово. В отчаянии Варя плакала. От слёз ресницы смерзались. Бригадир Кукушечка, всего-то на три года старше Мотыльковой, подойдёт и, жалея по-матерински, поднимет со льда, прижмет к себе: «Милая ты моя! Потерпи. Так надо. Победим, тогда не только ты, все мы вволю наревёмся от радости. А сейчас – за работу. Слышишь, следом копровые бригады сваи бьют. За ними железнодорожники рельсы прокладывают. А мы впереди всех идём. Не смотри, что женщины. Мы должны быть твёрже льда и крепче металла». Скажет так, и откуда вдруг берутся силы. Варя принималась обрабатывать очередную лунку.
На главном ходу прямая, как стрела, железная дорога по льду Ладожского озера продвигалась быстро. Но к середине января метростроевское начальство, одетое на военный лад – подогнанные по фигуре тёплые тулупы, блестящие шитые сапоги, скрипящие по ранту – зачастило на стройку. Прямо на капоте эмки разворачивали карты, чертежи, что-то горячо обсуждали. До работников долетали обрывки фраз о поставках тысяч шпал и километрах рельсов… После летучих совещаний начальники путьремов требовали от бригадиров участия в соревновании двухсотых, перевыполнения суточных норм каждым работником в два раза, хотя ломы и так вонзались со звоном в ладожский лёд на пределе возможностей. Строители магистрали хорошо понимали – Ленинград нуждается в увеличении поставок продуктов и грузов с Большой земли. На трассе повели наступление широким фронтом: перешли на круглосуточный режим работы. Усилился и обстрел стройки фашистами. Артиллерийские налёты и бомбардировки стали нормой.
Воздушной тревоге предшествовал низкий, с перекатами, рокот вражеских бомбардировщиков: «у-у-у» доносилось с оловянно-тусклого неба. Заунывный, плотный звук фашистских стервятников легко рифмовались со словами: «Везу! Везу! Везу!», ставшими началом бесхитростного стишка, сочиненного работниками фронтовой Ладоги. Когда из снежных укрытий начинала доноситься скороговорка зенитной артиллерии, мобилизованные, в такт залпам, произносили: «Кому? Кому? Кому?». Прорвавшиеся через заслон ПВО стервятники сбрасывали бомбы, а упавшие на лёд люди при каждом взрыве беззвучно шептали: «Вам! Вам! Вам!».
– Смотрите, смотрите, девочки, какие-то брёвна летят! – взглянув вслед вражескому бомбардировщику, громко произнесла Варя.
В первое мгновение действительно казалось, что на лёд летят сваи или шпалы разбомблённой переправы. Но на этот раз стервятник сбросил плотные кассеты, начинённые маленькими прыгающими минами-«лягушками». Раскрывшись в воздухе, кассеты просыпали на землю свой смертоносный груз: расчёт фашистов на этот раз был прост – увидев мины, работники переправы ринутся в разные стороны, заденут мины, которые при нажатии на них подпрыгнут вверх и поразят большое количество людей. Пока девушки разглядывали чёртовы «лягушки», ударила вражеская дальнобойная артиллерия.
Проходившие рядом пехотинцы попадали на лёд. Один из них бросился к заметавшейся от страха Мотыльковой, свалил её и, защищая от опасности, накрыл собой.
Безмолвие озера расколол грохот взрывов, огненные конусы вырвались из ледовой толщи, снесли часть построенной переправы, осыпали осколками льда застывших в нелепых позах людей.
– Эх, сестрёнка, – после артналёта произнёс боец с веснушчатым лицом и голубыми глазами. – Рано тебе на передовой служить. Вместо того, чтобы спрятаться, носит тебя по открытому льду. Так только за смертью гоняются!
– Не думайте, что я легкомысленная. Я колбасников не боюсь. Вот, – дерзко возразила Варя.
Вечером на берегу озера, возле деревянного барака, в котором жили девушки из метростроевской бригады, было многолюдно: шло построение стрелковой роты. Звучали команды. В конце командир громко произнес: «Далеко не расходиться. Через два часа выступаем!»
Она не ошиблась! Варя ещё не верила в это, но было ясно: она не ошиблась. Они снова встретились с бойцами, с которыми попали под артобстрел на переправе. Вон девчонки из бригады уже знакомятся с солдатами. Потом будут переписываться, вспоминать события на переправе, январский вечер. Варя подумала: хорошо бы встретить бойца, защитившего её, а то некрасиво получилось как-то, ответила ему очень смело и жёстко. Но в сплошной темени вечера ей было не разглядеть лиц солдат. Вскоре берег опустел. Лишь слышно было, как смеялись парочки. Бойцы, приобняв девчат, пытались уединиться, спрятаться за стволами вековых сосен.
Вечер холодный, военный. Шаги за спиной. Скрип сапог по снегу. И вдруг голос:
– Вот так встреча!
Слова, прозвучавшие так неожиданно, явно были адресованы ей.
– Цела, невредима, сестрёнка? – как показалось Варе, преувеличенно серьёзно произнес боец, но при этом озорно сверкнули его голубые глаза.
Варя внимательно посмотрела на своего спасителя. Ему было лет восемнадцать-девятнадцать, коренастый, с пепельно-золотистыми волосами, выбивавшимися из-под шапки, с ясными, как бездонное озеро, голубыми глазами и смешными веснушками на лице. Он широко улыбался ей, точно старой знакомой.
По берегу гулял морозный ветер, дым из труб поднимался над убогими жилищами мобилизованных, закручивался причудливыми кольцами.
– Но я не знаю, кто вы.
– Кто я? Я – защитник девочек-подростков, случайно оказавшихся на Ладоге. – Боец тотчас протянул руку, глядя на худенькую девчушку в сером ватнике с чужого плеча, произнёс:
– Иван Першин, боец стрелковой роты Ленинградского фронта.
– Ошибаетесь, товарищ солдат, я не какой-то там подросток, а Варя Мотылькова – строитель переправы, боевая единица метростроевской бригады, – ответила она на рукопожатие. – Хочу сказать, что до войны училась в музыкальной школе. Мечтала стать пианисткой. Принимала участие в концертах. Даже городских.
Они пошли вдоль берега, вспоминая, как любили толкаться во всегдашней толчее Невского проспекта. Людская река уносила кого на лекцию в вуз, кого на концерт, кого на работу, а Варя после занятий в школе торопилась во Дворец пионеров на музыкальные занятия. Ни с чем не сравнимой была жизнь в их любимом Ленинграде. А потом пришёл враг и попытался задушить город в тисках блокады. Самой страшной была зима сорок второго года, когда смерть безжалостно косила людей. Из всей семьи удалось выжить только Варе.
Порыв ветра хотел разъединить их. Боец взял девушку под руку и зашагал рядом с ней. Варя быстро, как говорят музыканты, попала в такт его широкого шага, с упругим и чётким ритмом. Потом взяла его руку и взмахнула, как дирижер в оркестре, представив, что руководит музыкантами, исполняющими произведение её любимого композитора – Бетховена. В свете редких фонарей полетел снег. Он сыпал с неба. Варя освободила свою руку и закружилась в медленном танце. Она кружилась в хороводе снежинок и, казалось, сама превратилась в волшебную посланницу небес, воздушную и чистую. Как красива была в тот миг девушка в ватнике, перепоясанная солдатским ремнем и обутая в неуклюжие, стоптанные валенки, кружившаяся в сказочном танце на ладожском берегу, взмахивая руками в бумажных рукавицах в такт ожившей в её душе бессмертной мелодии «Лунной сонаты».
Першин зачарованно смотрел на девушку, а потом подхватил её и стал кружить. Сыпавший с неба снег таял на их счастливых лицах. Варя, прижавшись к нему, сказала:
– Когда война закончится, мы обязательно встретимся! В пору белых ночей будем гулять по широким ленинградским проспектам и танцевать на набережных Невы.
– Ну какой из меня танцор! Все предки заводские, больше по токарному делу, а в жизни неловкие. Вот и я не умею порхать в танце.
Варя громко засмеялась, откинув назад голову так, что шапка-ушанка чуть было не свалилась в снег.
– А я маленькая ещё была, подойду к гардеробу, достану мамины парадные туфли с высокими каблучками-«гвоздиками» и кружусь, кружусь перед аквариумом, представляя себя артисткой на сцене, а главным зрителем была золотая рыбка…
Варя неожиданно умолкла и сильнее прильнула к солдату. Тонкие морщинки на её юном лице выдавали память горьких минут. Глухим голосом произнесла:
– В январе сорок второго, когда совсем перестали подавать тепло, холод проник в квартиру. Вода в аквариуме замёрзла, намертво сковав золотую рыбку. С немым укором смотрела любимица семьи на людей своими огромными очами. Глядя на погибшую от холода рыбку, почему-то верилось, что с наступлением тепла, когда солнечные лучи заглянут в окно, она расправит свой хвост, взмахнет плавниками. Всё вокруг сразу переменится к лучшему. Но когда от голода умирал брат, раскрошила ножом лед и сварила ему рыбную похлёбку. Только это не спасло брата от смерти…
После паузы Варя продолжила:
– Нас учили на произведениях композиторов классической музыки, которые жили, творили, будучи гражданами Германии. Бах, Вагнер, Мендельсон… Моим любимым произведением была «Лунная соната» Бетховена.
– Теперь к немцам у меня особое отношение! Смотри, что фашисты с твоими руками сделали: они все изранены, в кровавых мозолях, а душа заполнена страхом смерти, страданиями.
– Стряхнём мы с нашей земли извергов. И вновь люди захотят великой музыки, любви. И при чём тут национальность гения? Гении всегда будут выше национальных предрассудков, горя и страданий, будут воспевать чувства сильные и светлые…
– Пусть будет так, – говорил горячо солдат, бережно держа руку девушки с кровавыми мозолями и ссадинами. – Только фашистские палачи не уйдут от расплаты. А когда война закончится, вернётся радость в дома людей, мы встретимся, и ты исполнишь свои любимые произведения. И обязательно «Лунную сонату». Договорились?
– Обязательно исполню твоё желание.
– Мотылькова, пора спать, – громко позвала дневальная.
На том они простились.
Очередной порыв ветра разъединил их, обдав студёным холодом. Боец исчёз в ранней темноте зимнего вечера, махнув на прощание рукой.
…Варя не спала. Из губ её чуть было не сорвалось громкое: «Девочки, у меня сегодня день рождения и я, кажется, влюбилась!»
После работы Варя не любила сразу возвращаться в дощатый сарай. По вечерам дневальная раздавала письма. Кому приходили весточки из дома, но больше в бригаде девушки переписывались со знакомыми солдатами. Варе никто писем не писал.
И надо же такому случиться, не успела она переступить порог, как Ната Ипатова громко объявила: «Мотылькова, тебе письмо! Давай, пляши».
Письмо было солдатское. Варя развернула бумажный треугольник, и у неё поплыло перед глазами.
«Здравствуй, дорогая Сестрёнка! – писал ей солдат. – Варя, я теперь всегда так буду называть тебя…»
Девушка как эхо повторяла каждое слово короткого солдатского письма с той радостью, с какой в шестнадцать лет, среди бескрайней ледовой равнины, где, казалось, жизнь остановилась, замёрзла навсегда, вдруг запульсировала маленькая живая точка, дающая начало новой надежде, новой любви.
…Вражеские бомбардировщики появились внезапно, лишь чуть забрезжил рассвет. Эскадрилья направлялась бомбить ледовую дорогу. В круглых крепостях изо льда, располагавшихся на поверхности застывшего озера, заработали наши зенитные установки. Один стервятник отвалил от общего строя.
Везу! Везу! Везу!
Кому? Кому? Кому?..
Послышался тупой свист пикирующего самолёта, сбрасывающего бомбу. В следующее мгновение небо упало на землю, ударилось о грязные заснеженные комья и разорвалось вместе со щепками деревянного сарая.
– Варю Мотылькову убило! – отчаянно кричала Соня Сергеева, оставляя своими беспримерными валенками огромные чёрные следы на снегу.
Крик шарахнулся вдоль берега и замер среди бескрайней ледовой равнины. Всюду снег. Повсюду белизна. Только на месте сарая остались догорать чёрные бревна.
В тот день стало известно, что наши войска взяли Синявинские высоты. В «торфяном аду» полегло бойцов великое множество. Цена за победу была выложена огромная. Тяжело было смотреть на страшную картину, на траншеи, заваленные трупами солдат. Среди погибших был пехотинец с пепельно-золотистыми волосами, выбивавшимися из-под шапки. Он лежал с открытым ртом, точно в последнем порыве призывал товарищей идти в атаку, а в руках крепко сжимал автомат, направленный в сторону врага. Если бы кто проверил его документы, то в нагрудном кармане обнаружил треугольник неотправленного письма. Торопливым почерком боец писал: «Любимая Сестрёнка Варя, завтра идём в бой. Мне совсем не страшно умереть в сражении. А вот тебя поцеловать было страшно. Я ведь ещё ни разу не целовался…»
Ценой многих солдатских жизней и будет прорвана блокада на участке, который фашисты считали неприступным. В узком горлышке отвоёванной земли строители ледовой трассы – метростроевцы – в рекордно короткие сроки проложат прямо по снежному насту и замёрзшим болотам настоящую железную дорогу. По ней в Ленинград пойдут поезда… И назовут эту стальную ветку – Дорогой победы!
…Ладога особенно красива в пору белых ночей, когда солнце на мгновение прячется за кронами деревьев, а потом огромный раскалённый диск взмывает над вековыми соснами, давая начало новому дню. Искрящиеся под первыми лучами солнца волны накатывают на берег и, прежде чем разбиться о камни, произносят шёпотом: «Вот и встретились! Вот и встретились!..» Горят под солнечными лучами золочёные звезды на гранитных памятниках героям Ладоги, на одном из которых выбито имя Вари Мотыльковой. Это её, совсем юную, благодарит суровое озеро за подвиг. Чтобы набраться сил для нового витка, волны убегают в озеро, в устье Невы, к началу Синявинских высот, где нашёл вечный покой боец Иван Першин, накатывают на берег и в их шуме можно услышать: «Вот и встретились! Вот и встретились!..»
Наши павшие, словно живые, остаются с нами навсегда. Как хотелось верить, что Варя Мотылькова и Ваня Першин выжили в той страшной войне. Вместе идут вдоль берега, крепко взявшись за руки, неотрывно смотрят в высокое, вымытое частыми дождями голубое северное небо, по которому, словно лебеди, плывут лёгкие белые облака. Скалистые берега озера и глубокие топи охраняют их покой.
Ладога особенно красива в пору белых ночей. Волны озера, точно вечная память, накатывают одна за другой. И на том берегу вечности встречаются живые и павшие. А когда по минутам, по каплям тает короткая летняя ночь, в этой тиши можно услышать трагическую и скорбную мелодию, напоминающую «Лунную сонату» – печальный гимн несбывшейся любви.
К о н е ц