Читать, думать, творить

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Главная → Новая книга → Владимир Ераносян → Чёрная крепость

 

Новая книга

Чёрная крепость

Исторический роман

 

Дата публикации: среда, 8 сентября 2026 г. | Дата обновления:

 

Об авторе

Ераносян Владимир Максимович родился 19 февраля 1970 года в Батайск Ростовской области. Окончил школу с золотой медалью, факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища, отделение социологии военно-педагогического факультета Военного университета Минобороны РФ.

Офицерскую службу в качестве военного журналиста начинал на Черноморском флоте. В 2003–2009 годах занимался преподавательской деятельностью на кафедре журналистики Военном университете Минобороны РФ. В 2003 году защитил диссертацию по этноконфессиональной конфликтологии.

Признанный эксперт в области информационной безопасности, религиозной составляющей информационных угроз национальной безопасности, теологии, истории формирования Руси, языческого пантеона Греции и доисламских верований империи Ахеменидов.

Начиная с 1995 года им написано и издано 15 романов в жанрах детектива, криминального триллера, исторического боевика. Среди известных его произведений – «Крёстная мать», «Акула шоу‑бизнеса», «Фронтмен» и другие. В 2025 году в издательстве АСТ вышел роман «Инсургент», написанный под впечатлением военного мятежа ЧВК «Вагнер» об участии частных военных компаний в современных конфликтах. В 2026 году в издательстве «Вече» вышел криминально-психологический триллер «Штурмовик», посвящённый героической гвардейской 810-й бригаде морской пехоты Черноморского флота.

Член Союза писателей России и Союза журналистов России, кандидат политических наук.

 

Все романы автора в бумажной версии можно приобрести на маркетплейсах. Вы можете обратиться к автору с вопросом о приобретении книг с его автографом и другими пожеланиями, а также написать отклик на прочитанный роман лично автору или для опубликования на сайте. Почта для переписки с автором: author@predlog.su

 

О г л а в л е н и е

 

 

 

 

Глава 1. Нож

1876 год, Западная Армения, город Шапин-Карахисар

Это невозможно было описать словами. В глаза четырёх соседских мальчуганов в буквальном смысле отпечатался ужас – они увидели, как в руках одиннадцатилетнего Андраника сверкнуло лезвие ножа.

Это было крупное лезвие – таким ножом вспарывали животы барашкам и разделывали туши на шкуры.

Впечатление, произведённое маленьким Андро, как называла Андраника его старшая сестра, изумило не только её. Оно подействовало на сорвиголов, кичащихся своей неустрашимостью, как рычащая волчья пасть действует на не успевшего зарядить кремневое ружье непутевого охотника. Они впали в ступор, оказавшись перед лицом маленького, но не по годам свирепого хищника.

На улице было пусто, так что некому будет упрекнуть мальчишек в трусости. Они разбежались в мгновение ока! А ведь лидер этой ватаги, четырнадцатилетний Ваган, прослыл отъявленным малолетним преступником, уже успевшим побывать в жандармском участке.

Назели стала свидетельницей несостоявшейся расправы, и теперь она смотрела на младшего брата по-другому. В её глазах он в одночасье повзрослел. Как неожиданно…

Чудесным образом маленький Андраник преобразился из наивного мальчугана, то и дело достававшего глупыми вопросами, в сказочного героя.

Взяв брата за руку, она потащила его домой. Но не силком. Их дом находился с другой стороны скалы, на которой возвышалась древняя византийская крепость, впоследствии превращённая сельджуками в свой форпост.

Назели на удивление не вредничала и не дергала запястье мальчика, как обычно, нарочито проявляя взрослую заботу. Она держала ладонь брата совершенно по-другому. Не как старшая сестра, заменившая ему маму. А как благодарная девушка, за чью якобы «поруганную» честь заступился тот, от которого можно было ждать лишь очередной глупый вопрос про какую-нибудь корову, лошадку или козлика, заблудившегося на горной тропинке. Да, чего угодно, но не мужского поступка!

– Ты что и впрямь собирался их зарезать? – теперь вопросы сыпались из неё. И любопытству сестры не было предела.

Андро словно отыгрывался на её доселе пренебрежительном отношении к его любознательности. Он шёл молча, и даже высвободил свою руку, чтобы поправить спрятанный за пояс и скрытый жилеткой-елаком с прорезями для рукавов увесистый нож. Жилетку он донашивал за сестрой – в неё влезли бы и два Андраника, ведь красавица Назели ростом и статью сформировалась в покойную маму. В этой жилетке можно было спрятать целое ружьё.

– Отвечай, ты что и взаправду мог бы его зарезать?! Не ответишь – я расскажу отцу!

Андро молчал, смакуя свой новый статус. Оказывается, он не так уж нетерпелив. Он словно изучал себя под воздействием новых обстоятельств, хотя так много хотелось спросить у сестры. Например, как она оказалась на этой улочке с противоположной стороны крепостной стены, что свисала над городом со скалистых утесов. И ещё много чего хотелось узнать, но как же сладостно ощущать себя героем и носителем какой-то тайны!

– Ах так! Ну пеняй на себя! – обозлилась девушка, – Отец тебя по головке не погладит, когда узнает, что ты стащил из хлева его нож! Я знаю, где он его прятал. Он прятал его под бурдюком, чтобы турки не обвинили в хранении оружия! Выходит, ты мог накликать на всех нас беду!

Андро вдруг остановился. О чём-то с тревогой подумал. И, наконец, спросил, вернувшись в свое обычное состояние любопытного мальчугана:

– А почему армянам нельзя защищаться? Чем мы хуже других народов?

– А вот и не сажу! Раз ты мне не отвечаешь, то и я промолчу! – быстро нащупала слабое место братишки хитрющая Назели.

– Хорошо, если я отвечу тебе, ты расскажешь? – с мольбой поглядел на сестру Андро.

Обещаю. – захлопала глазами Назели. – Ты бы его убил?

– Да, – честно ответил Андро.

– За что? – спросила сестра, приподняв брови от изумления.

– Он назвал тебя фахишой – турецкой подстилкой. Я бы убил его, если бы он не унёс ноги.

– Глупыш! Это же он от злости! – рассмеялась тринадцатилетняя Назели, обнажив стройный ряд сверкающих белых зубов. Её родинка над губой прыгала в такт её заразительному смеху. – Этот глупец просто влюблён в меня по уши. И злится, что я от него нос ворочу. Как же ты недогадлив, братишка! Так бы и убил моего ухажера! Просто он хулиган, и его словарный запас скуден, как и хижина, в которой он живёт со своей матерю тётей Астхик. По-другому он свои мысли и чувства выражать не может. В школу даже не ходит, как мы с тобой. Благо, наш отец понимает, что образование – лучшая защита от турок. Можно стать медицинской сестрой в госпитале и заслужить уважение самого мюдира¹ или даже мутесарифа²!

Она заливалась смехом всю дорогу. А Андро было не до смеха, сестра ведь не шутила, когда говорила, что расскажет отцу об украденном ноже.

Причем, сделала она это сразу, как только брат с сестрой переступили порог местами обветшалого, но просторного и чисто убранного жилища гончара.

Отец как всегда в поте лица трудился в мастерской, оборудованной в хлеву. Назели мигом рассказала папе о происшествии и отправилась во дворик как ни в чём не бывало плести свои корзины из виноградной лозы.

Андро стоял перед отцом, виновато понурив голову.

Неблагодарная Назели! Она так и не рассказала, почему армянам не разрешается себя защищать. Почему? И почему его отец, знатный в Карахисаре³ слесарь и гончар, не дал отпор тому турку, который разбил все кувшины, обозлившись на заявленную цену в три куруша⁴ за кувшин. Ведь это цена чашки чая или пахлавы в любой кофейне. Выходит, если бы отец потребовал лиру за кувшин, тот турок мог бы его безнаказанно убить?! Неужели его папа – трус…

Андро не знал по какой причине из его глаз хлынули слёзы – то ли от того, что он боялся наказания, то ли оттого, что он вдруг усомнился в храбрости родного отца и в его способности защитить честь семьи.

– Значит, ты взял без спроса нож… – вздохнул и помахал головой, не отвлекаясь от работы Торос. Невзгоды сделали из умельца-ремесленника, натруженные руки которого ловко крутили гончарный круг, успевая формировать из глины горлышко и корпус, истинного философа, всегда готового к очередной напасти. – Чтобы что?

– Отец, я хочу защитить нас всех, – рыдал Андраник. – И я не знаю, почему тот турок разбил твои кувшины. И почему ты не убил его этим ножом.

– Тогда бы у тебя не было не только матери, но и отца. – Торос встал, протёр руки ветошью и протянул свою мозолистую ладонь сыну, чтобы тот вложил в неё украденный нож.

Андро повиновался и вернул нож. Но слезы не переставая лились из его глаз.

– Как умерла моя мама, отец? – выдавил из себя мучающий его не первый год вопрос дрожащим голосом Андраник. – Что с ней сделали турки? Они убили её?

Отец отвернулся. Ком застрял в его горле, и он снова ничего не ответил. Но не ответил не так, как Назели. Она и сама ничего не знала. Он не ответил, потому что хранил какую-то тайну, раскрытие которой могло навредить его детям больше, чем разбитые кувшины или расколотый гончарный круг.

И всё же Торос, положив нож под бурдюк, на старое место, и увидев, что его младший ребенок Андраник попятился к выходу из мастерской, тихо прошептал ему в след:

– Мы зимми⁵, мы не можем свидетельствовать против них в суде. Ни один кадий не принимают наши показания… Таков их закон. Мы чужаки на своей земле. Я не смог уберечь мою ласточку, твою маму. Прости меня, сынок.

Теперь плакал умелец Торос. А маленький Андраник гладил отца по спине, словно взрослым здесь был этот отчаянный сорванец, а не поседевший раньше времени мастер Карахисара…

 

• К оглавлению

 

Глава 2. Турок

Мюдир-глава провинции Сивас отправил амбициозного юзбаши⁶ по имени Мехмет-бей в Карахисар в сопровождении взвода подчиненных ему заптиев ⁷.

Юзбаши здесь уже был, и прошлый его визит ничего хорошего жителям не принёс. Не сулил он ничего хорошего и теперь…

Его узнавали на улицах. Не имея точного представления о перипетиях его биографии, сплетники поговаривали, что бей вернулся на прежнюю должность вследствие наказания за излишнее усердие.

А ведь пять лет назад юзбаши Мехмета отправили в престижный приморский вилайет сразу в качестве мюдира! Тут без «бакшиша»-взятки уж точно не обошлось, а награбил он в армянских деревнях немало – было чем подмаслить даже мутесарифа, управляющего санджаком. Тот, кто собирает подати, и есть истинный богач! Вряд ли до султана дойдёт даже половина этих вечных сборов джизьи⁸ и хараджа⁹…

Мехмет-бею прочили хорошую карьеру в греческом Понте. Но упиваясь властью, новоиспеченный мюдир переборщил в своём подобострастии к султану и собственными руками утопил – правда, по слухам – нескольких греческих бунтовщиков прямо в море на побережье Трапезунда. За это, опять же по слухам, вали¹⁰ понизил Мехмет-бея до прежней должности.

Губернатор провинции хоть и не заигрывал с христианским населением, но всё же опасался усиления беспорядков. Да так их боялся, что демонстративно отправил Мехмет-бея обратно в Сивас и снова в жандармерию. Ну какой из этого палача и садиста управленец?!

«Этот мясник годится в устрашении армян и греков. Но лучше пусть применяет свои методы подальше от Трапезунда, – подумал вали, – а хюкюмет¹¹ и без него обойдется».

После нашумевшего инцидента вали мог отослать зарвавшегося мюдира и в действующую армию. Коль он такой прыткий, там бы пусть и проявлял свою преданную доблесть и героизм, к примеру, в преследовании гайдуков-горцев, этих бородатых федаинов, которые мнят себя освободителями своего народа от османского владычества. Здесь и без него проблем выше головы! Пусть скажет спасибо, что отделался таким лёгким наказанием за греческую утопленницу.

Мехмет-бей, конечно же, расстроился, но виноватым считал не себя, а внутренних врагов империи. Их неблагодарность была, по сути, такой же точно неблагодарностью, которую проявили высокие начальники к его беспрецедентным стараниям по выявлению изменников родины, этих червей на теле империи. Но наказанный мюдир, в силу своего верноподданства и почитания, не винил начальство в крушении своего так отчётливо брезжившего возвышения в административной иерархии. К тому же, Мехмет-бей надеялся, что всё в скором времени вернётся на круги своя, его простят и когда-нибудь наградят по заслугам, ведь даже отправляя в ссылку провожали его как героя. А некоторые из сослуживцев и коллег даже утирали слезу, прощаясь с верным слугой султана.

Юзбаши быстро приобрёл репутацию цепного пса. Он свирепствовал во всех армянских вилайетах и часто сам напрашивался на усиление действовавших против бунтовщиков башибузуков¹².

Прослыв безжалостным убийцей, опирающимся на иррегулярное ополчение, он корчил из себя интеллектуала. И часто подолгу беседовал с подданными, которых пытался учить смирению как единственному способу выживания.

 

…Заптии рассредоточились по Карахисару, присматривая постоялые дворы для расквартирования.

Юзбаши мог здесь задержаться на целую неделю – не спать же у подножия горы или в сельджукской Чёрной крепости. Чтобы подняться до неё, нужно преодолеть целых семьсот ступеней.

Да и нет там провианта, все припасы хитрые армяне прячут в домах. И, конечно, в своих церквях, которые похожи на крепости с маленькими окошками, словно бойницами, и колокольнями, напоминающими смотровые башни.

Местное население в тревоге машинально и резко позапирало калитки, что ни в коей мере не спасло бы их от непрошенных гостей.

Заскрипели тяжёлые засовы. Шуршание в амбарах позволяло предположить, что люди пытаются спрятать мешки с пшеницей, сахаром, кофе и крупой-булгуром подальше от недобрых прожорливых глаз.

Да хоть в землю закапывай на время! А то эти ищейки, именующие себя правоверными и прикрывающими грабёж в личных целях интересами султана, заберут всё, вплоть до семян и сушёных абрикосов, мёда и вина. Выгребут всё подчистую! Не побрезгуют сыром и лепешками прямо из тандыра! Лишат ребёнка сладостей!

Возглавляет грабителей тот самый юзбаши, ненасытный и проницательный, как сатана!

После ухода в прошлый раз этого сыщика со сверлящим взглядом, от которого ничего нельзя было утаить, резко поредели стада овец, а курды-кочевники, ранее редко забредавшие на армянские пастбища, стали делать это с систематической периодичностью.

Курдские наследственные вожди и сардары, включая Бшаре Халила, так бы не обнаглели, если бы пришлый юзбаши не шепнул им на ухо: «Никто не вступится за проклятых армян… Слабого султана Мурада Пятого больше нет, он объявлен сумасшедшим и упрятан в заточение в Чыраган¹². Новый султан Абдул-Хамид Второй не то что свихнувшийся брат, а истинный халиф, который не даст спуска неверным! Особенно восставшим болгарам и сербам, и этим гяурам – армянам и грекам – предателям, которые возлагают свои надежды на англичан и особенно на русского царя!»

Словно и впрямь этот главный жандарм знал что-то такое, о ч ём не догадывались простые смертные, словно был наделён высокими полномочиями казнить или миловать.

Неужто и теперь мутесариф санджака дал своё высочайшее дозволение на новый грабёж армян и греков? Не воплотить ли это губительное для целого народа решение новоиспеченного султана в жизнь приехал сей щеголеватый франт с чёрными усиками, в феске цвета хаки и в начищенных до блеска хромовых сапогах?

Юзбаши снова – и вновь без стука – вошёл в жилище Тороса и сразу проследовал в мастерскую отца одиннадцатилетнего Андраника и тринадцатилетней Назели.

Его телохранители, рослые жандармы-заптии в тёмно-зелёных мундирах остались у забора за калиткой, достав трубки-люли с костяными чубуками и устроив себе перекур перед тем как зайти в жилище. Сам же юзбаши уверенно сказал, что в этом доме ему ничего не грозит, ибо в нём проживает трус…

Андраник заметил непрошенного гостя раньше, чем был обнаружен.

Снова этот противный турок! Отец пресмыкается перед ним и боится его! Надменный капитан из Сиваса в выглаженном кителе стрелял по сторонам своими маленькими раскосыми глазками, словно обладал звериным нюхом.

Втянутыми щеками юзбаши напоминал шакала, чуявшего падаль. Именно это сравнение пришло в голову мальчику, и он подумал, что никакая его отец не безропотная добыча…

Больше всего на свете Андраник хотел огреть злого турка, которого ненавидел весь Карахисар, оглоблей, которая стояла у входа. Но вместо этого Андраник шмыгнул в хлев – универсальную мастерскую гончара и слесаря – и спрятался за арбой, которую отец из-за трудного заказа «шакала из Сиваса» так и не нашёл времени починить. Под днищем повозки стояли корзины. Из них Андро соорудил изгородь и, замерев, глядел теперь меж щелей переплетённой лозы на едва освещённое керосиновой лампой помещение мастерской.

Торос не успел даже обернуться, хоть и услышал какие-то скрипы и шорохи. А следом вошёл тот самый человек с тараканьими усами, маленькими глазками, ястребиным носом и чёрными как смоль кудрями, свисающими из-под военной фески.

– Ты успел сделать то, что требовалось – пятьдесят кувшинов для наших новых подданных, верных султану черкесов, прибывших из страны гяуров? Наш дальновидный новый халиф Абдул-Хамид Второй, занявший по воле милостивого Аллаха османский трон, проявил милосердие и приютил обездоленных мусульман... Их гонят отовсюду, и русский царь, тот на кого вы, армяне, бессмысленно надеетесь, поощряет сербов и болгар, чтобы они тоже неподобающе поступали с переселенцами! – начал он свою политическую тираду без приветствия хозяина дома.

– Добрый день, эфенди¹⁴, – приподнялся с рабочего места Торос и грустно вымолвил, – я трудился день и ночь всю неделю. Мне не хватило времени, эфенди. Там, в углу, сорок четыре кувшина и горшка. Не хватает шести… Я обещаю вам, что доделаю их в течении трёх дней. Или, быть может, если вы соизволите взять вместо них шесть корзин, сплетённых моей дочерью-мастерицей Назели… Я бы смог тогда компенсировать недостачу…

– Гончар, – строго посмотрел на Тороса турок, – ты в силу своей природной армянской глупости и безответственности, кажется, не понимаешь всю серьёзность сложившегося положения! Османская империя испытывает трудности в связи с восстаниями на своих окраинах, и при этом мы даём кров благородным беженцам из районов, охваченных бунтом, мусульманам, столкнувшимся прежде с гонениями русского царя, а теперь и с изгнанием из выделенных им султаном земель в Румелии! Эти достойные мухаджиры из шапсугов и других черкесских племён расселятся теперь под дланью великого и милостивого халифа вдоль границ на бывших землях ненадёжных армян и кичливых греков! В будущем они, в отличие от вас, неверных, будут верой и правдой служить нашему великому султану Абдул-Хамиду, достопочтенная мать которого сама из черкесок. Они станут оплотом империи правоверных! А ты, значит, отказываешься принять участие в святом деле, которое является гражданским долгом любого верноподданного?!

– Я не отказываюсь, эфенди, но руки уже не так тверды и глаза не так зорки. Я занимался только вашим поручением, поверьте мне, паша.

Юзбаши был польщен обращением к нему «паша» и даже довольно потеребил от удовольствия собственный ус. Эти хитрецы умеют льстить. Лесть – признак страха, они должны бояться таких как он. Иначе они выйдут из-под контроля.

«Только страх может удержать в узде этот строптивый народ, склонный к мятежу!» – продолжал размышлять про себя самодовольный турок, прохаживаясь по мастерской Тороса и оценивая скарб на предмет изъятия.

Вдруг он вспомнил наложившую на себя руки жену этого гяура. Отчётливо вспомнил, словно её приведение только что промелькнуло мимо и нырнуло за арбу. Даже звук, напоминающий треск или разрыв платья, он будто бы услышал из угла. Тот самый звук! Но нет, это наваждение. Здесь никого нет, кроме него и старика. И уж точно нет его строптивой второй половинки! Её ведь уже нет на белом свете.

Мысли одна за другой бомбардировали его изворотливый мозг. Женщины этих христиан, пожалуй, неблагодарнее их мужчин! Они горделивы и отвергают чужие порядки, где их могут любить одинаково сильно даже в гареме. Их никогда не удовлетворит статус любимой жены. Они хотят быть единственными и могут трапезничать за одним столом с мужчинами, хозяйничая в селамлике – мужской части дома – с непокрытыми головами и невольно или сознательно соблазняя пришельцев!

Это случилось много лет назад, ещё до его убытия в греческий Понт…

Жена Тороса-слесаря и гончара была из свирепых фурий. Такая же непокорная, как и греческая бестия. Она хотела обвинить в изнасиловании его, человека с безупречной репутацией, истинного патриота! Он всегда страдал из-за этих упрямых христианок! А ведь он выполнял свой долг, не считаясь с угрозами собственной карьере.

Вдруг, глядя на гончара, он отчётливо вспомнил другую свою жертву, и теперь ему показалось, что у жены армянина и той гречанки было одно лицо, хотя особо их лица он не разглядывал.

Мехмет-бей на мгновение забылся. Вот он держит за волосы греческую бунтовщицу, точно они были на одно лицо – армянка и гречанка…

Он мог получить должность высокопоставленного чиновника, возможно даже каймакама, если бы не та проклятая стерва! Излишнее рвение во время подавления бунта греков на побережье сослужило плохую службу. Он немного не рассчитал, и жена греческого каноника была утоплена на глазах арестованного.

Это был всего лишь допрос с пристрастием. Каноник должен был заговорить быстрее, намного быстрее! Пока его жена ещё могла отдышаться. Так что он сам виновен в её смерти! Сам виноват! Сам!

Но как же приятно было садисту смотреть на это обезображенное страхом за свою жену лицо священника, которому не помог его слабый бог…

И какое же наслаждение испытал мюдир, когда держал за шею чертыхающееся тело своей жертвы. Быть может, он и хотел убить гречанку на глазах мужа. Собственноручно казнить. Иначе, он дёрнул бы её за волосы и достал из воды захлебывающуюся предательницу до того, как на поверхности пропали пузыри.

Каноник тогда не выдал сообщников, потому что умер от разрыва сердца. Эти христиане слабы, как и их бог. Их погубит их же сострадание к ближнему.

Воин должен быть выше эмоций! Откуда знать об этом безвольным армянам и грекам?! Их удел подчиняться! Их слава канула в лето, растворилась в пучине истории, когда пришёл тюрок-завоеватель.

Память о величии лучше всего стирается тогда, когда не остаётся поэтов и летописцев, воспевающих славу предков.

Турки – новая раса, каста победителей, смирившая народы, доселе – имперские и горделивые. Нет возврата к прошлому! Ибо будущее – это конь, которого оседлал осман!

– Ты не женился, гончар? – вдруг спросил турок. – Помню тебя без седин. Как-то быстро ты постарел… Всему виной жена? Следить нужно было лучше за ней, поди не гарем! У вас ведь, у христиан, всего по одной жене!

По одной, – глаза Тороса наполнились влагой.

– Я знаю о твоей печали, гончар, – как-то отстранённо вещал турок, словно раздавал советы и нравоучения, которых никто у него не просил. – Никто её не насиловал, а праздничное энтари¹⁵ из шёлка она сама на себе разорвала! Никаких свидетелей насилия не было, ведь так? И ты ничего не видел, тебя ведь не было дома, ты пришёл, когда трагедия уже произошла!

– Я вернулся, когда было поздно. Она захлебнулась кровью у меня на руках, – рыдая, подтвердил Торос.

– Захлебнулась… – повторил слово собеседника садист, словно смакуя значение этого жуткого глагола и вспоминая нечто приятное из собственного прошлого. – Да и кто послушает армянского гяура в хюкюмете? К тому же тебя самого могли обвинить в убийстве жены – ты весь был в её крови и держал оружие убийства. А она не вымолвила ни слова. И только смотрела на ускользающий мир выпученными остекленевшими глазами! Но ты ведь не китаец-стекольщик, а армянский гончар. Твоё дело – платить удвоенный налог, не так ли?! Скажи спасибо, что я готов в этот раз взять твой налог не пиастрами, лирами и курушами, а обработанной тобой глиной, которая ничего не стоит! Не стоит благодарности, хотя разве от вас её дождешься?! Не слышу!

– Спасибо, – тихо молвил гончар.

– Громче! – потребовал турок. – Скажи спасибо, что отменен девширме¹⁶ – налог кровью, и что твоего мальчика не обратили в ислам принудительно и не воспитали из него «капыкулу» – верного слугу Порты и султана. Кажется, у тебя есть сын? Если бы тебя упрятали за решётку за убийство на почве ревности, то твой сын остался бы сиротой. Его бы определили в турецкую или курдскую семью, ты же понимаешь, что никогда не увидел бы сына. У тебя один сын?

– Один сын и одна дочка, – покорно кивнул Торос, подтверждая данные юзбаши, его сердце застучало с тревогой.

– Ты рассказал своим детям, как умерла твоя жена? Рассказал им про нож, которым она перерезала своё горло? Она ведь была не в своём уме, не так ли? – Мехмет-бей снял с головы запотевшую изнутри феску и протёр свою лысину шёлковым платком, экспроприированным на соседней улице.

Он важно расхаживал взад-вперед, произнося заученную версию псевдо-правды:

– Она ведь тогда словно сбрендила! Твоя жена невесть что взяла себе в голову! Решила, что я или кто-то из заптиев, что скрутили ей руки лишь для того, чтобы она себе не навредила, собрался в отсутствие мужа лишить её чести. Зачем было вырываться и хватать нож?! Глупо и рискованно! Её могли пристрелить за нападение на стражей порядка! Ведь ты же понимаешь, что ничего подобного никто из нас не хотел? Не планировал. Что зря она схватила нож и опрометчиво лишила себя жизни вместо того, чтобы до сих пор наслаждаться прекрасным миром в самой веротерпимой империи…

Турок подошёл вплотную и уставился на гончара, словно провоцируя возражение. Но Торос молчал, искоса поглядывая на бурдюк, под которым лежал тот самый нож.

– Ты должен быть благодарен… – не отставал турок, лениво преодолевая сладкое чувство отсутствия всяческого сопротивления, которое ему хотелось продлить словно наслаждение, сопоставимое со сладострастной близостью. Безнаказанность вызывает в звере желание глумления над беззащитным. – Ведь это я справил тебе в канцелярии хюкюмета нужный документ, подтверждённый заключением хэкима-доктора, что твоя сумасшедшая жена оставила наш бренный мир из-за продолжительной болезни желудка. Справка позволила тебе похоронить её на общем погосте и поставить на её могиле хачкар с резным узором. Ты же понимаешь, что это бескорыстное благодеяние соотечественника по империи, хотя от кого я жду благодарности… От армянина! Представителя народа, коему не присуще это человеческое качество, выделяющее человека разумного от ящерицы, которая меняет шкуру, как изменник меняет сюзерена.

Турок отвернулся от Тороса и ухмыльнулся, оценив собственный юмор и проникнутый чувством воинственной силы, смирившей работягу-ремесленника, готового только кивать и поддакивать и не способного дать отпор.

И тут вошла Наземи. В руках она держала латунный поднос со стеклянными армудами, наполненными янтарного цвета горячим чаем.

Отец, я принесла чай тебе и вам, эфенди.

Юзбаши удивился при виде развитой не по годам прелестницы с узкой талией и сформировавшейся женской грудью, которую не мог скрыть короткий жилет из овечьей шерсти.

Назели хотела спасти отца от назойливого турка! Поэтому она и сообразила с чаем…

Почуяв неладное и уловив похотливый взгляд юзбаши, Торос попытался его отвлечь, про себя сокрушаясь и виня неосторожную дочь в её неуместном желании угодить незнакомцу.

– Вон, видите, эфенди, арба с перекошенным колесом, я даже не успел её починить, чтобы хоть что-то заработать на пропитание моих детей… Лепил кувшины. А дочь плела свои корзины.

– Ты что, пытаешься меня разжалобить? – немного смягчив тон, но также требовательно произнёс турок. Он отхлебнул из грушевидной армуды глоток чая, едва не закашлявшись, когда исподлобья разглядывал новую жертву. – Но я готов рассмотреть вопрос замены кувшинов на корзины, если, гнусный старик, они так же хороши, как твоя юная дочь! Если она и впрямь умелица, как ты её нахваливал… Как тебя зовут, прекрасное дитя?

– Меня зовут Назели, – представилась сестра Андраника, не подозревая, какие мысли обуревают турком и делая вид, что пропустила мимо ушей, что её родного отца обозвали «гнусным стариком».

– Покажешь свою работу? – губы юзбаши растянулись в нить, выдав вместо улыбки подобие оскала.

– Так вон, у арбы пара корзин из лозы. Я сама их сплела, меня мама научила… – сестра указала прямо в ту точку, где за корзинами под арбой укрывался Андраник.

– Мама, говоришь, научила? – переспросил турок, не ожидая ответа, и приказал: – Принеси их!

Назели поставила поднос с одной оставшейся армудой на обшарпанную скамью перед отцом и пошла к арбе. Турок, не глядя, словно слуге, всучил недопитую армуду Торосу, наблюдая за её походкой и любуясь аппетитными формами нимфетки. Затем он повернулся к Торосу лицом, и белки его глаз вновь наполнились кровью.

– Вы и так живёте в долг, ты же не хочешь его умножить?! – тихо прорычал юзбаши. – Вас терпят за вашу работу на благо империи, хотя я знаю, что трудитесь вы без особого желания. Наш вали слишком добр к армянам. Новый султан придерживается более строгой политики по отношению к потенциальным предателям. Вали не практикует суровых наказаний за неповиновение, но скоро будет назначен новый бейлербей провинции! А он мой покровитель и обещал мне содействие в продвижении. Кто знает, может я стану начальником полиции Сиваса! А там и Константинополь не за горами! Мы живём в преддверии войны, большой войны с русскими! А мне доверено снабжение мухаджиров – это государственная задача! И её доверили мне! Почему, как ты думаешь?! Почему столь ответственное поручение возложили именно на меня? То-то! Тут и думать нечего! Мне доверяют! И за меня поручатся важные люди! И не только турки, но и племенные вожди курдов. От их лояльности многое сейчас зависит! Кругом столько врагов!

К этому моменту Назели уже обнаружила Андраника и вместо того, чтобы вытащить корзины из-под арбы, она выстроила их ровнее, плотнее, непреодолимым частоколом, так, чтобы скрыть все торчащие щели и особенно большеразмерный елак брата.

Спешно вернувшись к юзбаши, она застала турка отчитывающим отца с какой-то непонятной для неё целью.

– Ты же не саботажник, а добропорядочный гражданин империи. Знаешь, как мы поступаем с саботажниками? Конфискация! Пара твоих соседей уже испытала на себе неотвратимость наказания за укрывательство провианта для ополчения. Ты же не хочешь, чтобы обыск проводили башибузуки?! Или ты – из тайных мстителей, которые плетут свои заговоры против султана?

– Ну какой же мой отец мститель? Разве он похож на бунтовщика? – стараясь обхитрить своей лаской офицера жандармов обволакивающим и убаюкивающим тоном вымолвила подошедшая Назели. Она не по рангу вклинилась в диалог мужчин, больше похожий на обвинительный приговор перед экзекуцией. Но эта дерзость понравилась юзбаши и завела его ещё больше…

– Тут, как выяснилось, не мои, а старые дырявые корзины. Мои в селамлике¹⁷ на стене висят. Пойдемте, эфенди, я покажу вам свою работу.

– Хорошо, красавица, – согласился юзбаши, предвкушая, что останется с прелестницей наедине и уговорит её «спасти» отца добровольно.

Он шёл за ней, причитая:

– Каждый армянин норовит обмануть и предать. Я в участке и не таких раскалывал. Ты думаешь, почему именно мне поручена столь ответственная задача снабжения иррегулярных формирований? Потому что никто не хочет замарать руки. Все чистенькими хотят остаться. А в таких делах разве возможно сострадание? Я уже раз поплатился за верность долгу. Надеюсь, ты любишь своего отца?

Как любовь к отцу была связана с долгом эфенди, Назели не имела представления, но ответила:

– Конечно люблю.

Эфенди прищурился и подмигнул.

– Кто-то из армян не хотел исполнять свой гражданский долг добровольно и безвозмездно, и где сейчас эти непослушные армяне. Ты, наверное, не в курсе , а в Трапезунде двух владельцев лавок, которые наживались на османской армии, завышая цену на провиант, за неповиновение и саботаж повесили! А кое-кого и утопили…

Отец Назели пришёл в себя не сразу. Страх сковал его волю. Но спустя пару минут он собрался с духом и разжал руку с армудой, расплескав недопитый турком чай.

Отец не мог допустить, чтобы дочь осталась наедине с турком, виновным в гибели его жены, её матери. Только не это! Он взял в одну руку кувшин, в другую одну из корзин, что была под арбой, затем отбросил корзину, оттолкнул бурдюк и схватил нож.

– Паша, я ведь не завышаю цену! – кричал он, пытаясь догнать юзбаши, но тот уже отошёл на приличное расстояние и не слышал возгласов гончара. – Я отдаю вам свои кувшины бесплатно, пощадите дочь! Смотрите, какой качественный кувшин, он понравится мухаджирам¹⁸…

– Будешь покорна, и, быть может, я закрою глаза на невыполнение твоим отцом гражданского долга и его связь с заговорщиками. Я оставлю вам все ваши кувшины и корзины. Возьму только одну, на память о тебе, когда сложу туда персики с какого-нибудь конфискованного сада.

Юзбаши дотронулся до осиной талии Назели, но вдруг получил сокрушительный удар по голове. Той самой оглоблей, что предстала перед взором Андраника и которую по назначению использовал вовсе не он, а Ваган-хулиган.

Юркий подросток перепрыгнул через ограду задолго до того, как заптии докурили свой табак и спрятали чубуки.

Увидев дядю Тороса, Ваган разглядел и нож в его руках. Тот самый, коим его малолетний Андраник давеча угрожал его ватаге. Ваган недолго думая выхватил оружие у отца Андраника с намерением перерезать турку горло. Но тут во двор вбежали заптии, и он ринулся на них...

 

• К оглавлению

 

Глава 3. Похороны

Как ни пытался юзбаши Мехмет-бей оправдываться перед мюдиром и каймакамом¹⁹, но чрезмерное применение силы при сборе подушных податей, которое ему вновь вменили в вину, соответствовало его мрачной репутации.

За убийство подростка подчиненными, которые фактически спасли героически потерявшего сознание после удара оглоблей командира, Мехмет-бея не наказали, но и не поощрили, хотя он после подробного рапорта о случившемся рассчитывал на султанский орден.

Заптии свидетельствовали, что армянский мятежник, известный своими противоправными деяниями и несмотря на возраст сколотивший целую банду уличных хулиганов, набросился на них с ножом. Однако и их, рядовых заптиев, тоже не повысили в званиях, хотя бы до десятников-онбаши. Правда, разрешили увольнительную и премировали серебряной монетой. Да и только!

Всё дело в волнениях после этого инцидента, а они в Карахисаре случились нешуточные и перекинулись на Сасун. О них стало известно и в Ване, а также в других армянских вилайетах. Могли вспыхнуть беспорядки в Битлисе и Эрзуруме.

Не хватало ещё новых восстаний, ведь в Болгарии мятеж подавили с таким трудом! Но беженцы-черкесы твердили на рынках и площадях, что болгары не щадили никого и отрезали в ответ на злодеяния башибузуков головы правоверным. Они жгли свои дома только бы они не достались новопоселенцам. Их женщины мололи острый перец, чтобы бросать в глаза и слепить турецких солдат. Не имея современных винтовок, они бросались на регулярные части с вилами и серпами. А погибая, взывали к помощи русского царя!

Нет, биться со всеми подряд внешними врагами новый султан пока не готов! Сперва нужно покарать тех, кто может навредить изнутри – армян и греков. Но их нужно разбить по очереди, пока они не смогли организоваться. Их нужно брать тёпленькими, в постелях, пока они беспечно сопят во сне, и резать тихо, ведь во сне они вдвойне беззащитны, чем в момент пробуждения. Этот юзбаши слишком нетерпелив!

Дурная слава Мехмет-бея не способствовала быстрому забвению инцидента. Все знали, что юзбаши мог взять на себя грех и отрубить голову врагу, даже если тот являлся ребенком или женщиной, вроде и не помышлявших об измене, но разоблаченных опытным жандармом! Но эти его способности оказались пока неоценёнными.

Да уж, не вовремя! Случай действительно мог спровоцировать массовый бунт. Тем более что армянский анклав распространял домыслы о неправдоподобной попытке изнасилования. Армяне – такие сказочники! Они умеют преподнести всё в выгодном для них свете! Сделают всё, чтобы обелить преступника. Они способны изнасиловать сами себя! Даже убить себя, чтобы обвинить в убийстве турка или вора из курдского клана! Посему юзбаши спрятали от глаз армянского населения, которое в этих краях было преобладающим, и отправили в Константинополь… С повышением.

Так обычно поступали с верными сынами отчизны, проявившими усердие при отражении мнимых и реальных угроз. Тем более с теми, у кого появились неожиданные покровители в обретающей вес организации – тайном союзе турецких офицеров, давно считавшей султанские законы устаревшими, вынашивавшей планы разобраться с армянами теми методами, которые и проповедовал неоцененный по достоинству исполнитель усмирения христиан.

Мать убитого выстрелом заптия подростка стояла у могилы своего сына с непокрытой головой. Она воспитывала своего мальчика без мужа. Её ушедший в лучший мир супруг тоже был дерзок и горяч. Он погиб от рук турков-заптиев после того, как поднял на них вилы во время сбора налогов. Заптии не захотели войти в положение его семьи, ограбленной курдскими разбойниками и не имеющей за душой ни куруша.

Ваган повторил судьбу отца, как не берегла его одинокая женщина, стараясь оградить от жестокого и несправедливого для армян мира.

Она предчувствовала, что печальная судьба не может обойти стороной её отпрыска. Она укутала бы его в пелёнки крепко накрепко и не позволила бы вырасти до славного помощника, который слушался мать, несмотря на то что она вечно находилась то в поле, то в хлеву, то в хозяйских садах, наполняя ведра персиками или алычой.

Назели стояла к матери Вагана ближе всех и гладила её по дрожащей руке, стараясь хоть как-то облегчить страдания ещё молодой, но в миг осунувшейся и сгорбившейся армянки с огромными глазами и иссохшей от зноя на бесконечных уборках чужих урожаев кожей.

Гроб для Вагана безвозмездно смастерил Торос, на все руки мастер. Он знал не только слесарное дело, но и плотницкое.

Люди не расходились, невзирая на закат и ветер, огибающий скалу с крепостной стеной, за которой никогда не укрыться армянину.

Покойника отпевал местный священник, который не брал мзды у лишенцев и вдов.

Кто-то шепнул матери, чтобы она не беспокоилась насчёт места на кладбище, кто-то уже собрал у общины деньги и даже оплатил хачкар – резной крест с орнаментом, а чтобы вдова не заботилась ни о чем, хлопоты погребения и поминовения взяла на себя семья Озанянов. Слесарь и гончар Торос не числился в богатеях, но после поспешного бегства турок он продал свои горшки и пообещал организовать поминки мальчика, как полагается у христиан, ровно через сорок дней.

Все эти дни до поминок Торос не брил бороду, а сестра Андро Назели жила у безутешной вдовы и горестной матери, которой помогала по дому и с работой, а затем и вовсе попросила отца, чтобы тот разрешил ей переехать к тёте Астхик навсегда. Отец не возражал. Если б мать Вагана не обрела после смерти сына дочь, то вряд ли бы пережила горе.

Прощаясь с отцом, она обещала навещать его как можно чаще, а обнимая братика заплакала и всучила ему своё единственное украшение – монисто – сопроводив свой дар словами:

– Забирай, мне оно больше не пригодится. Я не хочу никого соблазнять. Это ожерелье мамы. Подари его той, кто покорит твоё сердце.

Волнения в Карахисаре вспыхнули ненадолго и быстро успокоились. Никто не считал усопших христиан, учёт властями вёлся только в среде живых, способных уплатить подать.

 

• К оглавлению

 

Глава 4. Заоблачный Царьград

Пастбища армян тревожили курдские разбойники и ненасытные башибузуки – их отправили на войну далеко не всех.

Почти на год из-за неразрешимых проблем султана на Балканах армяне выпали из поля зрения Константинополя. Было особо не до них. Главными врагами империи стали болгары, сербы и черногорцы.

Имущество приходилось защищать только от бандитов в клетчатых тюрбанах и чалмах, а не от чиновников и заптиев в фесках, что несколько облегчало бремя наполненной тяготами и внезапными опасностями жизни.

В 1877 году началась русско-турецкая война. Русский царь Александр Второй отправил 185-тысячную армию во главе с великим князем Николаем Николаевичем для освобождения единоверцев. Армия навела понтонные мосты и переправилась через Дунай.

Русских встречали как освободителей от турецкого ига.

Армяне, если не учитывать привилегированную касту из нескольких высших правительственных сановников, промышленников и международных негоциантов, которые со своими деньгами представляли себя способными купить любую родину и не идентифицировали себя с чернью, надеялись, что дождутся и своей очереди на освобождение. Чем они хуже болгар! Они опрометчиво полагали, что русский царь Александр всемогущ и справится с турками одной левой дланью. Однако русские столкнулись с активным сопротивлением и талантливым военачальником Османом Нури-пашой, коему султан Абдул-Хамид Второй присвоил звание мушира-маршала.

Осман-паша превратил Плевну в неприступную фортецию благодаря обычной лопате. Он не стал использовать для обороны городские застройки, ведь при превосходящем количестве артиллерии врага это гарантировало потери от осколков не только шрапнельных и картечных гранат, но и от самих стен. Турецкий полководец приказал войскам зарыться в землю. Он выкопал рвы перед насыпями, построил неприступные редуты, а своим аскерам велел во время артобстрелов прятаться в блиндажах, накрытых бревнами и засыпанных метровым слоем грунта.

Шрапнель русских гранат врезалась в бруствер, не причиняя туркам непоправимого вреда. А когда русские полки поднимались в атаку сомкнутыми цепями согласно суворовскому принципу пуля – дура, а штык – молодец, пристегивая к своим берданкам четырёхгранные штыки, то турки, не выползая из траншей, осыпали русских шквальным огнём из своих скорострельных винтовок Мартини-Генри и Пибоди с эффективной дальностью прицельной стрельбы в 400 ярдов или 366 метров.

Винтовками Порту снабдила Британия, и они считались новейшими для своего времени. Турки расстреливали русских в упор, сдерживая штурмы целых пять месяцев, пока царь, по советам своих генералов, не изменил тактику.

Однако и штурмы в рассыпном строю привели лишь к взятию одного из редутов. Прославленный генерал Скобелев непременно скакал в белом мундире, чтобы воины воочию убеждались, что командир не отсиживается в штабе в силу малодушия и пренебрежения к русскому солдату, что ценит их жизнь, как свою собственную, и считает за честь пасть в бою вместе с ними. Пали две лошади под генералом, но развить успех Скобелев не смог. А его мундир от брызг солдатской крови и грязи превратился в бурое пятно на поле боя.

И тогда царь вызвал из Петербурга инженера Тотлебена. А заодно и хирурга Пирогова. Вокруг неприступных редутов турок воздвигли по периметру свои брустверы, устроили лазареты, а чтобы у турок закончился провиант – перерезали дорогу на Софию.

После того, как турки съели все запасы зерна, всех лошадей и бродячих собак, они отважились на прорыв, который захлебнулся теперь уже турецкой кровью. Получив ранение, Осман-паша понял, что русские-таки выманили его из укрепления и вот-вот уничтожат его армию, расстреляв её с флангов, даже без их излюбленных штыковых атак, где русскому воину нет равных. И тогда полководец приказал поднять белый флаг.

Капитуляция Плевны не была унизительной. Осман-паше, виновнику столь огромной цены, которую русские заплатили за победу, отдали честь, царь лично встретился с побеждённым и вернул ему его саблю-подарок султана.

Сорок три тысячи измождённых турецких воинов, похожих теперь не на подтянутых аскеров, а на бездомных нищих оборванцев в лохмотьях, отправились по бесславному этапу мимо ранее покорённых христианских селений.

Чего скрывать – было злорадство местного населения, турки ловили на себе косые взгляды и плевки, но благородство русских конвойных, действовавших к тому же в соответствии с высочайшей волей своего помазанного Богом на Царствие государя, не позволяло устраивать самосуд за тысячи загубленных христианских жизней, изнасилованных дев и умерших от голодной смерти сирот.

Болгары не могли взять в толк, как после стольких потерь, бесчинств мародёров-башибузуков, снимавших сапоги с убитых и ещё живых раненых, даже с пленных, находят в себе русские способность к пощаде… Как изнурённые в бесконечных штурмах русские могут оставлять турок в живых, проявляя воистину сверхчеловеческое великодушие.

Но такова была воля тех, чьи многомесячные попытки взятия Плевны увенчались успехом. Русский солдат покрыл себя славой, которую не должна была изгадить и омрачить заурядная месть. Болгары и сербы видели в нём своего спасителя, перст Божий, знамение и орудие Господа.

Русский воин, пришедший на помощь славянам-единоверцам, откликнувшийся на их зов… Он таков. Он шёл дальше по перевалам к заветному Царьграду. Он грелся на редких привалах у костров, чтобы растаяла плотная ледяная корка на шинели, образовавшаяся из-за мокрого декабрьского снега, он травил байки, заправляя табаком свои трубки, и он понимал, что ему предстоит решающий бой в логове врага. Он прекрасно знал, что эта мясорубка будет почище взятия крепости Плевна, где дым от разрывов гранат и пороховая гарь, смешавшиеся с плотным туманом, заволокли город, поля и холмы, превратив день в беспроглядный сумрак.

Русский солдат вставал, не успевая не то что выспаться, а передохнуть в разбитом наскоро биваке или на голой земле, высушиться и напиться, он шёл в новый поход. Через снежные перевалы Балкан, где от мокрых дождей и града вес шинели становился равным массе тяжёлых железных доспехов, где камнепады и обрывы серпантина уносили жизни не только вьючных лошадей, но и боевых товарищей.

Он тащил на себе пушечные лафеты. Он затыкал дырявые сапоги соломой и не обращал внимания на кровоточащие раны на пальцах и ступнях. Его фляга давно опустела, и он был рад дождевой воде или лужице на каменистой горной тропе, не помутневшей, как на ристалище, от копоти и крови. Он утолял жажду и снова шёл.

Он шёл к славе, русский солдат. Он всегда поднимался, разворачивал стяг и шёл к бессмертию. Изнуренный, но не сломленный. Заряженный великой целью, он шёл к победе над извечным врагом, злым кочевником, угнетающим христиан. И он был готов умереть за чужие народы с великим смыслом – спасти обездоленных и угнетённых, а заодно – сбить надменную спесь с неприятеля.

Турки проиграли, войска султана были разбиты. Русские дозоры уже видели в подзорные трубы и бинокли системы Галилея босфорские холмы. За ними плескалось Мраморное море с рассыпавшимися вдоль побережья кииками²⁰. Путь к Константинополю был открыт. Царьград мог стать русским.

Но разве мировые державы – Англия, Австро-Венгрия и даже Пруссия, несмотря на симпатию Бисмарка к князю Горчакову, могли это допустить!

Болгария получила широкую автономию, сопоставимую с независимостью. Сербия стала суверенным государством. Но добить султана державы не дали, намекая царю, что могут вступить в войну на его стороне. Русские и на сей раз не воплотили в жизнь свою мечту – Константинополь остался столицей осман.

Недоверие турок к армянам, грекам и ассирийцам после череды балканских восстаний, приведших к проигранной войне, увеличилось десятикратно. Султан вынашивал планы мести и собирался приструнить всех, кто сочувствовал в этой войне мятежникам и считал русских освободителями.

Империя ослабла. После ультиматумов русских, с которыми терявшему авторитет в армии из-за вечных поражений султану приходилось считаться, после вынужденной потери Карса, Батума и Ардагана, отошедших России по условиям Сан-Стефанского договора 1878 года, забурлили армянские и греческие анклавы.

Армяне надеялись на Александра Второго и уже строили свои тайные планы. Возможно, они конструировали детали восстания только в своих головах. Но 30-тысячная армия доносчиков тайной полиции осталась бы без работы, не доноси она на армян!

Набивая себе цену и получая за свои шпионские доносы меджедие²¹, доносчики лжесвидетельствовали, нагнетали, клеветали на добропорядочных граждан, присваивая любому успешному в отличие от невезучего султана человеку с христианской кровью ярлык заговорщика.

В империи после войны нужны были воины, готовые сражаться за султана-халифа правоверных во имя священного джихада – войны с гяурами. Но разве можно было ожидать преданности от армян – тех неохотно брали в армию, предпочитая, чтобы они откупались от службы налогом бедель²². До султана доходили самые тревожные вести. Армянские вилайеты стоило приструнить раз и навсегда. Этот народ многочисленный и всё время смотрит в сторону России!

На радость султану в 1881 году царя Александра Второго убили бомбисты-народовольцы. А значит главного врага осман покарал Аллах! Война с русскими за Кавказ, неминуемая и ужасная, была на какое-то время отсрочена. Можно было заняться армянами и приструнить заодно греков!

Любое неповиновение нужно давить в зародыше. Так посчитал султан и его диван²³. Особо неблагонадежные армяне были обречены, когда по милости Абдул-Хамида стали формироваться иррегулярные вооруженные кавалерийские отряды хамидие, названные так в честь султана. Отряды из курдов, черкесов и карапапахов²⁴ одели в черкески и выдали оружие, прямо указав, чтобы они устроили армянам ад на земле.

Никто в Шапин-Карахисаре не строил иллюзий насчёт защиты, которую должно обеспечивать государство своим гражданам. Власти от напастей не спасут! Напротив, всем здесь было понятно и достоверно известно, что главные враги армян находятся в Босфорских дворцах Константинополя, а не в шатрах из шерсти, камышовых хижинах или глинобитных домах кочевых курдских племён. Курдским вождям здесь могли оказать сопротивление.

В горах уже появились отчаянные защитники народа, находящиеся вне закона гайдуки-федаины. Такие как Ахпюр Сероб. Но отряды эти были немногочисленны, и они были бессильны против регулярных войск и полчищ заптиев.

Армяне стоически и зачастую обреченно, в подавляющем большинстве случаев смиренно и безропотно воспринимали беды, неуважение, грабежи и убийства. Если можно было откупиться бакшишем-подарком, по сути взяткой, они соглашались. Если дань курдов была посильной – они платили. Армяне терпели.

Их утешали их епископы-вардапеты, слух ублажали церковные хоры, а возможность молиться в собственных церквах и говорить на родном языке, танцевать на свадьбах ярхушту и кочари²⁵ могли на время развеять печаль, позволяли укрыться от внешнего мира в спасительном воображаемом коконе из иллюзий и надежд. Надежд на чудо, которое армянам мог подарить лишь Господь. Ведь избрал же Он армянскую гору Арарат для своего праведника Ноя, чтобы жизнь продолжилась и после потопа…

 

• К оглавлению

 

Глава 5. Судьба

По исполнении семнадцати лет Андраник Озанян, сын Тороса Озаняна, закончил школу одного из девяти армянских поселений, раскинувшихся вокруг замковой горы. Учился Андраник не ахти как прилежно – нужно было помогать отцу в слесарном деле – для гончарного требовалось больше усидчивости. Дело спорилось. Работы хватало и трудиться было ради чего – для того, чтобы ни в чём не нуждалась не только их семья, но и тётя Астхик. Её сын ценой своей жизни спас сестру от надругательства турка! Злой человек Мехмет-бей, по слухам, занял важную должность в Константинополе и грозился вернуться, чтобы наказать Назели за строптивость.

Да, учился Андраник неважно. Но одно случайное знакомство всё же повлияло на тягу Андро к знаниям, особенно к истории своего и окружающих народов и к географии с её границами, городами и морями. Его стимул, первую и последнюю любовь, звали чудным греческим именем Вероника.

Первое знакомство случилось в момент, когда четвёрка сорвиголов делила добычу в укромном месте у термального источника, коих в местных горах водилось немало, пожалуй, больше, чем в любом другом месте Анатолии.

За холмами пониже простирался пролесок, узкое ущелье и речная долина. За ней виднелись обширные кукурузные поля, тянувшиеся до хребта. Злак прижился в Османской империи после того, как в XVII веке турки обложили данью Валахию, но до поры до времени они не брали подать за посевы кукурузы. Но потом, отведав угощение в виде каши из кукурузной крупы крупного помола, турки компенсировали своё первоначальное невнимание конфискацией у крестьян семян. Многотысячную армию нужно было хорошо кормить, а кормить хлебом и мясом было намного дороже, чем кукурузной кашей и маисовыми лепешками. Мясо вдоволь получали только янычары, иррегулярные силы кормились чем придется, им разрешали грабить окрестные сёла даже в мирное время.

Один из ребят из ватаги орудовал на пне топором. Он разделывал «трофей» – овечку из курдского стада, сперва сняв с неё шкуру, а затем разрубив пополам и отделив от задней части увесистый курдюк. От курдов не убудет, наверняка у них украли украденное! Другой юноша упаковывал куски в ветошь.

Андраник стоял в стороне и отрешённо размышлял о чём-то своем. Сперва он безучастно смотрел на летящие от топора багровые брызги, потом отвернулся и стал разглядывать ровные кукурузные ряды. Початки, обернутые в крупные зеленые листья, словно закутанные в пеленки младенцы, на его зоркий взгляд будто бы шевелились.

– Этот жадный курд-мясник и не заметит, что мы стащили из его стада овечку, нужно было утянуть две – они тощие, как тётя Астхик, – произнёс, пытаясь пошутить, Григор после очередного удара по ребрам тушки.

– У неё пропал аппетит раз и навсегда после смерти сына, – заключил Арам, не оценивший юмор друга.

– Всё равно лучший кусок отнесём ей, – заключил Ашот. – Там ведь твоя сестра навечно обосновалась. Назели совсем ни на кого не обращает внимания, словно носит траур и парней вокруг достойных больше нет.

В словах друга чувствовалась толика едва уловимой обиды, но Андраник не заметил упрёка. Он всё внимательнее вглядывался в кукурузное поле, словно ждал благого вестника, который мог изменить его жизнь раз и навсегда. А быть может повернуть вспять жизнь целого народа. Их народа, замкнутого в анклавах и национальных кварталах. Теперь это зовётся гетто или резервациями. А впрочем, нет разницы, как называют тюрьму грамотеи.

Эти четверо не считали свою родину и свой отчий дом тюрьмой. Эти горы были их любовью. Эти родники были их местом силы. А это ущелье и разбросанные в долине и у подножия замковой горы селения – их законные владения, где турок никакой не хозяин, а вероломный захватчик. Разве может турок гладить камни, разговаривать с ними, замечать, как танцуют облака и шепчет ветер.

Их было четверо сорвиголов, которые с одинаковой силой ненавидели турок. На том и сдружились и старались действовать в команде, сообща обносить сады новопоселенцев, занявших жилища армян.

А украсть козочку или овцу с присвоенных курдами пастбищ считалось в банде юных «гайдуков» верхом героизма. Собаки не могли помешать воришкам – это были их собаки, коих из собственных рук кормили они ещё мальчишками. Щенок не забудет доброту и не доверит новому хозяину сердце.

 

Армянам воспрещалось не только хранить оружие, но и ездить верхом. Первым приближающуюся всадницу заметил Андраник. Она мчалась меж кукурузных рядов грациозно и неукротимо. Она скакала прямо к их секретному месту. Похоже, горячий родник был ей известен не хуже, чем им. Иначе она бы свернула к другому пику, обогнув эти холмы. Она уже спускалась по пологому склону в ложбину.

Четвёрка неразлучных друзей наблюдала за всадницей из-за камней. Наездница скакала так искусно и ловко, что податливость лошади под ней казалась естественной и желанной. Девчушка словно сливалась с животным, добиваясь нужного аллюра без бича, сидя в седле без стремян и небрежно держа вожжи.

Восхищению бывшей ватаги Вагана, где теперь верховодил Андро, не было предела. Они смотрели на несущуюся фурию с разинутыми ртами ровно до тех пор, пока та не спрыгнула с лошади у большой каменной глыбы прямо у подножия их «секретной» горы, у той самой оливы.

Она привязала лошадь к отдельно стоящему оливковому дереву, что служило «злоумышленникам» ориентиром, и быстро пошла по их проторенной тропинке, к их «насиженным» камням, где «разбойничья братия» прятала трофеи и делила добычу.

Девушка с огненно-рыжими волосами и веснушками на переносице подошла к горячему роднику, пройдя мимо четверки из «грозной» шайки с видом абсолютного безразличия. А ведь она должна была как минимум испугаться! Не тут-то было. Она ополоснула руки, набрала в ладони воду и плеснула её на своё лицо. Затем, не глядя на сверстников, она сообщила будто бы между делом:

– Теперь я в вашей компании, так как знаю о ваших делишках и ваше секретное место. Чтобы я не рассказала о нём башибузукам или заптиям, вам стоит принять меня без возражений. Я так понимаю, главарь ты?

Андраник опешил, когда девушка обернулась к нему. Уже хорошо, что она была армянкой, а значит вряд ли бы выдала, хотя кто знает – среди доносчиков были и соседи…

Как тебя зовут? – уставилась на Андро девушка.

– Андраник, – выпалил лидер шайки как на допросе, внутренне казня себя за растерянность. – Ты что, за нами следила? И откуда у тебя лошадь?

– Украла так же, как и вы бедную овечку, – улыбнулась девушка и представилась, – я – Вероника.

– Ты что, гречанка? – удивился Григор, воткнув топор в пень и отложив на время разделку тушки.

– Я – армянская сирота, которую приютили греки в тот самый ужасный день в моей жизни, когда курды и карапапахи вырезали всю мою семью… – пожалуй, этой краткой автобиографии хватило, чтобы Веронику оставили в покое и не задавали лишних вопросов.

К тому времени Ашот разжёг костер и шайка с гостьей уселись вокруг огня, приготовив шпажки и насаживая на них маленькие кусочки свежего мяса.

– А что нам за прок принимать её в нашу банду? – игнорируя присутствующую, спросил вслух Арам.

– Она научит нас ездить верхом, – заключил Андраник.

И глаза Вероники, которая услышала его вердикт, как не силились скрыть свой восторг, выдали неподдельное счастье, такое редкое в её жизни. Из в гортани вырвался едва уловимый звук облегченного выдоха. Её глаза на секунду даже увлажнились, но этого никто не заметил. Она быстро справилась с нахлынувшими эмоциями и, придав девичьему голосу всю возможную для этого твердость, неожиданно расставила все точки над «i»:

– Решено. Сделка есть сделка. Надеюсь, вы можете отличить стремена от подков, а вожжи от оглобли! Хотя о чём это я – оглобли нужны извозчикам, а мы – фидаи²⁶! Слышали о таких?! Нет! А я их видела. Своими глазами видела! И у нас теперь тайное сообщество, как у греков «Этерия»²⁷! Они добились независимости, и мы добьёмся свободы и отомстим за угнетение!

…Это была любовь с первого взгляда. Обоюдная и на всю жизнь. Она смеялась так же заразительно, как сестренка Назели. Они встречали рассвет на скале с крепостной стеной и бежали, взявшись за руки, по секретной тропе в горы к их тайному месту.

Они подтрунивали над Григором, который всякий раз падал с лошади, как только пытался сдвинуть её с места, словно под ним был вьючный осел, упрямый донельзя.

Лучше всего верховая езда давалась Андранику. Он держал осанку и с ловкостью менял аллюр.

Так продолжался месяц. Они даже выстроили из камней загон для лошадки, накрыв его ветвями самшита, чтобы прятать от ненастья. Но спустя месяц «воительница» Вероника неожиданно изрекла:

– Вы научились. И управляете лошадью не хуже заптиев.

– Не хуже заптиев! – смеялись парни. – Сказала тоже! Да мы их обгоним, словно под ними не кони, а ослы.

Вероника пресекла шутки внезапным объявлением:

– Её нужно вернуть в табун.

– Ты собираешься вернуть лошадь курду? – изумился Андраник.

– Конечно, – уверенно ответила она, словно задумала коварный план и теперь сомневалась, стоит ли посвящать в него друзей.

Взглянув на Андраника, томимого любопытством, она сдалась.

– Вернём его совсем другому курду. Тому, что пасёт свой табун ближе к дальнему ущелью, где Келькит сужается и течёт быстрее. А потом «добрый вестник» намекнёт пострадавшему, что его обокрал курд из другого племени. Этот жадный жирдяй в тюрбане обязательно отправится на поиски своей лошади и, конечно, узнает её из сотни. По этим яблокам на сером. Стравить зверей – что может быть забавнее?!

Именно так всё и произошло. Вероника реализовала свой план и стравила двух курдских табунщиков, продававших лошадей отрядам хамидие. Она спровоцировала ссору, переросшую в откровенную вражду и завершившуюся поножовщиной со смертельным исходом. Правда, прибывший уладить и унять конфликт курдский вождь Башир Халил вместо того, чтобы рассудить всё миром, наказал обоих, забрав по три лучших скакуна у каждого…

 

• К оглавлению

 

Глава 6. Дипломатия невест

1882 год. Южное побережье Черного моря. Гиресун, город и порт в 175 километрах от Трапезунда

Греческое имя девушки не было редкостью в тех краях. Малые народы с похожей судьбой обитали рядом. Малышку-сироту из армянского вилайета, селения которого подверглись насилию и погрому кочевых племён, с молчаливого одобрения властей выходила и приютила зажиточная бездетная пара. Это были греки из прибрежного Гиресуна. Главой семьи являлся заводчик лошадей для верховой езды, друживший с самим мутесарифом. Звали грека Ионидис Константинидис. Успешный делец входил в качестве интенданта в систему снабжения османского гарнизона в Трапезунде, мог себе позволить запрягать четырьмя лошадьми свою карету и уступал по статусности экипажа только владельцу виноградников и оливковых рощ, греку из Трапезунда Геогиадису, скупщику антиквариата и обладателю самой известной в Понте коллекции античных статуй.

Породниться с ценителем старины и владельцем лучших винных погребов Ионидис почёл бы за честь. Тем более, что у Георгиадиса был сын по имени Архилох, названый так в честь древнегреческого поэта. Сын Георгиадиса, по сути неотёсанный недоросль, в случае кончины богатейшего человека во всём Понте унаследовал бы несметные сокровища отца, о которых судачили во всех илах²⁸.

Приёмную дочь Веронику Георгиадисы заметили, когда Ионидис привёз в Трапезунд на продажу, любезно санкционированную мутесарифом, нескольких лошадей.

Несмотря на постоянные войны и восстания, греку дозволили немного заработать: он уплатил не только подать, но и внушительный бакшиш, заодно бесплатно доставив фураж для османских топчу²⁹.

В лояльности заводчика к империи не сомневался и вали-губернатор провинции. Поэтому некоторым греческим, иудейским и армянским богачам многое сходило с рук, на что-то закрывались глаза. То, что было строго настрого под запретом, дозволялось тем, кто мог отвалить взятку и купить своё право торговать чем угодно и с кем угодно – лишь бы это не вредило османскому правлению, вернее – лишь бы это не стало предметом всеобщего обсуждения, достоянием гласности, базарной новостью, а ещё точнее – лишь бы это не донеслось до ушей сановников Дивана…

 

Война завершилась, но несмотря на то, что победоносного русского царя убили революционеры, а Румыния, Болгария, Сербия и Черногория получили свободу, дыхание грядущей войны ощущалось всё сильнее. Войну с русскими предрекали даже дервиши.

Посему такие люди как Ионидис Константинидис и эфенди Георгиадис были ценны для вали. На них можно было рассчитывать намного больше, чем на местное национальное духовенство, на этих «лукавых епископов и вардапетов», которые могли настроить греков и армян на активное сопротивление и помощь русским. «Ведь русские называют Чёрное море Русским… И им до Трапезунда намного ближе, чем до Наварина³⁰»…

Османы прекрасно осознавали, что без поддержки Британии, Франции и России греки из «метрополии» не добились бы суверенитета. Это осознавали и понтийские греки. Но им повезло гораздо меньше. Они находились под гнётом осман. С тех самых незапамятных времён, когда император Давид Первый из династии Комнинов сдал Трапезунд без боя и вынес ключи от торгового города и столицы Трапезундской империи султану. Через два года после капитуляции его казнили на подаренной за сдачу Трапезунда вилле. Тяжесть обвинения соответствовала титулу последнего императора Трапезундской империи. Давида обвинили в заговоре, который он даже при желании не смог бы возглавить под боком у стражи и соглядатаев. Его участь была предрешена происхождением. У мертвой империи не может быть живого императора…

Не помогла императорам Комнинам их «дипломатия невест» – своих дочерей они выдавали за царей и правителей соседних государств, рассчитывая в случае нашествия осман на их поддержку. Но ни брак предшественника императора Давида Иоанна на грузинской царевне, ни помпезная свадьба их дочери Феодоры Комнины с ханом Ак-Коунлу тюрком Узун-Хасаном – не спасли Трапезунд от падения. А ведь на этом выгодном с точки зрения политики союзе настоял её дядя, Давид Первый, ставший после смерти её отца императором и отказавшийся себе на погибель сражаться с османами…

 

Дорогие гости прибыли в Гиресун на виллу Ионидиса Константинидиса со своим отпрыском Архилохом. В карету плантатор запряг тех самых лошадей, что Георгиадисы приобрели у заводчика в присутствии Вероники.

Важных гостей встречали слуги с подносами, на которых в знак гостеприимства стояли кубки с вином и сыром, хозяева виллы стояли у шатра с фонтанами по периметру вместе с дочерью, облачённой по случаю в юбку-фусту и туго зашнурованный греческий жилет, опоясанный широким парчовым поясом с орнаментом меандр³¹.

– Калимера³², кириос³³ Георгиадис! Как добрались, путь из Трапезунда отнюдь не близок, – вежливо поинтересовался отчим Вероники.

– Эти кони ретивы так же, как красива ваша дочь! – лукаво улыбнулся плантатор и едва заметно подтолкнул своего недоросля вперёд, чтобы тот хотя бы кивнул в знак приветствия. Тот нехотя исполнил волю отца, про себя огрызнувшись, что было заметнее, чем его неуклюжее приветствие.

Слуги подали вино, и Архилох сразу осушил кубок, непроизвольно рыгнув, чем вызвал неодобрение отца, что также бросилось в глаза.

– Мы, знаете ли, явились с серьёзным поводом и с добрыми намерениями! И тоже со сладостями, подарками и с ложкой³⁴. Сынок, прикажи принести сундучок с монетами. Такова уж традиция. Сынок недовольно отправился по поручению отца в сторону кареты.

– Предлагаю сперва разделить с нами скромную трапезу. Как говорится, что Господь даровал. А потом уж поведаете, с чем пожаловали и чем удостоила нас такой чести столь влиятельная семья Трапезунда, – пригласил к столу кириос Константинидис, словно не подозревая каков повод столь «неожиданного», но давно запланированного визита.

Кучер Георгиадисов принёс сундучок. Его открыл отец Архилоха. Там находились золотые весом в шесть граммов и серебряные монеты меджидие номиналом по 100 и 20 пиастров соответственно, парочка жемчужных ожерелий и кольцо с огромным аметистом. На самом верху сияла ложка. Но не традиционная деревянная, а золотая.

Гости расселись за уставленным яствами столом с греческим салатом с сыром фета и оливками, фаршированной скумбрией с помидорами и пряной травой орегано, ананасами и красным вином, предусмотрительно купленным в винодельне Георгиадиса. На столиках у шатра под сенью пальм и фикусов стояли подносы с армудами и мёдом.

– Да… – многозначительно изрёк Ионидис, прерывая неловкую паузу, длящуюся целую вечность, и поглядывая на супругу, которая протирала платочком с вышивкой деревянную ложку, предусмотрительно приготовленную для обмена.

Паузы хватило, чтобы Архилох съел свой кусок рыбы и запил его вином. Мачеха разглядывала золото и жемчужное ожерелье, слепившие из сундучка пуще солнца. Там было целое состояние. Девушка же на сундук даже не взглянула, пригубила вина, но ничего не съела. Она согласилась снять с себя шелковое армянское энтари и широкие штаны и затянуть шнурками длинный жилет только из уважения к отчиму, и ждала с нетерпением, когда всё это закончится…

– Да, это я попросил Веронику отобрать тогда тех четырех лошадей, – прервал молчание заводчик Ионидис и льстиво заметил, – чтобы они соответствовали статусу самой знатной греческой семьи Трапезунда. Моя девочка знает толк в лошадях, днями и ночами напролёт проводит время в конюшнях и в загонах. Сама любую лошадь способна объездить. Одним своим прикосновением успокаивает норовистых жеребцов. Она словно ворожея у нас. Перестают упрямые кобылы при ней вздыбливаться, бить копытами, даже издавать тревожный храп.

Архилох на этом месте рассказа о предполагаемой будущей супруги поперхнулся, но вовремя запил вином. Его несуразный вид: нос картошкой, кучерявые волосы и оттопыренные уши при абсолютном отсутствии шеи заставили Веронику улыбнуться, что отцу жениха показалось хорошим знаком.

– Пусть она сама о себе расскажет! – предложил кириос Георгиадис. – Помню её ангельский голос, в нём чувствуется небольшой армянский акцент. Но он придаёт речи особый колорит.

Да, у доченьки много талантов – и к языкам, и к музыке. Перед горячим блюдом я с вашего позволения попрошу сыграть её на понтийской лире.

– Конечно, – закивал плантатор и на всякий ударил локтем сидящего рядом сына, так как предположил, что того разморило дальней дорогой и вином и Архилох засыпает.

Услышав одобрение, отчим продолжил расхваливать приёмную дочь:

– Она и стихи сочиняет!

– Стихи?! – искренне восхитился Георгиадис. – Вероника, не прочитаешь ли нам что-нибудь своё. Архилох назван в честь поэта античности. Он жил в Паросе в седьмом веке до нашей эры. У меня есть его статуя. Первый лирик Европы. Он использовал свой хулительный ямб, как оружие личной мести. Он был наёмным воином. Вот послушай:

 

Мне не мил стратег высокий, с гордой поступью стратег,

С дивно-пышными кудрями, с гладко выбритым лицом!

Пусть он будет низок ростом, пусть он будет кривоног,

Лишь бы шёл он твёрдым шагом, лишь бы мощь в себе таил…

 

– Талант, не правда ли?! А ты?! Прочитай нам что-нибудь из своего!

– Я пишу на армянском. Но могу перевести на греческий, – скромно ответила Вероника.

– На армянском? Не понимаю… – выразил недоумение кириос Георгиадис и с неодобрением глянул на заводчика.

– Да вот, захотела учиться в армянской школе и ездила несколько лет в Карахисар, – оправдательно заворковал заводчик. – Я же не деспот, любую прихоть своей дочурки готов исполнить. Но и греческое домашнее образование Вероника получила, не сомневайтесь.

– Так она прихожанка Армянской церкви? – не в силах скрыть неодобрение спросил кириос Георгиадис.

– Армяне – христиане, – напомнил Константинидис.

Такой ответ плантатор посчитал за дерзость.

– Да, только они в Храме Гроба Господнего в Иерусалиме, куда я совершил паломничество в прошлом году, с греческими дьяконами всё время дерутся, даже по самому ничтожному поводу, например, чья очередь на уборку храма! Да и в Трапезунде с армянскими дельцами я стараюсь дел не иметь – все они шельмы! – перешёл на крик гость, но быстро успокоился, так как смекнул, что лучшей партии для его оболтуса в округе не сыскать, а тут будет чем упрекнуть строптивую невестку.

Протерев платком вспотевший лоб и отпив пару глотков из кубка, он задал ещё один вопрос:

– И как же ты добиралась из Гиросуна до армянской школы?

– Верхом, – глядя прямо в глаза плантатору поведала девушка. – До него от Карахисара вдоль русла Волчьей реки не больше двух лун на быстрой повозке, а верхом можно обернуться и за день. Я проворная наездница! Преодолевала расстояние с учётом передышек и огибания мечетей, коими усеяны холмистые берега Келькита, меньше чем за пять часов. И мне не нравится Архилох!

Архилох заерзал на инкрустированном кресле из Дамаска, схватившись за подлокотники, но его страх был связан исключительно с ожиданием реакции отца, который мог обвинить сына в том, что тот виноват, что эта надменная выскочка не оценила его, наследника крупного состояния, должным образом.

Однако, после дополнения Вероники, отпрыск Георгиадисов с облегчением выдохнул.

Она продолжила:

– Я имею в виду поэта. Мне больше нравится греческий поэт Ригас ³⁵, вдохновивший греков на борьбу с османами.

Она встала из-за стола и начала декламировать «Военную песнь» Ригаса:

 

Воспряньте, Греции народы!

День славы наступил.

Докажем мы, что грек свободы

И чести не забыл.

Расторгнем рабство вековое,

Оковы с выи мы сорвём;

Отмстим отечество святое,

Покрытое стыдом!

К оружию, о греки, к бою!

Пойдём, за правых Бог!

И пусть тиранов кровь – рекою

Кипит у наших ног!

 

Теперь встал кириос Георгиадис и подал знаки жене, чтобы та направлялась к выходу, заодно прихватив привезённый в дар сундучок. Отчим Вероники покачал головой, догадавшись, что «сделка» сорвана. А Вероника продолжала, словно подгоняя влиятельную супружескую пару из Трапезунда с их неуклюжим сынком, кудри которого торчали, как у овцы перед постригом, к выходу.

 

…К оружию, о греки, к бою!

Пойдём, за правых Бог!

И пусть тиранов кровь – рекою

Кипит у наших ног!

О Спарта, Спарта, мать героев!

Что рабским сном ты спишь?

Афин союзница, услышь

Клич мстительных их строев!

В ряды! и в песнях призовём

Героя Леонида,

Пред кем могучая Персида

Упала в прах челом!

 

Георгиадис чуть не упал, споткнувшись. Его словно окатили в этот летний зной холодным душем, но он был ледяным как снег на пиках армянских гор.

Как только гости встали из-за стола, налетели голодные чайки, давно дежурившие у прибрежных скал и взирающие с высоты на виллу с шатром, где на резном столе пропадало столько пищи. Для птиц нет преград и заборов. Яства манили и придавали бесстрашия.

Толстый баклан спикировал на тарелку плантатора и вцепился клювом в кусок скумбрии. Чайки кружили возле мангалов и вертела, где слуги разделывали тушку барашки, готовя основное горячее блюдо. Казан с пловом был накрыт, но издавал настолько притягательный аромат, что крупный баклан, умыкнувший кусок Георгиадиса, чуть его не выронил, пролетая мимо…

Недоросль прыгнул в карету первым, не подав матери руки – похоже, воспитанность являлась ещё одним недостающим качеством болвана.

Вероника, словно одержимая, не осталась на месте, а вскочила и пошла за Георгиадисами, не сомневаясь, что они уносят ноги. Какое бескультурье! Они даже не собирались поблагодарить за радушный приём и попрощаться с хозяевами дома!

 

Мачеха Вероники тяжело вздохнула, но не встала с резного табурета. Лишь моргнула служанке поднести пиалу с мёдом. Та поставила чашечку с янтарным вязким деликатесом, собранным на собственной пасеке кириоса Ионидиса, перед хозяйкой. Женщина использовала протёртую ритуальную ложку по прямому назначению, пригубив лакомство. Затем зачерпнула больше, облизнула ложку и запила чаем.

 

Вспомним, братья, Фермопилы,

И за свободу бой!

С трёхстами храбрых – персов силы

Один сдержал герой…

 

Кучер ударил вожжами по крупам лошадей. Плантатор спрятался за стенку кареты, проронив напоследок:

– Эта семейка подведёт нас под монастырь. Она же истинная Немизида, одержимая местью.

Отъезжая от виллы, Георгиадис не предъявил сыну ни одной претензии. Единственный из троицы в карете, кто всю дорогу улыбался, был Архилох. Его родители промолчали весь путь и только въезжая в Трапезунд плантатор спросил жену:

– Ты забрала золотую ложку?

В ответ она утвердительно кивнула. Сын сладко спал на сиденье, уткнувшись в подушку. Слугам по приезде пришлось перенести его на кровать в доме.

 

• К оглавлению

 

Глава 7. Кровь

Отец даже не пожурил приёмную дочь. Он всё понял и осознал свою ошибку. Потрепав свою бороду и почесав ухо, кириос Ионидис подошёл к дочери и шепнул ей на ухо:

– Прости меня, доченька.

Он слишком любил её, чтобы отдать её в семью, которая не достойна ни её красоты, ни пережитого ею опыта. К тому же эти жестокосердные трапезундские олигархи Георгиадисы никогда не смирились бы со свободолюбивой натурой Вероники и попытались бы поставить её на место, затюкать, она была бы несчастна. А потом на неё бы вылили ушаты грязи и обсыпали бы камнепадом упрёков. Ведь она могла не родить…

Разве мог допустить отец такую несправедливость в отношение пусть и не родной, но воспитанной им с пелёнок девочки, взлелеянную им и супругой как родное дитя. А в начале ее нужно было выходить…

Благо, когда врач-хэким Ованес обнаружил девочку в разграбленном и осквернённом доме, он сразу обратился к кириосу Ионидису, так как знал его чуткость к чужому горю, непоколебимую веру в чудо и желание завести ребенка.

Хэким Ованес считался лучшим доктором во всех армянских вилайетах. Турки признавали это, и ещё в 1854 году посадили врача Ованеса в обоз, а затем на парусный фрегат. Так хэким Ованес был задействован в организации полевых госпиталей во время Крымской войны с русскими. Там он многому научился и приобрёл бесценный опыт.

Ей было полтора года от роду, когда в её дом ворвались головорезы и убили всех её близких. Но сперва они подняли за ножки полуторагодовалую девочку и потребовали у её матери выдать все ценности добровольно. Мать, не задумываясь, достала из комода все украшения, но курд не поверил и ударил девочку кулаком, а затем раскачал и швырнул, словно живодёр беззащитного котёнка без капли сострадания, невинное дитя со всего размаху.

Девочка, рыдавшая во весь голос, затихла, когда ударилась головой об стену глинобитного дома. Когда убийцы уходили, они подожгли дом, чтобы стереть все следы преступления. Они боялись не Бога и не властей, а своего племенного вождя, с которым пришлось бы делиться даже скудной добычей. А так, мало ли что случилось – пожар заметает улики…

Осмотрев ожившего младенца, спасённого соседями из горящего дома, хэким Ованес вынес свой вердикт: удар головой не страшен, гематома при надлежащем уходе и при щедром финансировании лечения малышки кириосом Ионидисом скоро рассосётся. А вот ушиб таза в области лонного сочленения лобковой кости – травма более серьёзная и впоследствии грозит воспалением в самом неподходящем для женщины месте… Она будет жить, но будет испытывать боли и вряд ли сможет родить.

Разве мог помнящий все перипетии судьбы малышки удочеривший её и назвавшей именем истинной победительницы отец хоть на минуту представить, что его Вероника, покинув отчий дом, не может согреться простым человеческим теплом в чужой семье. Ведь никакое богатство в мире не заменит любовь.

– Отец, – она обняла отчима, увидев слёзы в его глазах, – это ты прости, что не оправдала твоих надежд. Но я не могу пойти против воли. И… у меня уже есть избранник. Я хочу отправиться навстречу своей судьбе, если ты разрешишь.

– Он армянин… – Ионидис не спрашивал, он знал. – Как его зовут?

– Андраник.

– Это к нему ты всякий раз стремишься стремглав на чужом жеребце? – попытался изречь шутку отец. – Бери лучшего коня из конюшни и скачи к своему Апполону…

– Я хочу родить от него льва, который отомстит за всех нас, если он сам не успеет… – теперь плакала Вероника.

– Месть, Бог велел, оставить ему. Думай о жизни, смирившись с болью. Наслаждайся светлыми днями, – посоветовал отец. – Хотя кому я это говорю? Моей свирепой воительнице Веронике, подобной грому и амазонкам.

– Я всего лишь армянка, моя жизнь и есть месть. Ибо я не должна была выжить, и ты это знаешь.

Кириос Ионидис опустил глаза. Его голос дрожал, он знал, что прощается со своей дочерью навсегда. Он сказал:

– Кровь, она зовёт тебя в путь. Она зовёт тебя домой… Но знай, что здесь тоже твой дом… И ты всегда можешь вернуться.

Она обняла свою вторую маму и со всей решимостью отправилась в свою комнату. Девушка расшнуровала тугой жилет и аккуратно сложила греческую одежду на кровать с белоснежными простынями, ту самую, где помимо кошмаров снились и сладкие сны.

Она сбросила неудобные царухи³⁶ с разноцветными помпонами и надела чмушк³⁷ – свои любимые шлепанцы без задников из сыромятной кожи.

Она прощалась с прежней жизнью, невольно сопоставляя условия, в которых ей приходилось обитать в школьные годы, а зачастую это были сырые крипты армянских храмов в окрестностях Карахисара, с роскошью прибрежной виллы одного из самых богатых жителей Гиресуна. Но одно было точно – на кушетке в монашеской келье или на грубой соломе амбара ей спалось спокойнее, она стремилась туда, где свобода не ищет комфорта, а расправляет крылья, чтобы взлететь. Да, она расставалась с беззаботной жизнью и собирала свой скромный скарб решительно и бесповоротно.

Бесшабашность присуща молодым максималистам, не боящимся окунуться в настоящий водоворот, что сулит опасности, но и открывает новую страницу собственного летоисчисления. Юные сердца не приемлют компромиссов. Они могут отправиться в путь без оглядки, рассчитывая на собственные силы, но не просчитывая последствий.

 

Долгие прощания – лишние слезы… Она оседлала проворного скакуна и натянула вожжи. Ворота были открыты, и у них стоял отец, скрывающий слёзы…

Когда она проезжала рядом, он успел протянуть свою морщинистую руку, чтобы в последний раз прикоснуться к ноге своего дитя.

…Она скакала по набережной мимо порта, где всегда шла оживленная торговля, и где её отчим был далеко не последним человеком. Ком в горле периодически появлялся, но дальняя дорога требовала сосредоточенности – действие подавляет тревогу…

Глядя на море, где штиль стоял до горизонта, а седые волоски морской ряби отражали солнечные блики, она вдруг подумала, что все народы мечтают о море, естественной житнице жизни и обители красоты. Армяне чем хуже? И почему их мечты должны отличаться?

Пришлый кочевник оттеснил их от моря. Как жаль. Сделал их безропотными инородцами даже в Киликии, на собственной земле! Турок снисходительно позволил смотреть на море, любоваться его закатами, словно его воля есть воля самого Всевышнего.

Армянам остались лишь горы, шёпот которых мог успокоить скитальца. Им достались их камни. Но они научились возделывать каменистую почву и ваять шедевры из известняка, доломита и пористого вулканического туфа. Из того, что не смогут отнять, ибо неискушенный взор воителя, для которого легче забрать, а не создать, не увидит в том ценности. Чтобы увидеть в камне красоту, его сперва нужно обработать. Лишь обточенный, отшлифованный, с резьбой и орнаментом он приобретает цену. Но армяне видят многое наперед.

Многое? Тогда почему они не смогли предвидеть того, что с ними сделают турки? Так размышляла Вероника. Почему не объединились, чтобы дать отпор?! Ведь это же прописная истина – только вместе можно одолеть врага!

Она знала, что брусчатку в порту клали армяне. Что городские власти нанимали их и платили за труд. Что красоты Гиресуна – во многом заслуга её соотечественников.

Она любовалась городом своего детства, роскошными особняками, окружёнными пальмами и кипарисами, рыбацкими лодками, усеявшими гавань… Но увидев красный флаг с белыми полумесяцем и звездой на здании администрации, возвышающимся над скалой, и бывший православный храм рядом с ним, превращённый в мечеть, она сжала бока шенкелем³⁸ и наклонилась вперед. Жеребец перешёл на рысь, а потом на галоп.

Армяне и греки – народы с похожей судьбой. Они жили бок о бок, часто конкурировали, спорили, могли повздорить и даже пустить в ход кулаки. Но горячность улетучивалась быстро и до кровавых и необратимых конфликтов никогда не доходило: одна участь и одна мечта всегда останавливали распри. Мечта о свободе и независимости.

Она покидала отчий дом и мчалась навстречу новой жизни. К своему Андранику. Она собиралась подарить ему счастье и маленького львёнка, хотя бы попытаться, если Бог позволит. Если она сдюжит. Если поможет хэким Ованес. Этих «если» было так много! Но сомнения улетучивались вместе с ветром, растрепавшим её густые кудри, когда она скакала верхом вдоль русла Волчьей реки. Ещё немного вниз по течению, огибая селения с мечетями, где обитали враги, а дальше – прямиком к Чёрной крепости, нависшей над скрытым в тумане Карахисаром.

 

• К оглавлению

 

Глава 8. Монисто

– Я покинула отчий дом, потому что здесь моё место. Здесь мой настоящий дом, – сказал Вероника тому, кто внимал каждому её слову, будто с ним говорила сама судьба, которая не терпит возражений и лишь очерчивает план, который надлежит исполнить во что бы то ни стало.

Фатум, предопределение, путь. Ты можешь стоять перед камнем на перепутье и указателем на три дороги, но даже если будет иллюзия выбора, ты пойдёшь лишь по своей тропе, изначально предназначенной для тебя.

– Я хочу подарить тебе то, что принадлежало моей маме, а потом сестре. Теперь это должно стать твоим.

Андраник извлёк из внутреннего кармана своего ворсистого безрукавного елака довольно скромное украшение из монет, пробитых и висящих на обычном шнурке, и протянул возлюбленной.

– Ты хочешь купить меня побрякушками? – усмехнулась она. – Это уже пытались сделать в Гиресуне. Не вышло.

Но тут же смягчилась, приподняла копну волос и попросила пристегнуть защёлку. Андраник смог это сделать не с первого раза.

– После того, как я видела тебя в седле, я подумала, что ты проворен во всём, – снова улыбнулась она.

Они отправились к водопаду и долго слушали шум воды, размышляя об ожидавшем их будущем.

– Разве могут армяне что-то планировать? – с горящими глазами молвила Вероника. – Нам остаётся уповать лишь на Бога и верить в то, что он сделает нас инструментом своей мести. Ведь нельзя прощать зло… Особенно тем, кто не кается. Ты же не станешь спорить?!

Андраник соглашался во всём. Да и не было смысла спорить. Она знала намного больше его и умела говорить не только на армянском, но и на греческом и даже на русском.

– Нам труднее всех, и почему мы всё ещё живы? – задала она риторический вопрос, не ожидая ответа.

Но Андраник ответил:

– Мы живы, потому что умеем ждать…

– Ждать – это мало. Ждать, пока придёт всесильный герой и спасёт нас? Ждать, когда придут англичане, французы или русские? Как к грекам?

– Как грекам, – подтвердил Андраник. – Иного выхода нет. Без союзников такого врага, как турки, не одолеть.

– Освободитель приходит тогда, когда народ сражается. Когда он превращает отчаяние в знамя. Спаситель не приходит к трусам, к тем, кто смирился. К грекам?! Не все греки одинаковые. В Трапезунде была греческая империя, защищённая с юга горами, а с севера морем. Это не помогло им. Они сдались на милость врага, и их храм превратили в мечеть, окружив минаретами. То же сделали с нами, ведь у нас только горы.

– Наши горы… – вгляделся в хребты и ущелья Андраник, и вслед за ним окинула взором лесистые горы она. Здесь на лужайке, где они разлеглись после купания под водопадом, пахло миртами, источающими запах, похожий на эвкалипт, и рододендроном, издающим ягодный аромат, перемежающийся с нотками хвойного леса, что рос на склонах ущелья у падающей воды.

– Наши горы и наши монастыри. Наша вера. Наш язык. Это то, что у нас не отнять.

– Ты же сама сказала, что греческие соборы превратили в мечети. Почему турки не сделают то же с нашими церквями?

– Потому что наши церкви строились как крепости, – уверенно и с блеском в глазах заявила Вероника, словно сообщила некий доселе скрываемый за семью печатями секрет. Хочешь, я прочту тебе свои стихи об этом?

– Хочу.

Она встала и глядя на одиноко стоящую сосну, пустившую корни вопреки всякой естественной логике на известняковом утесе, тихо, но с выражением начала:

 

Стоит на утёсе большой монастырь –

Монаха обитель и мой поводырь.

Он – крепость, что сдержит осаду любую,

Укроет паломника в снежную бурю.

От зноя спасёт и от взгляда врага,

Армяне ведь строят всегда на века.

А как же Иисус? Он учил не роптать.

Но веру свою он учил защищать.

Поэтому выбрана эта гора!

Взять в руки оружие всем нам пора…

Армянская церковь – всегда цитадель,

Для путника доброго светлая дверь.

Орёл над горою здесь гордо парит,

И тишь монастырская всюду царит.

Утёс неприступен, ущелье как ров,

На пиках армянских седеет покров.

Готовься, народ, принять свою долю –

Придётся сразиться за жизнь и за волю…

 

Андраник подошёл к возлюбленной и обнял за плечи, погладив её дивные рыжие волосы, отражающие горное солнце.

– Ес кез сирум эм… – признался он в любви.

Она обернулась и ответила на греческом:

– Сагапó³⁹. Так на греческом – я люблю тебя.

– Ты слишком красива для сражений и слишком разумна для ненависти… – задумчиво произнёс он.

– Ненависть – это продолжение любви к тем, кого не убило зло, – отрезала Вероника. – Она – часть меня. И если она исчезнет, то я перестану существовать. Или это буду не я.

– Ненависти слишком много, и она нарастает. А если она заполонит всю душу и поглотит разум? Останется ли место для размышлений о любви. о счастье? И разве вернёт отмщение наших близких?

Она заплакала, положив голову на его плечо. Ей было нечего ответить. Но скоро она отыскала в закоулках сознания объяснение и обрела прежнюю уверенность. Вероника спросила, словно её осенило:

– Ты знаешь, почему у греков есть женские монастыри, а у армян только мужские?

– Нет, – честно признался Андраник.

– Наш католикос запретил женское монашество, чтобы женщины рожали мальчиков. Наш народ после стольких потерь, мытарств и страданий возрождается снова и снова. Смирение и страх не могут быть вечными как жизнь. А за жизнь надо бороться. Коль она вечная, значит и мы будет бороться вечно. Будем верить в победу, ведь я – Вероника, я стремлюсь к ней, как к недостижимой, но желанной истине. Путь к ней есть жизнь. Я рожу воина. От тебя, Андраник. Мы назовем его Левоном, потому что он родится львёнком. И даже если мы не увидим победы, то свободу завоюет наш Лев, а если и он не достигнет покоя для нашего народа, то это сделает его сын. А потом сын его сына…

Андраник сиял от счастья и целовал её щеки, её глаза, её волосы. Жизнь дарит мгновения счастья даже тем, кто познал столько горя, и кому предстояли ещё более страшные испытания…

 

• К оглавлению

 

Глава 9. Шанкр

Бумеранг падёт на злодея, даже замыслившего зло. Осуществивший же свой корыстный замысел получит сполна за всё содеянное. Кто сразу, а кто в срок, установленный Небесами…

Мехмет-бей стал начальником столичной жандармерии благодаря влиятельным покровителям, среди которых числились и племенные вожди курдов. Ага⁴⁰ Башир Халил был одним из тех, кому был обязан Мехмет-бей своим возвышением.

Курдский вождь Башир Халил подмасливал высших сановников Дивана от имени самого будущего мушира Мехмета Зеки-Паши, тезки главного заптия Константинополя, бинбаши⁴¹ Мехмет-бея. Черкес Зеки-Паша считался приближённым самого султана.

В этой запутанной иерархии, основанной на взятках, родственных связях и происхождении, глава жандармерии Мехмет-бей был всего лишь винтиком огромного механизма. Но находился этот винтик в самом грязном машинном отсеке, где запускался поршень репрессий, прессующий целые народы, сдавливая эту жижу из людских масс до предела, в котором невозможно было дышать.

Но двигатель должен был работать бесперебойно, чтобы качать топливо в виде крови поданных и вырабатывать энергию, за счёт которой жили чиновники и «поборники закона». В какой-то момент расшатанный винтик мнит себя важной деталью, без которой сломается поршень. Такая метаморфоза и произошла с теперь уже бинбаши Мехмет-беем. Коррумпированный жандарм стал использовать свою должность для обогащения, что в свою очередь было призвано обеспечить преодоление новых ступеней служебной лестницы.

Деньги текли рекой. И это были гораздо большие деньги, чем конфискованные в армянских вилайетах средства. Рука руку моет! Главный жандарм завязал «дружбу по расчету» с начальником таможенной заставы.

Порт есть порт. Контрабанда незадекларированного таможней табака и кофе, пряностей, фундука и шёлка шла по Мраморному морю во Фракию, а зерна, оружия и живого товара – в Анатолию. В распоряжении главы жандармерии появились продажные кадии-судьи и мюдиры.

Не забывал бинбаши Мехмет-бей и о своих старых друзьях. Тех самых, коим он содействовал в грабежах армян ещё в свою бытность капитана-юзбаши. Правда, курд Башир Халил, в своём немодном одеянии племенного вождя кочевого племени, вряд ли бы понадобился так срочно Мехмет-бею, если б не одна весьма деликатная причина…

Сперва Мехмет-бей обнаружил небольшое покраснение на своём детородном органе. Он опрометчиво понадеялся, что пятнышко исчезнет само по себе. Ведь ничего поначалу не болело и не чесалось. Но скоро начались рези при мочеиспускании, а затем появился твердеющий язвенный шанкр.

Не иначе случилась беда, и он запустил болезнь… В портовом доме терпимости – заведении, замаскированном под кофейню, Мехмет-бей подхватил сифилис.

Такие кофейни, трактиры и кабаки в портовых городах Османской империи не были редкостью. Проститутками в них работали в основном гречанки или силком притянутые к древней профессии осиротевшие армянки.

В этих же заведениях азартные турки играли в кости, карты и нарды на деньги, делали ставки на петушиные бои и состязания борцов яглы гюреш⁴².

Главный константинопольский заптий не только знал всех держателей притонов, но и получал свою долю с их деятельности. А ещё он мог получать удовольствие бесплатно всякий раз, когда любвеобильному ходоку сие заблагорассудится. Так он и заразился.

Все, кто его знал, сказал бы: «Поделом…».

Сказали бы так люди любой национальности и расы, чьи пути пересекалась с дорожкой этого негодяя. Но особенно выразительно это «поделом» прозвучало бы из уст тех армян и греков, чьи судьбы сломало это чудовище, чьи семьи оно разрушило и чьи жизни оборвало.

Но часто выходит, что раненый или загнанный зверь в своей агонии становится опаснее здорового. И вредит пуще прежнего.

Вылечить «позорную болезнь» человеку его статуса было раз плюнуть. Но слишком много в столице было у него недоброжелателей и завистников, зачастую знатных и богатых. Даже среди рыночных мухтасибов⁴³.

Узнав о таком недуге, они нашли бы тысячу способов донести об этом в Диван и опорочить его славное имя поборника закона и истинного патриота в глазах самого великого визиря, обозвав заурядным преступником, покровителем азартных игр и укрывателем сутенёров.

Лишиться должности по столь банальной и прозаичной причине он не мог. Слишком долго и с невероятным трудом, не щадя себя и врагов страны, он добивался этой должности. А значит – нельзя было обращаться в константинопольские клиники. Там и у стен были уши! Слухи немедленно бы распространились, невзирая на врачебную тайну. Никому верить нельзя! Нужно было довериться кому-то на стороне. И первым на ум Мехмет-бею пришел знатный курд, во многом ему обязанный.

Они встретились с вождём племени в одной из подконтрольных бинбаши кофеен на причальной набережной.

– Рад видеть тебя в добром здравии, эфенди, – поприветствовал начальника жандармов человек в расшитом золотом и серебром кафтане из шёлка и бархата.

Посетители заведения уселись на низкий диван. Кальянщик разжёг наргиле⁴⁴ и поставил на столик с дамасской чеканкой и инкрустацией из дорогих пород дерева. Курд затянулся из трубки и выпустил изо рта большой клуб дыма.

В своём огромном тюрбане с кистями, спадающими на красное как томат лицо, Башир Халил выглядел скорее не грозно, а комично. Но Мехмет-бей знал, с кем имеет дело. Курд прослыл известным интриганом и мог убить любого не моргнув глазом, если это сулило ему выгоду. А безнаказанные убийства или убийства за вознаграждение являлись его страстью и высокооплачиваемым ремеслом.

Он давно мечтал о создании синдиката убийц, подчинённых напрямую самому султану. Создание такой элитной кавалерии могло озолотить всё его племя и подчинить ему другие окрестные курдские племена. Для этого он был готов истребить или сжечь целиком все армянские деревни вокруг озера Ван, куда намеревался направить свои стада и своих чабанов. Об этом намекал ему и черкес Зеки-Паша.

Быть может замысел черкеса Зеки-Паши, соотечественника супруги великого Абдул-Хамида, воплощается в жизнь уже сейчас и агу вызвали в столицу, чтобы доверить формирование султанской конницы! Ага тешил себя иллюзиями, что его не могли вызвать в Константинополь по ничтожному поводу. Он здесь по важному политическому делу, и никак иначе!

Бинбаши, облачённый в выглаженный мундир, казалось, стоял на ступень выше курда в цивилизационном развитии, но в умении и желании добиваться целей любым способом и стремлении убивать невинных они были похожи, как сиамские близнецы.

– Иншалла⁴⁵, здоровья и тебе, ага, – ответил Мехмет-бей. – Но в этом то и кроется причина моего желания пригласить тебя в столицу.

Башир Халил проникся вниманием.

– Видишь ли, мне понадобится твоя помощь…

– Я весь внимания, эфенди. Буду рад оказать тебе услугу, если она в моих силах и в моей власти. Могу прислать тебе парочку проверенных головорезов даже сюда, в столицу. Только скажи, и они принесут тебе на блюде головы твоих врагов, особенно если это проклятые гяуры. Ведь твои враги – это враги султана, а значит, и мои враги тоже.

– С этим мы обязательно разберёмся, когда решим одну пустяковую проблему личного характера, – заинтриговал бинбаши.

Ага поднял брови.

– Меня сразил лёгкий недуг. Однако, вылечить его мне нужно не здесь, понимаешь меня?

Ага не понимал, поэтому, чтобы не показаться недогадливым, затянулся ещё глубже, втянув дым в лёгкие и выпустив носом две струи, похожие на выхлоп морских паровых фрегатов.

– Есть ли у тебя в твоих краях на примете искусный лекарь? – вокруг да около блуждал Мехмет-бей.

– Лекарь? – переспросил ага.

– Лекарь… – повторил бинбаши. – Такой, чтобы на него можно было рассчитывать, который умеет держать язык за зубами.

– Есть один армянин, – вспомнил вслух Башир Халил, – хэким Ованес. У него есть даже награда за Крымскую компанию. Даже у меня нет орденов от султана.

– Будет, будет, я посодействую, – вздохнул с облегчением Мехмет-бей. – Отправимся прямо завтра в твои края. Мне очень нужен этот армянин.

– Я могу убить его и без твоего присутствия, – ага снова затянулся, но дым выпустил уже после нервного, но произнесённого негромко признания собеседника:

– Если ты его убьёшь, тогда кто же меня вылечит?! У меня сифилис… Вот когда вылечит меня, тогда и заплатим ему за труды гонорар… Армяне не умеют хранить секреты, как мы с тобой. Трещат, как цикады.

– Давно пора раздавить этих насекомых, – кивнул в знак согласия ага и, наконец, смекнул, что перед ним сидит не грозный константинопольский бинбаши, а сифилитик, который нуждается в его помощи.

В его глазах Мехмет-бей был жалок и не так могуществен, как представлялось. Иначе он решил бы это пустяковое дело, не выезжая из столицы. Управлять борделями – прибыльно, но и чревато пренебрежением сильных мира сего. Это обстоятельство натолкнуло агу на мысль, что за бинбаши будет числиться должок. И здесь главное – не продешевить…

– Ты же прибыл в столицу не один? С тобой есть пара надёжных воинов? – заговорщически произнес Мехмет-бей.

Ага кивнул с хитрым прищуром.

Бинбаши подозвал распорядителя. Тот стремглав явился с подносом, но Мехмет-бей приказал:

– Передашь хозяину, чтобы привел ночью в порт к барке Али Резы-контрабандиста трёх шлюх, которые услаждали меня в последние четыре недели.

– Но одну из них, малолетнюю армянку, раздавил вон тот жирный боров в европейском костюме. Она задохнулась под ним, схоронили на прошлой неделе, – распорядитель показал в сторону толстого европейца, поглощающего люля-кебаб, присыпанный луком, чёрным перцем и паприкой.

– Деревенщина, это паша из Германии, немцы активно склоняют султана к союзничеству, они уж точно получше французов и британцев. Не наговаривай. Она испытывала проблемы со здоровьем. Значит, передашь, чтобы привел оставшихся двоих. Двенадцатый причал, если считать от таможенной заставы. Полночь. Я буду ждать.

 

Керосиновая лампа проводника светила тускло, не отражая ужас, отпечатавшийся на лицах двух связанных пленниц, которые поднялись на борт по трапу. На скрипящей палубе обветшалой барки их ждали главный заптий, облачённый в плащ с капюшоном, и трое головорезов в тюрбанах. Их лица скрывали платки.

Боцман отвязал канаты от кнехтов, и барка отчалила в море. Пройдя в кромешной тьме мимо шхун покрупнее и мелких рыбацких кииков с навесами, судно бросило якорь на рейде.

Принесите мешки и камни. – скомандовал бинбаши.

Девушки дрожали. Одна из них, гречанка, молила о пощаде. Другая, ассирийка, молчала, подняв глаза и уставившись на мачтовый клотик.

– Ваша вина доказана, вы виноваты в моих страданиях и заслуживаете своей участи.

Головорезы Башира Халила привязывали грузило к их ногам.

– Может просто перерезать им горло? – поинтересовался ага, в коем, казалось, пробудились остатки человечности. Но суровый взгляд одержимого бинбаши пресёк эту неуклюжую попытку и примирил с неизбежностью садистской расправы.

– Это армянка вас заразила, она! – рыдала дрожащая гречанка. – И вот эта ассирийка. Они пропахли тухлой рыбой. А я здорова, юзбаши, смилуйтесь. У меня маленькая дочка.

– Она заменит тебя в борделе, – бинбаши был неумолим и лично надел на голову гречанки мешок.

А может она говорит правду, юзбаши, – снова вмешался ага.

– И как это проверить? – ухмыльнулся Мехмет-бей. – Утопим обеих. Тогда не ошибёмся.

Ассирийка по-прежнему молчала, словно воспринимала казнь как спасение от скверной жизни. Христианская вера предполагала вечную жизнь, а коль так, то душа неистребима. Её стоическое спокойствие перед неумолимыми убийцами вызвало восхищение аги, и курд все же тайком от глаз главного заптия, занятого гречанкой, тихо зарезал приговорённую. Чтоб не мучилась. И только затем сбросил за борт.

Бинбаши тем временем закончил с гречанкой, столкнув её ногой в Мраморное море, ставшее этой ночью усыпальницей грешниц поневоле. Гречанка бултыхалась в воде недолго, камень тянул ко дну сдавшееся тело.

Она опустились у узорчатого коралла, потревожив сонных мальков и стаю притаившихся килек. Люминесцентные кораллы светились вокруг утопленниц, а рыбы кружились организованно, по часовой стрелке, словно салютуя торжественным похоронам двух новоявленных русалок.

Грешницы напоминали принцесс, погребённых по какому-то особому ритуалу, в коем не было савана и могил, но образовался причудливый коралловый склеп, где мученицы сами превратились в античных статуй.

 

• К оглавлению

 

Глава 10. Эскулап

Отец Андраника Торос благословил стоящую перед ним на коленях пару, заставив поцеловать крест. Обвенчал их приходской священник-кахана из маленькой деревушки у горы.

Отец Симон собирался принять монашеский постриг и уйти в монастырь, присоединившись к братии на острове Ахтамар в армянском озере Ван. Днями и ночами напролёт он предавался молитвам и чтению святых и учёных книг, но разве не нашёл бы он время для исповеди верующих во спасение их душ и для иных таинств, которые поддерживают жизнь и продолжение рода его обездоленного народа.

До благословения духовным наставником их брака Вероника часто находила кров в его приходе – и тогда, когда на первых порах убегала из дома для учёбы в армянской школе, и затем, после дозволения отца и возможности давать плату за приют.

Несмотря на многочисленные предложения, она всякий раз выбирала для сна и трапезы это намоленное место. И перед ней не стоял выбор, кто из священников освятит её брак с любимым.

Влюбленная пара заказала у местного ювелира кольца. Пришлось сорвать с материнского ожерелья-монисто парочку серебряных монет-меджедие. После утвердительных ответов жениха и невесты о согласии взять друг друга в мужья и в жёны и скрепить союз узами брака, они обменялись кольцами.

Три друга из бывшей ватаги Вагана, лидерство в которой теперь прочно утвердилось за Андраником, улыбались, радуясь счастью близких. Присутствовала вся неразлучная троица: Ашот, Арам, Григор. Возмужавшие, коренастые, уверенные в себе, в своей дружбе и вожаке. Подарки бедняки не сделали, если не считать подарком истинный пир у горячего источника, который устроили друзья.

Примитивный вертел из обстроганных рогатин и пики, на которую насадили барашку, крутился над углями костра. Отец Торос подарил бурдюк с вином, но сам на гору не поднялся – ноги не ходили, да и чего мешать молодым… Он увидит их после празднования, ведь жить решено было в отчем доме Андранике, где ж ещё! Как-нибудь выживут. Бог даст, он защитит свою Веронику от любых обидчиков. Её и потомство.

Она забеременела.

Боль. Она давала о себе знать в том самом месте, куда пришёлся тот роковой удар в младенчестве. Хэким Ованес снова оказался рядом.

Он считался лучшим доктором на всю округу. Да что там, его частенько просили приехать в богатые портовые города Трапезунд, Гиресун и даже в крупнейший город на побережье – Самсун⁴⁵, где местные богачи почитали его как лучшего лекаря во всей Анатолии.

Веронику он не бросил, хотя посыльные высокопоставленных хозяев, курьеры и слуги из приморских городов сулили огромные деньги, чтобы он отправился вылечить какую-нибудь подагру у толстосума или мигрень у его второй половины.

Он обещал Веронике никуда не отлучаться и своё обещание сдержал абсолютно бескорыстно, хоть и знал о её состоятельном отце.

Он дал себе зарок спасти девочку во время родов, прогнозируя большую сложность при прорезывании головки ребенка или «изгнании плода».

Киста вроде бы не беспокоила и не росла. Это обстоятельство привело хэкима Ованеса к мысли, что везти девушку в военный госпиталь и оперировать под эфирным наркозом не обязательно, а при беременности даже опасно. Всё должно было обойтись. К тому же турки вряд ли бы позволили ему использовать операционную и дефицитное средство обезболивания для спасения армянки. Но он перестраховался и на всякий случай всё же купил пару склянок эфира, потратив на это все собственные сбережения.

Его тревожил наступающий день развязки. За юное создание молился праведный кахана отче Симон, коего Ованес воспринимал как духовника. Но человек предполагает, а Бог располагает, неисповедимы пути Господни…

Врач Ованес собирался принять роды сам и обойтись без эфирного наркоза – этого одновременно и чуда, и маленькой смерти, неизведанного до конца нововведения знаменитого русского хирурга Пирогова, которое стало переворотом в хирургическом деле.

Хэким Ованес впитывал врачебный опыт словно губка. У него поистине был талант к врачеванию. А с эфиров доктор столкнулся опосредованно, когда участвовал в Крымской войне. Он удивился, русские защитники Севастополя возвращались в строй даже калеками. И что ампутантов было немало. Матросов и ополченцев русский чудо-доктор, сортировавший раненых в полевых лазаретах и лично оперировавший, спасал и ставил на ноги. Безрукие канониры сражались на бастионах, безногие пехотинцы заряжали гладкоствольные ружья и нарезные штуцеры.

И он почти узнал секрет, когда просился на допросы, где у редких русских пленных, часть из которых была искалечена, пытались выявить диспозиции артиллерии и резерва, количество оставшегося провианта, пушечных ядер и гранат с картечью. Его интересовало совсем другое – как и кто дарил им новую жизнь и какими инструментами при этом пользовался…

Рассказы необразованных солдат и матросов на незнакомом языке, причём с отвратительным переводчиком, не приносили полной ясности. Всё стало понятно, когда сам он получил лёгкое ранение во время очередного штурма и попал в плен.

Русские проявили милосердие и не добили. А определили в свой лазарет, где его выходили. Там он увидел всё собственными глазами. Тысяча операций и эфирный наркоз. Это была революция. Революция в медицине!

Волей провидения очередной штурм на позиции русских был успешным, и 349-дневная оборона Севастополя русскими закончилась победой англо-франко-турецкой коалиции.

Остатки обороняющихся взорвали сохранившиеся несколько укреплений и организованно покинули южную часть города морем. Пленных не расстреляли, но и не взяли с собой – плавучий мост из восьмидесяти шести плотов с якорями не выдюжил бы всех, переправиться нужно было всего за одну ночь… Лодок, плотов и вёсел не хватало. Лишние люди – большое бремя, тем паче чужие. Было не до них. Так хэким Ованес вернулся назад, а затем и на родину.

 

Опухоль не росла, болезнь протекала бессимптомно. Он наблюдал за пациенткой на протяжении долгих девяти месяцев и к дню родов почти не сомневался , что всё разрешится благополучно.

– Болит, девочка? – бережно ощупывал её живот хэким с седой бородой и добрыми глазами, окаймлёнными паутиной морщин.

– Совсем чуть-чуть, вот здесь, – улыбалась Вероника на осмотре в его оборудованной под операционную комнате в глинобитном доме.

– Опухоль не разрослась. Это хороший знак. Как и бодрость твоего духа. Роды на носу. Они не принесут тебе большие страдания. Будет чуточку больно. Но ты немного потерпишь, когда будешь тужиться. В этом деле главное – правильно дышать. А вообще-то переезжай-ка ты ко мне. Поживёшь эти несколько дней здесь, чтобы мы не мешкали, когда отойдут воды.

Вероника приняла все рекомендации и советы опытного эскулапа и переехала к хэкиму Ованесу за три дня до того, как в его дом вломились курды и привели в его дом сифилитика из Константинополя...

 

——— ◊ ———

 

Текст предоставлен автором в ознакомительных целях. Заинтересованные читатели могут приобрести книгу на маркетплейсах. Редакция журнала «Предлогъ» не занимается распространением печатной продукции.

 

 

• К оглавлению

 

Примечания

 

^1. Мюдир – начальник округа (нахиджие) в Османской империи. (Здесь и далее примечания автора). ⤴

^2. Мутесариф – должность выше мюдира в чиновничьей иерархии Османской империи. ⤴

^3. Карахисар – крепость и город, которые сыграли значительную роль в истории Османской империи. Сначала это был замок, построенный византийцами на скалистом плато на высоте 1010 метров над уровнем моря. В начале XIII века замок и весь регион перешёл к туркам-сельджукам. Карахисар с турецкого языка переводится как Чёрная крепость. ⤴

^4. Куруш – мелкая монета в Османской империи, в одной османской лире сто курушей. ⤴

^5. Зимми – собирательное название немусульманских подданных в Османской империи, которые, проживая на её территории, получали защиту государства в обмен на лояльность и уплату специального налога. К зимми относились в основном христиане и иудеи, позднее к ним были причислены и последователи других религий, в том числе зороастрийцы. ⤴

^6. Юзбаши – сотник в Османской армии, соответствует званию капитана. ⤴

^7. Заптий –жандарм в Османской империи. ⤴

^8. Джизья – подушный налог с иноверцев, считался выкупом за защиту. Этот налог взимался только с совершеннолетних, свободных мужчин, способных к военной службе; больные, дети, женщины и старики от него освобождались. ⤴

^9. Харадж – поземельный налог с иноверцев за пользование землёй и другой собственностью. ⤴

^10. Вали – наместник, губернатор провинции-вилайета в Османской империи. ⤴

^11. Хюкюмет – администрация. ⤴

^12. Башибузуки – иррегулярные формирования Османской армии, наёмники, известные грабежами и жестокостью. В дословном переводе с турецкого означает «с неисправной головой», «безбашенный» (baş «голова» + bozuk «испорченный; бешеный»). В переносном значении – синоним слова «головорез». ⤴

^13. Чыраган – исторический дворцовый комплекс на европейском берегу пролива Босфор в Константинополе (ныне – Стамбул). Сегодня известен как пятизвёздочный отель сети Kempinski. ⤴

^14. Эфенди – уважительное обращение. Слово происходит от новогреческого αφέντης («правитель», «начальник»), в свою очередь, восходит к греческому слову со значением «человек, который может в суде защищать себя сам». ⤴

^15. Энтари – традиционная армянская одежда, халат с цветным поясом и шаровары. ⤴

^16. Девширме – система набора мальчиков из христианских семей в Османской империи, которых отуречивали, воспитывали в исламе и принимали в состав янычар, элитной пехоты, в которой служили пожизненно. ⤴

^17. Селамлик – мужская часть дома. ⤴

^18. Мухаджир – переселенец-мусульманин. ⤴

^19. Каймакам – глава уезда (кадылыка) в Османской империи. ⤴

^20. Киик – лёгкое вёсельное судно с навесом. ⤴

^21. Меджедие – старинная серебряная монета, равнялась двадцати пиастрам. ⤴

^22. Бедель – с 1855 года в Османской империи был введён налог «бедель-и-аскери», который позволял представителям нетитульных конфессий легально избежать военной службы. Но лояльным империи армянам в некоторые периоды истории позволялось служить как в боевых армейских частях, так и во вспомогательных подразделениях, например иншаат-табури – дорожно-строительных отрядах. ⤴

^23. Диван – императорский совет. Султан принимал решения на совете, в который входил великий визирь, глава духовенства шейх аль-ислам, верховный судья, высшие сановники и главы ведомств. ⤴

^24. Карапапахи – чёрные папахи, субэтнос азербайджанцев, исповедующий суннизм. ⤴

^25. Ярхушта и кочари – древние армянские воинственные танцы, помогавшие настроиться воину перед боем. Их танцуют под звуки традиционных армянских музыкальных инструментов: зурны, дудука. Из ударных используются барабан-дхол (доол). ⤴

^26. Армянские фидаи – нерегулярные части, состоящие из гражданских лиц, добровольно оставивших свои семьи с целью вступить в силы самообороны в ответ на массовые убийства армян и разграбление армянских деревень преступниками, курдскими племенами и кавалеристами хамидие в период нахождения у власти в 1876–1909 годах султана Абдул-Хамида II. ⤴

^27. «Филики этерия» – в переводе с греческого дружественные земляки или «общество друзей», тайное общество и подпольная организация греков. Основано 14 сентября 1814 года в русской Одессе. Её целью было создание независимого греческого государства. ⤴

^28. Ил – административная единица второго уровня, провинция. ⤴

^29. Топчу – корпус османской артиллерии. ⤴

^30. Разгром турецкого флота в Наваринском морском сражение 1827 года между соединённой русско-англо-французской эскадрой с одной стороны и турецко-египетским флотом – с другой ослабил морские силы Турции, что послужило значимым вкладом в победу России в русско-турецкой войне, начавшейся после закрытия турками Босфора. Наваринское сражение обеспечило поддержку греческого национально-освободительного движения, результатом которого по Андрианопольскому мирному договору Греция получила автономию. Независимость Греции была подтверждена Лондонским протоколом 1830 года. ⤴

^31. Меандр – распространённый тип ортогонального орнамента в античном искусстве и украшении туник в Древней Греции. Образуется ломаной под прямым углом линией либо спиральными завитками. ⤴

^32. Калимера – традиционное греческое приветствие, которое означает «доброе утро» или «добрый день». ⤴

^33. Кириос – господин. ⤴

^34. Обмен ложками при сватовстве означал, что при согласии родителей и молодых у новой семьи будет один дом и одна жизнь. ⤴

^35. Ригас Констандинос – греческий поэт конца XVIII века. Писал свободолюбивые, воинственные песни. Был выдан австрийскими властями туркам и по распоряжению белградского паши казнён в 1798 году. Мученическая смерть поэта усилила значение и влияние его песен. По всей Греции и всюду, где проживали греки, стали образовываться тайные общества, гетерии (дружества), имевшие целью освобождение Греции. ⤴

^36. Царухи – кожаные ботинки-сабо, часть национального греческого костюма. ⤴

^37. Чмушк – туфли без задника на небольшом каблуке с сильно загнутым кверху носком, традиционная обувь западных армянок. ⤴

^38. Шенкель – внутренняя часть ноги всадника от щиколотки до колена, им управляют лошадью, нажимая на бока животного. ⤴

^39. Σ ' αγαπώ. – Я люблю тебя (греч.). ⤴

^40. Ага– в некоторых странах Востока форма обращения к старшему по рангу, обозначение племенной знати и титул. ⤴

^41. Бинбаши (от турецкого Binbaşı – начальник тысячи, хилиарх) – майор в османской армии или жандармерии. ⤴

^42. Яглы гюреш – традиционная турецкая борьба в оливковом масле, часть культурного наследия страны, демонстрирует силу, ловкость, выносливость и технику участников. ⤴

^43. Мухтасиб – должностное лицо в Османской империи, которое контролировало рынки, проверяло весы и цены и следило за соблюдением законов шариата, в том числе предотвращало продажу запрещённых товаров. ⤴

^44. Наргиле – курительный прибор, распространённый в странах Ближнего Востока и Магриба, был популярен и в Османской империи. По сути, это то же самое, что и кальян, но с некоторыми отличиями в конструкции. ⤴

^45. Иншалла или инша Аллах – ритуальное молитвенное восклицание, которое используется в мусульманских странах. Дословно переводится: «Если на то есть воля Божья» или «если Бог пожелает. ⤴

^46. Самсун – город на побережье Чёрного моря в 330 километрах к западу от Трапезунда, где до 15 века жили преимущественно греки-понтийцы. В 1890 году, до резни при Абдул-Хамиде Втором, в городе проживало 22 тысячи армян. К 1912 году осталось 1264 армянина, насильно обращённых в ислам (хемшилы). Большая часть армянского населения погибла или была депортирована, ещё тысячи беженцев смогли добраться до России и обосноваться в Абхазии, Грузии и Армении. Бежавшие греки также осели в России, часть отправилась через южные порты России в Грецию. ⤴

 

 

Все новые книги ⇒

 

 

⇑ К началу