Читать, думать, творить
Геннадий БОГДАНОВ
Дата публикации: среда, 29 июля 2026 г. | Дата обновления:
Улица моего детства
Об авторе
Геннадий Валентинович Богданов родился в 1948 году в Хабаровске. Поэт, прозаик, литературный критик. В девяностых годах руководил литературным объединением имени Петра Комарова при Хабаровской писательской организации. Публиковался в периодической печати, журналах «Дальний Восток», «Сихотэ-Алинь», «Лиффт», «Точка зрения», в различных литературных альманахах. Автор поэтических сборников «Ничто», «Пока дышу», «По воле Вышней» и книги прозы «Барабан Страдивари». Является председателем Хабаровского клуба писателей, членом Союза писателей России.
Память о прошлом… Нет, это не просто свойство человеческого сознания сохранять следы минувшего. Память – это связующее звено между прошлым и будущим. Она учит, призывает, убеждает, дает силы, внушает веру.
В своих воспоминаниях хабаровскому писателю Геннадию Богданову удалось из целой цепи разнообразных событий выстроить уникальное здание под именем Жизнь. Это не фотографические снимки о прожитых годах, это встречи с интересными героями с непростыми характерами и поведением, запоминающимися эпизодами городской жизни, это любовь к своей малой родине, её красотам, которые с первых страниц прочно запоминаются.
* * *
Иллюстрация: Владимир БОГДАНОВ. (Из сборника стихов Геннадия Богданова «По воле Вышней»)
Не знаю, откуда у меня это увлечение надёжными и точными часовыми механизмами. На моем запястье массивный хронограф «Брайтлинг». Этой маркой наручных часов экипируются пилоты королевских ВВС Великобритании. Есть серия, выпущенная сравнительно недавно для лётчиков пилотажной группы «Русские витязи». На циферблате их часов характерная эмблема с надписью «Кубинка». Особое отношение ко времени и механическим часам у меня ещё с военной службы. В конце шестидесятых годов служил я в авиационном истребительном полку на командном пункте. Вся воздушная обстановка во время полётов отражалась на горизонтальном планшете. Здесь главным прибором являлись механические часы АЧС‑1, которые устанавливались в пилотской кабине истребителя МиГ‑17 и многих других отечественных самолётов.
Я же хочу поведать, совсем о другом. Думаю, история улицы моего детства будет интересна читателю, но для этого придётся перевести стрелки моих часов на много лет назад…
Милая моему сердцу улица Фрунзе, на которой я прожил с рождения до призыва в ряды Вооруженных Сил СССР, до революции называлась Протодьяконовской. Купец второй гильдии Протодьяконов служил первым городским старостой. Наверняка, Протодьяконов и Фрунзе ничего не знали друг о друге и никогда не встречались, но вот существует улица, где на стене дома есть табличка: «Ул. Фрунзе, бывшая Протодьяконовская».
Отчётливо помню мою родную улицу в те далекие годы, когда город Хабаровск был в основном одно- и двухэтажным. Вот тянутся узкие деревянные тротуары от самого верха до горбатого моста через речку Плюснинку. Верх – это начало улицы Фрунзе от улицы Ленина. Не было тогда ни Уссурийского, ни Амурского бульваров. Текла себе Плюснинка от самого завода «Энергомаш» до речного вокзала. Мост через речку, с виду крепкий, сработан из «железного» дерева – лиственницы. Улица вдоль Плюснинки называлась Милицейской. По этой улице, вымощенной булыжником, грохотали гужевые повозки и редкие в ту пору автомобили. Помню я и круглую глинобитную китайскую фанзу, что стояла недалеко от моста. Мало кто знает о том, что в Плюснинку и Чердымовку заходила на нерест плотными косяками красная рыба. Но город рос, и чистые, по сути, горные речки превращались в сточные канавы с мутной водой. В период дождей они взбухали и несли свои бурные воды, полные нечистот, прямиком в Амур. Сейчас Плюснинка и Чердымовка спрятаны в огромные коллекторы. Овраги засыпаны землей и на месте речек шумят деревья бульваров.
Наш дом под номером 40 стоял немного ниже середины улицы. До революции он принадлежал зажиточному хозяину, судя по его добротности и количеству комнат. Крепко сколоченный из бревен, с кирпичным цокольным этажом, обшитый тесом и окрашенный в яркозеленый цвет, он заметно выделялся резными наличниками. Вдоль всего дома тянулась застекленная веранда. Почти половину дома, его лучшую часть с окнами, выходящими на юго-запад, занимала семья начальника базы «Сельхозтехника». Николай Федорович Комаров, солидного вида мужчина, проживал в этих хоромах с супругой Валентиной Николаевной, худощавой миловидной женщиной. Иногда к ним приезжал взрослый сын Леонид с женой. Небольшую комнату с кухней занимал водитель начальника Илья Петренко с женой и дочерью. Две просторных комнаты и кухня принадлежали главному бухгалтеру базы. В семье бухгалтера росли две замечательные дочки – Наталья, моя сверстница, и маленькая Лена. Очевидно, дом относился к ведомству базы «Сельхозтехника». До сих пор не пойму, почему мы жили в этом доме? Мой отец работал совсем в другом ведомстве, а мама занимала должность бухгалтера в Союзе художников. Правда, ютились мы в тесной квартирке цокольного этажа, а точнее в полуподвале. Говорили, что раньше это помещение занимала пимокатная мастерская. Я часто представлял себе, как на месте нашего полуподвала хмурые рабочие в пыли и чаду катают валенки на специальных станках.
Наша квартира начиналась с тёмной прихожей с двумя дверьми – одна в чулан, другая в жилое помещение. Собственно квартира представляла собой одну комнату, разделенную фанерной перегородкой. Позже отец сделал перепланировку, совместив чулан с прихожей. Получилась вполне приличная кухня с хорошей печкой, обогреватель которой выходил в зал, если так можно было назвать небольшую комнату с низким потолком, в которой по центру стоял обеденный стол, у стены простенькая этажерка с книгами и венский диванчик у единственного окна. За перегородкой стояла моя кровать, старый платяной шкаф, небольшой столик и бабушкина кровать за цветной занавеской. Родители спали в зале на деревянной кровати рядом с печным обогревателем. На стене висел добротный ковер с красивым узором. У меня над кроватью красовался обычный гобеленовый коврик с оленями и мрачным лесом на заднем плане. Когда я заметно повзрослел, бабушке Вале дали квартиру, сначала коммуналку в Авиагородке, а позже отдельную комнату в хрущёвке по улице Джамбула. Случилось это событие во время реабилитации пострадавших от репрессий тридцатых годов.
Вроде бы небольшой отрезок времени – от рождения человека до юности, но как много он вмещает в себя! Казалось, целую вечность, длилось детство, затем отрочество, а юность, наверное, затерялась где-то в призывном пункте военкомата, да ещё на первом году службы в армии. Часто в памяти всплывают картинки из моего детства. Вот, пожалуй, самая ранняя: Я сижу на детском стульчике и наблюдаю за котом Федькой, который сладко дремлет возле печки. Недалеко от кота стоит его миска с едой. В миску давно залез серенький мышонок и с удовольствием уплетает Федькин обед. Кот открывает глаза, равнодушно взирает на серого воришку, затем отворачивается и блаженно зевнув, вновь начинает дремать, прикрыв наглую морду правой лапой. Я вопросительно смотрю на бабушку Валю, которая сидит за столом и разбирает ворох старых писем от своих сестёр, но боковым зрением отслеживает ситуацию возле печки. Сдвинув очки на лоб, бабуля топает ногой и начинает громко ругать лентяя Федьку за его нерадивость. Мышонок мгновенно ретируется и исчезает где-то за печкой. Федька просыпается и, обиженно дернув хвостом, гордо покидает кухню. Воцаряется покой и тишина, которую нарушает мерный стук настенных ходиков с двумя гирьками. Мне весело и радостно от того, что Фёдор – добрый кот и совсем не ловит мышей, а бабушка журит его больше для порядка – ну где это видано, чтобы кошки дружили с мышами?
Моя бабушка Валентина Дмитриевна, папина мама, прожила сложную, полную испытаний жизнь. Она окончила с отличием «Коричневую» женскую гимназию – так её называли из-за цвета формы гимназисток. Ее девичья фамилия Смирнова. «Смирнова смирная» — так говорили о ней преподаватели. Кареглазая красавица отличалась скромностью и хорошим воспитанием. К двадцати годам бабушка вышла замуж и в 1911 году родила моего отца. Роды были тяжелыми, и после этого бабушка не могла больше иметь детей.
Мой дедушка, Константин Григорьевич, почтово-телеграфный чиновник, обладал вздорным и ревнивым характером. Однажды на званном Рождественском вечере бабушку пригласил на танец губернатор Николай Гондатти. После танца мой дед затеял скандал и сильно оскорбил Николая Львовича. Инцидент закончился весьма плачевно. Состоялось судебное разбирательство и деда выслали на Сахалин. Бабушка не поехала с ним, заявив, что она не жена декабриста. Второй брак бабушки оказался счастливым… до 1937 года. Её мужа, ведущего инженера завода имени Орджоникидзе, увезли ночью в чёрном «воронке», а немного погодя арестовали бабушку. Затем тюремные застенки, карагандинские лагеря, сухой карагач, который рубили мотыгами, тиф и разрешение жить в городе Бийске. Только после войны отец смог привезти бабушку Валю в родной Хабаровск. К сожалению, своих дедушек я знаю по фотографиям. Слава Богу, две мои бабушки пережили времена репрессий и войну.
Мамина мама, а моя бабушка, Любовь Михайловна, была добрейшим человеком. Мне очень нравилось гостить у неё. Жила бабушка Люба в деревянном двухэтажном доме на Казачьей горе. Никогда не забуду её светлую комнату с двумя высокими окнами, смотревшими на юг. В этой же квартире проживала и старшая сестра бабы Любы, тётя Лёля с мужем дядей Жорой. Вечерами, на общей кухне, не включая света, любил посидеть дядя Жора с неизменной папироской в зубах. Я долго смотрел на тлеющий огонек, а за кухонным окном быстро сгущались сумерки. У тети Лёли часто гостил внук Артур, который был мне двоюродным братом. Артур года на полтора младше меня, но это не мешало нашему общению, и мы всегда очень весело проводили время, играя в игры, которые сами придумывали. Давно нет на этом свете ни моих любимых бабушек, ни тёти Лёли с дядей Жорой, ни брата Артура. Светлая память моим родным и Царствие Небесное.
Во дворе нашего дома по улице Фрунзе стояли дровяные и угольные сараи. Здесь же, под навесом, парковалась служебная «Победа» начальника «Сельхозтехники» Николая Фёдоровича Комарова. База находилась не близко, на улице Индустриальной. Двор плавно спускался от ворот до огорода, разделённого на четыре семьи. Огород вполне обеспечивал жильцов дома различными овощами и фруктами, а картофель сажали на бескрайних полях далеко за городом. В послевоенные годы во многих домах держали разную живность. У нас были куры. Все дети боялись нашего красавца петуха. Доставалось и мне от него. В конце концов, отец отрубил ему голову. Казнь петуха меня потрясла. Петух с отрубленной головой, разбрызгивая кровь, минуты две носился по двору, затем забился под крыльцо и там затих.
Пожалуй, самое яркое мое впечатление – это день смерти Сталина. К нам буквально ворвалась соседка, тётя Дуся, с лицом опухшим от слёз и сообщила трагическую весть. У мамы в три ручья потекли слёзы. Громко рыдая, мама и тётя Дуся всё время причитали: «Как же мы будем жить дальше?» В этот хмурый мартовский день отец пришел с работы поздно, но в хорошем настроении. Вскоре стало ещё веселей. Мальчишки бегали по улице и распевали частушки: «Берия, Берия вышел из доверия, а товарищ Маленков надавал ему пинков!» Бабушка запрещала мне повторять, по её мнению, крамольные слова этого народного творчества.
Родители с утра и до позднего вечера пропадали на работе. Я находился в основном на попечении бабушки Вали. Частенько в гости к бабушке приходили её хорошие подруги. Особенно запомнилась тётя Уля. Девочкой она служила горничной в доме бабушки Вали и нянчила моего маленького папу. Тётя Уля всегда угощала меня то печеньем, то конфетами. Гостинцы неизменно пахли одеколоном «Красная Москва», но я, из уважения, не обращал на это внимания. У тёти Ули не было правой руки – она потеряла её на фронте в 1943 году. Служила тётя Уля медсестрой в госпитале на колесах, который однажды попал под бомбежку немецких «Юнкерсов».
По праздникам и нередко по выходным дням в нашей тесной квартире собирались очень интересные люди. Друг отца лётчик гражданской авиации Павел Иванович Котосов, военный лётчик-истребитель майор Семён Майборода, актёры театра музыкальной комедии Нина Ивановна Симонова (в замужестве Войнаровская-Симонова) и Игорь Юрьевич Войнаровский и ещё много других талантливых людей. Мне почему-то особенно запомнился завсегдатай нашего дома Франс Любанский. Охотник-промысловик, он прекрасно шил шапки из ценных мехов.
Жили мы вроде бы небогато, но на столе всегда стояла красная икра, рыба-серебрянка и множество разных закусок. Здесь были и маринованные маслята, и солёные грузди, и бабушкины бочковые огурчики. Осенью делались заготовки на долгую дальневосточную зиму. На нижнем базаре, в районе речного вокзала, любая самая большая красная рыбина стоила один рубль. Но отец ездил за рыбой в село Елабуга, где находился большой рыболовецкий совхоз. Обычно у нас дома засаливали две бочки кеты и несколько трехлитровых банок красной икры. А ещё в сенях стояла огромная бочка квашеной капусты, которой хватало до мая. В погребе хранилась картошка, морковка, свекла и банки с разносолами. Так что стол не пустовал.
За столом велись светские беседы. Мужчины пили водку, дамы – белое или красное вино. После закусок подавалось горячее. Смотря по обстоятельствам, угощали домашними пельменями или азу из разной дичи. Иногда отец сам готовил рябчиков в бруснике, но почётное место в меню всегда занимали котлеты с домашней рассыпчатой картошкой.
Отец был заядлым охотником. Особенно он любил осеннюю охоту на кряковых уток и гусей. Зимой отец увлеченно занимался подлёдным ловом, поэтому недостатка в рыбных блюдах мы не испытывали. Вкуснее запеченного в духовке сига я ничего не едал! Однажды отец привез огромного тайменя, похожего на бревно. Пилили его во дворе бензопилой «Дружба». Из тайменя получались отменные пельмени.
С водой зимой было тяжеловато. В нашем районе большинство домов не имели водопровода. Единственная водоразборная колонка стояла на самом верху, в нескольких шагах от улицы Ленина. Вспоминается раннее зимнее утро. Мы с отцом тащим в гору тяжелые санки, на которых установлена 36-литровая фляга. В таких флягах обычно развозили молоко с молокозавода по торговым точкам. Поскрипывают полозья, в розоватой морозной дымке встаёт малиновое солнце. Тихо. Тянутся к небу столбики дыма из труб почти сказочных домиков – с утра народ протапливает печи. Набрав полную флягу студёной воды, легко катимся под гору домой. Улица крутая, здесь надо смотреть в оба, чтобы сильно не разогнаться и не опрокинуть санки. Притормаживаем ногами, взбивая снежную пыль. Мороз обжигает лицо, белая пороша оседает на шапках и полушубках. Наконец благополучно доезжаем до дома, заносим флягу на кухню. От двери тянутся за нами клубы морозного пара. Заполнив все пустые емкости водой, едем опять к колонке. Солнце уже поднялось высоко, из малинового превратившись в жёлтое. За нами увязался соседский пёс по кличке Серый. Собака явно дворовой породы, но очень сообразительная и добрая. Грохочет по мерзлым доскам моста грузовик и, надсадно воя коробкой передач, поднимается в гору, обдав нас бензиновой гарью.
– Захар погнал к Фетисовым, наверное, дрова повёз, – говорит отец. Я знаю, что «Захар» – это грузовик ЗиС-5, который много потрудился на войне и после войны.
Летом с водой было полегче. По весне устанавливали времянку, протянув трубы почти в каждый двор. В хорошую погоду летом благодать, но в сезон проливных дождей в нашем полуподвале становилось очень сыро. Приходилось откачивать воду из погреба, а в кухне, под вешалкой, поднимали специально не закрепленную половицу и черпали ковшом воду из приямка. Но никакие беды и неудобства (а все «удобства» были во дворе) не могли омрачить радость жизни моего детства.
Я безгранично благодарен бабушке Вале, которая оградила меня своим строгим воспитанием от многих неприятностей и бед. С младых ногтей я знал, что такое хорошо и что такое плохо. Но не всегда мой ангел-хранитель в лице бабушки находился со мной рядом. Свекрови часто не уживаются с невестками. Иногда, после очередного конфликта, бабушка уходила жить к своей сестре Надежде. Сестра проживала на улице Комсомольской в тесной комнатке с маленькой кухней, похожей на каморку папы Карло. Здесь и стояла бабушкина узкая казённая кровать.
В отсутствие бабушки меня водили в детский сад по улице Калинина. Напротив детского сада военнопленные японцы строили дом. Мальчишки из старшей группы дразнили строителей, кривлялись и корчили им рожи. До сих пор помню часть дразнилки: «Мне японец нипочём, я японца кирпичом!» Иногда японцы не выдерживали оскорблений и обливали детей из пожарного шланга. Воспитатели почему-то закрывали глаза на происходящее.
Не знаю, насколько народ веровал и чтил Бога в те сложные времена, но Пасху праздновали широко и открыто. Загодя сеяли в больших тарелках овёс, и к Пасхе получалась зеленая горка. На горку выкладывали крашеные яйца. Создавалось незабываемое праздничное настроение. В Чистый четверг перед Великой пятницей заводили тесто и выпекали куличи. В Светлое Христово Воскресенье веселье шло полным ходом. На улицах гуляли люди с радостными лицами и распевали песни, а тротуары были усыпаны цветной яичной скорлупой. Я видел даже пьяного милиционера в форме, которого насильно усаживали в коляску служебного мотоцикла. В Великую субботу ходили в церковь освящать яйца и куличи. Благодаря моей бабушке Валентине Дмитриевне я прикасался к Тайне.
По воскресным дням мы ходили на службу в храм. Я выстаивал долгие литургии и с благоговением причащался. Дома бабушка молилась под образами коленопреклоненно и часто крупные слёзы текли по её щекам…
А моя улица Фрунзе жила своей особенной жизнью. Пожалуй, только у нашего дома не было лавочки для вечерних посиделок. Какой-то странный официоз присутствовал в облике добротных высоких ворот с глухой калиткой, на которой красовалась табличка с нарисованной головой овчарки и надписью: «Осторожно! Во дворе злая собака». Дом сторожили две собаки – мудрый пёс Джек, помесь овчарки с лайкой, и весёлый сеттер Тарзан огненно-рыжей масти. Джек зря не лаял и никогда не трогал детей, но дико ненавидел пьяных, чуя их за версту.
Напротив нашего дома на пригорке стоял домик тёти Софы, странной женщины неопределенного возраста. Она ярко одевалась на цыганский манер, ходила с гордо поднятой головой и распевала песни на непонятном языке. Всякие слухи ходили о ней. Говорили, что тётя Софа ворует младенцев и продает их цыганам, что может навести на человека порчу, которую никто не сможет снять, даже священник. Мамаши с детьми обходили её стороной. Ниже дома тети Софы находился еврейский дворик. В нём стояло несколько небольших домов с палисадниками из штакетника и клумбами цветов. Еврейский дворик был густо заселен и полон детворы. Я дружил с умницей Мишей Фригером, Яшей Пасковым и с чернявым хулиганом Лёвкой Косухиным. Мы собирались дружной компанией и играли в казаков-разбойников, в вышибалы (подобие лапты) и просто в «войнушку». Нередко по нашей улице ходила блатная молодежь. Их сразу узнавали по кепке восьмиклинке, хромовым сапогам и гармошке. Блатные играли в «Зоську», выбивая по сотне и больше, высоко подбрасывая тыльной стороной сапога меховой воланчик со свинцовым грузиком. Особо «уважаемые» пацаны, неоднократно приводимые в отдел милиции, отчаянно курили дешевые папиросы, сверкая рандолевыми фиксами. Я старался держаться подальше от этой компании.
Часто вспоминаю июльские тёплые ливни из моего детства. Мы и не думали прятаться под навесом или на веранде, наоборот, выбегали в одних трусах на улицу и носились под тёплыми струями, как угорелые, полные восторга и радости. Ливень прекращался, и здесь начиналось самое интересное. Мальчишки бежали к мосту. Плюснинка подносила к сваям моста всякий мусор и хлам. Мы добавляли к этому хламу ветки деревьев, обломки досок, ржавые листы старой кровли. Получалась отличная запруда, и речка перед мостом становилась озером. Дружно сталкивали в воду спрятанные в прибрежных кустах плоты, кое-как сколоченные из остатков старых заборов, разбитых поддонов под кирпичи и ещё непонятно чего, способного держаться на плаву. Несомненно, каждый ощущал себя настоящим мореходом или опытным сплавщиком леса по реке. Катание на плотах было небезопасным, особенно для тех, кто не умел плавать.
На дне запруженной Плюснинки могло находиться что угодно, от груды битых бутылок до обрезков ржавого железа и кусков колючей проволоки. Но разве можно удержать мальчишек от такого интересного занятия!.. Со временем мост ветшал. Сначала по нему перестали ходить грузовики, потом легковые автомобили и гужевые повозки. Мост заметно покосился и ещё больше выгнулся горбом. Сама печаль застыла в его облике. Обвалились с одной стороны перила, и пешеходы с опаской ступали по трухлявому покрытию. Участь моста решил пьяный водитель студебеккера, загруженного под завязку щебнем. Он со всего хода влетел на мост и, окончательно разрушив настил, рухнул в речку, завалившись набок. Остатки моста разобрали и сделали узкий пешеходный переход из свежих, пахнущих смолой, досок. Горбатый мост через Плюснинку, уютный наш дворик, обнесенный тесовым забором, навсегда остался в моей памяти. Но однажды закончил своё существование привычный жизненный уклад нашей улицы, да и всего города Хабаровска.
Сильным потрясением для жителей города стал указ Хрущева о немедленном и обязательном сносе всех заборов, а главное – об уничтожении крупного и мелкого рогатого скота и всякой живности, находившейся в домашнем хозяйстве граждан. Ниже нашего дома, в соседнем дворе, мычала корова Зорька. Хозяйка буренки Татьяна Николаевна, женщина интеллигентная и до щепетильности чистоплотная, снабжала молоком почти все дома по соседству. На этом молоке росла и крепчала ребятня нашего района. На сеновале коровника мы с внуком Татьяны Николаевны, Юркой, устроили штаб, начитавшись Аркадия Гайдара. Но грянул злополучный указ… Помню как плакала Татьяна Николаевна, когда уводили со двора нашу кормилицу Зорьку. Сносили заборы, разбирали сараи и коровники. Полным ходом шла урбанизация. Недолго просуществовал и наш, хорошо оборудованный штаб. Пришлось сворачивать вымпела и знамена.
Тогда, в конце пятидесятых, я не знал, да и не мог даже подумать о том, что забирали и уводили под нож скотину не только в городах, но и в сёлах. Приведу воспоминания пожилой женщины, которая в те годы проживала в селе Краснознаменке Хабаровского района. В большой семье (одиннадцать детей и двое взрослых родителей), на день покупали 4–5 буханок серого хлеба. В хозяйстве имелась одна дойная корова и молодая тёлочка. Обычная, крестьянская семья, где основным питанием было молоко. Конечно же, картошка жареная и пареная, каши да постные щи, но каждое утро начиналось с кружки молока и ломтя хлеба. И вот однажды приехали работники сельсовета из села Князе-Волконского. Подогнали машину с высокими бортами для перевозки скота. Как не уговаривали хозяева оставить корову и забрать тёлку, ответственные работники были неумолимы. Мать семейства рыдала, плакали дети, из огромных глаз коровы текли слезы. Потом ребятишки спрашивали маму, почему корова плакала? Мать отвечала, что животное чувствовало беду. Буренка понимала, что её ведут на убой, а дома она была членом семьи, ну во всяком случаи кормилицей.
Хрущевские времена запомнились частым отсутствием необходимых продуктов. Долгое время в магазинах не продавали белого хлеба. Да и чёрный хлеб расхватывали моментально. Очередь за мясом занимали с вечера и стояли всю ночь до открытия магазина. Естественно, стояли попеременно, всей семьей, меняясь каждые два часа. Зато в какой праздник превратился день, когда отец прилетел с острова Сахалин, где находился в недельной командировке! В нескольких картонных коробках, залитых парафином, которые отец со счастливым лицом бережно занес в дом, находились кондитерские изделия, булочки с маком и буханки белого хлеба! Радовались все, даже кошка Мурка отчаянно путалась под ногами и громко мяукала. Отец рассказывал, что весь пассажирский салон рейсового самолета Ли‑2 был забит коробками, залитыми парафином. Люди везли хлеб с Сахалина.
Время шло… Постепенно отживали свой век деревянные тротуары. Наконец нашу улицу заасфальтировали. Но улице Фрунзе явно не везло. Началась застройка города добротными сталинками, а затем хрущёвками и участились землекопные работы. Пригоняли огромный, сильно грохочущий и чадящий непомерно экскаватор и, содрав свежее асфальтовое покрытие, начинали рыть глубокую траншею. Проложив трубы и кабели, засыпали траншею и вновь укладывали асфальт. Но недолго радовался народ и мальчишки, катаясь на самокатах по новому асфальту. Приезжали связисты, и всё начиналось сначала… Поговаривали, что наш дом проклял его владелец, которого красноармейцы выгнали на улицу со всем его семейством, отобрав имущество. Когда мы копали весной огород, то часто находили красивые кофейные чашечки из хорошего китайского фарфора. Попадалась и другая утварь, и даже серебряные чайные ложки. Лично я однажды выкопал насквозь проржавевший револьвер, который удачно поменял на модель бронекатера. На обмен с удовольствием согласился рыжий Серёжка, страстный любитель оружия и всего военного. Рассказывали, что у бывших хозяев нашего дома на месте огорода находился летний сад с большой беседкой, в которой пили кофе или чай по вечерам и заводили граммофон. Легко себе представить, как звуки вальса Шуберта разносились по саду…
На моей памяти дом горел четыре раза по разным причинам: замыкание электропроводки, оставленный без присмотра утюг, неисправность печного дымохода и банальный окурок папиросы, залетевший случайно под веранду. Пожары быстро тушили, дом без промедлений ремонтировали, и он, сверкая свежей краской, вновь сиял стеклами в белоснежных рамах. Подобно птице Феникс дом возрождался из пепла в прямом смысле.
…Большая чёрная тарелка громкоговорителя висела на стене в светлой комнате бабушки Любы. В большинстве домов города хрипло вещали именно такие чёрные тарелки, но у нас на кухне стоял небольшой ящик, с лицевой стороны обтянутый плотной тканью, совсем как современная звуковая колонка. В ящике находилась чёрная улитка динамика, похожая на автомобильный клаксон. В самом низу располагался поводок регулятора громкости. Это был трофейный японский громкоговоритель. По радиоточке передавали классическую музыку. Часто пели романсы Козловский и Лемешев, а по вечерам звучали литературные передачи. В программе «Театр у микрофона» была детская часть. На всю жизнь запомнился голос актрисы Бабановой. Неподражаемый Ираклий Андроников очаровывал рассказами о Лермонтове. Позже у нас появился приёмник «Рекорд» с тремя диапазонами волн. Вечерами мы слушали Глена Миллера. Джаз из-за океана звучал в нашем полуподвале. Музыка казалась фантастической!
Долгими зимними вечерами мама читала мне рассказы Николая Носова, русские народные сказки, сказки народов севера, стихи Агнии Барто, Чуковского и много другой детской литературы. Бабушка Валя читала мне Евангелие и Псалтырь. А ещё я заслушивался бабушкиными рассказами о её собственной жизни, в которой было много всего, от простой человеческой радости, до глубокой скорби. Особенно запомнился рассказ о первой бабушкиной любви. Она – выпускница «Коричневой» гимназии, он – курсант кадетского училища. Звали курсанта Евгений Гамаюнов. Высокий, деликатный, не лишенный чувства юмора, Евгений определенно нравился бабушке.
Всё начиналось прекрасно – прогулки по парку, катание на лошадях, встречи на Соборной площади, цветы и бальные танцы в Общественном собрании, но всего лишь одно слово, сказанное Евгением, стало роковым – влюблённые расстались навсегда. Однажды во время прогулки Евгений рассказывал о своём кадетском корпусе. «А где вы спите?» – спросила бабушка. Евгений ответил, что спят они в просторной казарме на койках.
Слово «койка» почему-то показалось выпускнице женской гимназии оскорбительным, что и послужило концом романтических встреч. Спустя некоторое время бабушка узнала, что в казармах спят именно на железных койках и ничего плохого в этом слове нет, но Женя Гамаюнов, отвергнутый моей бабушкой, увлёкся дочкой генерала Баринова, удачно женился и уехал из Хабаровска в звании прапорщика. Бабушка часто повторяла: «Близок локоток, да не укусишь», сожалея, видимо, о нелепой размолвке с любимым человеком. Представляю себе, что бы произошло, если бы Евгений Гамаюнов вдруг нецензурно выругался при бабушке. Думаю, с бабушкой случился бы обморок и уж, конечно, она не сожалела бы о разлуке с кадетом.
Не менее интересен бабушкин рассказ о праздновании Пасхи в те далёкие годы, когда бабушка была молода и счастлива. В Великое Христово Воскресенье в бабушкином доме шумно и суетно – накрывается стол, украшают цветами комнаты. Идёт приготовление к встречи званых гостей. Бабушка суетится, не меньше прислуги, и сама участвует в оформлении гостиной, лестницы и крыльца. Появляется мальчик-посыльный, передаёт лично в руки бабушке большую синюю коробку, перевязанную широкой золотой лентой с бантом, и просит бабушку непременно выглянуть в окно, которое выходит на улицу. Бабушка весьма удивлена. Передав коробку горничной, подходит к распахнутому окну на втором этаже. Тёплый майский денёк, молодая листва деревьев, яркая зелень травы на газонах, а на противоположной стороне улицы замер экипаж, запряжённый парой лошадей. Рядом с коляской, покрытой чёрным лаком, стоит стройный молодой человек в дорожном костюме. В левой руке он держит шляпу с широкими полями, а в правой небольшой синий квадрат картона и машет им. Это железнодорожный билет. Бабушка узнает в молодом человеке итальянца Фредерика, с которым познакомилась в Общественном собрании ещё на Святках. Мимолётное знакомство, по словам бабушки, ничего не значило. «Он ни бельмеса не понимал по-русски» — говорила бабушка. Она помахала Фредерику рукой и послала воздушный поцелуй, понимая, что итальянец уезжает к себе на родину и вряд ли вернётся на Дальний Восток. Фредерик низко поклонился и, водрузив шляпу на курчавую голову, сел в коляску. Экипаж, плавно покачиваясь на рессорах, покатил по мостовой в сторону вокзала. Через минуту бабушка забыла о черноволосом красавце и вышла на крыльцо встречать гостей. Ближе к вечеру, после сытного праздничного обеда, за ароматным цейлонским чаем, кто-то вспомнил о большой коробке с широкой золотой лентой. Коробку нашли внизу на кухне среди груды подарков. Развязали ленту, и взору гостей предстало большое шоколадное яйцо. Его немедленно разрезали на части. Внутри яйцо оказалось пустотелым, а на дне лежала алая бархатная коробочка. Бабушка не без любопытства открыла загадочный футляр. В нём сверкал кабошоном массивный перстень невиданной красоты!.. Бабушка не расставалась с ним до самого ареста в 1937 году. По наивности и по доброте души она не сняла перстень во время ареста. Все украшения изъяли ещё при обыске на квартире, а перстень чекист сорвал с руки бабушки и, напялил себе на мизинец. Да и зачем украшения в тюрьме жене врага народа?
Бабушкина жизнь совпала с испытаниями, выпавшими на долю миллионов людей нашей страны – от революции, раскулачивания, гражданской войны на Дальнем Востоке, японской интервенции, репрессий тридцатых годов до Великой Отечественной войны…Странно, но я никогда не слышал от бабушки недовольства властью, или разговора о межклассовом неравенстве. Видимо, хорошо преподавали Закон Божий в гимназии. Да и некогда было рассуждать о том, кому на Руси жить хорошо, а кому плохо. Вся страна вкалывала, поднимая из руин и разрухи державу после войны.
Умели работать и отдыхать, но всегда помнили пословицу: «Делу время, а потехе час». Культурная программа моего детства – это, в первую очередь, мамина работа. Союз художников располагался в Музее западноевропейского искусства, в здании бывшей синагоги по улице Фрунзе, недалеко от нашего дома. Мама часто брала меня с собой на работу. С малолетства живопись окружала меня. Я наблюдал за работой художников, которые делали копии с картин Репина, Куинджи, Айвазовского, Левитана и многих других известных мастеров живописи. Когда меня звали на обед, я прятался за огромной статуей Ермака, или за гипсовым троном, на котором восседал царь Иван Грозный. Мне нравилось проводить время у мамы на работе.
А ещё я любил прогулки по городу с бабушкой Валей. Мы ходили в кинотеатр «Совкино». Я помню ещё немое чёрно-белое кино. Слева от экрана сидел тапер и очень неплохо сопровождал фильм игрой на фортепиано. После кинотеатра шли в ЦПКО, где возле входа играл марши и старинные вальсы военный духовой оркестр. По дороге домой заходили в Центральный гастроном, побаловаться в кафетерии парой чашечек настоящего молотого кофе со сливками и бисквитными пирожными. К сожалению, сегодня здание гастронома №1 превращено в очередной банк и магазин известной немецкой фирмы по пошиву кроссовок и прочего барахла.
Центральный гастроном №1 – это целая эпоха! Сколько здесь было встреч и разлук… Старшеклассником, возвращаясь с катка стадиона имени Ленина, я забегал погреться в фойе гастронома возле высоких батарей отопления, отлитых ещё при царе. Свидания назначали на широкой лестнице, ведущей на второй этаж. На первом этаже, недалеко от входа, пили соки из конических колб с краниками внизу, через которые продавец наполнял гранёные стаканы. Особенной популярностью пользовался томатный сок по 12 копеек за стакан. Торговые залы украшали китайские вазы в рост человека. В кафетерии обалденно пахло бутербродами с докторской колбасой и сыром. Такой докторской колбасы сейчас не производят. В молочном отделе, где кроме молочных продуктов продавались колбасы различных сортов и изделия из мяса, стояла большая машина красного цвета, нарезающая сыры прозрачными ломтиками. Интересно, что в хрущевские времена, когда прилавки пустовали во всех магазинах, Гастроном был завален банками с крабами. «СНАТКА» – красовалась надпись на этикетке. Мало кто знал, что это «хвост» от полного названия «KAMCHATKA» («Камчатка») латинскими буквами. Ах, какие это были крабы! Откроешь банку, а там, в прозрачном бульоне, завернутое в пищевой пергамент, необыкновенно ароматное крабовое мясо. Вкус того крабового мяса трудно поддается описанию. Ни в какое сравнение не идёт нынешний отваренный, а потом замороженный краб. А консервов «СНАТКА» я больше не встречал. Видимо, технология утеряна навсегда.
Не ошибусь, если скажу, что баночка крабов стоила не дорого. Цена её равнялась примерно трём стаканам томатного сока. Народ ходил по магазину и недовольно ворчал: «Одни крабы, есть нечего». Давно нет на фасаде здания массивных золотых букв, составляющих название «Гастроном», и на широкой лестнице у входа немноголюдно. Здание потеряло своё лицо. Хорошо бы вернуть на прежнее место продовольственный магазин «Гастроном №1».
Улица Фрунзе всё-таки особенная. Много интересных по архитектуре домов стояло на ней. Таинственно и необычно выглядел двухэтажный особняк на углу Фрунзе и Амурского бульвара, ранее речки Чердымовки. Обнесённый высоким забором, он утопал в тени многолетних груш. Принадлежал особняк известному в то время профессору Бельскому, который скончался в 1954 году. Особняк удивительным образом простоял до середины семидесятых годов. Управляла хозяйством в доме вдова доктора Бельского Ксения Григорьевна, высокая статная женщина, внешностью напоминавшая актрису Ермолову, а характером Вассу Железнову
В советское время Ксения Григорьевна умудрялась держать кухарку, горничную и садовника, который совмещал к тому же обязанности истопника и дворника. Мой отец называл Бельскую «графиней». Говорили, что Ксения Григорьевна очень богата, но крайне скупа. Особняк с множеством комнат позволял держать квартирантов. Бельская сдавала комнаты не простым людям, а прежде всего сотрудникам госбезопасности, ответственным партийным работникам и военным в звании не ниже майора. Столовались квартиранты в просторной кухне за добротным столом красного дерева. Кухня находилась в цокольном этаже и была оборудована большой вытяжкой над плитой. На стенах кухни-столовой висели натюрморты, написанные маслом, голова изюбря и дикого кабана. Впечатлял изысканный интерьер особняка: два больших зала – сиреневый и фисташковый, комната с камином, где обычно играли в карты и курили. Массивная лестница из лучших сортов древесины вела на второй этаж. Но, пожалуй, самой яркой достопримечательностью дома был кабинет доктора Бельского, сохраняемый его вдовой в первозданном виде. Мы с бабушкой Валей часто ходили в гости к «графине» Бельской, но двери загадочного кабинета всегда были заперты. Однажды, на очередном своем юбилее, пребывая в хорошем настроении, Ксения Григорьевна распахнула двери заветной комнаты. В полумраке щёлкнул выключатель и зажглась под потолком красноватой вольфрамовой нитью продолговатая лампочка в стеклянном абажуре. Пред нашим взором предстала великолепная мебель кабинета из морёного дуба. Одну стену полностью, от пола до потолка, занимал книжный шкаф с уникальными книгами. Редкие фолианты по истории, философии и медицине в переплётах из натуральной кожи стояли тесными рядами за толстыми стеклами шкафа. Высокая спинка шикарного дивана была украшена резьбой по дереву. Деревянное панно изображало битву спартанцев с персами. Думаю, диван предназначался не только для посетителей кабинета. Вполне вероятно, доктор отдыхал на нём после долгих часов работы над научными трудами по медицине. О письменном столе доктора можно написать целый трактат. На зелёном сукне стола стоял малахитовый прибор с двумя хрустальными чернильницами под серебряными крышками. Внушительных размеров пресс-папье застыло рядом с раскрытой посередине тетрадью, на которой лежали очки доктора в золотой оправе. Смятение в душе у меня вызывали две статуи из полированного чугуна размером в половину человеческого роста, которые стояли по краям стола. Справа расположился Дон Кихот Ламанчский, с задумчивым видом опершись на вертикально поднятое копье. Слева, в какой-то лукавой позе, с неподражаемой демонической улыбкой, замер Мефистофель. Какой символ несли эти чугунные статуи, водруженные на письменный стол, для меня тогда было загадкой.
У Ксении Григорьевны с доктором Бельским не было детей. После смерти мужа Ксения Григорьевна удочерила свою очень дальнюю родственницу. Звали эту скромную девочку в круглых очках с толстыми стёклами Наташа. Когда снесли особняк, по плану застройки, Бельской с дочерью дали двухкомнатную квартиру в районе топографического техникума. Говорят, после кончины вдовы доктора Наташа, имея шикарное наследство, удачно вышла замуж и уехала в Ленинград.
В период реабилитации бабушке Вале дали комнату с подселением в Авиагородке. Позже она получила однокомнатную квартиру в районе завода Орджоникидзе по улице Джамбула. И вот, счастливая бабушка и я едем в Авиагородок на автобусе №3 смотреть новую комнату и знакомиться с соседями. Тогда только начали застраивать Авиагородок. Стоял тёплый сентябрьский денек. Дорога в сторону аэропорта, как и сейчас, идёт мимо городского кладбища. Сегодня вся улица Карла Маркса плотно застроена от центра города до самого аэропорта, а тогда после кладбища по обеим сторонам дороги тянулись бескрайние поля и редколесья. Мы ещё только подъезжали к началу кладбища, когда мое внимание привлёк молодой человек щеголеватого вида с бегающими глазами, который стоял за стариком в серой фетровой шляпе. Старик под мышкой держал большой кожаный портфель желтого цвета. Мы с бабушкой сидели на заднем сиденье автобуса, и я хорошо видел, как парень с бегающими глазами, ловко разрезал торец портфеля старика и стал выгребать пачки денег, засовывая их себе за пазуху через расстегнутый ворот рубахи. Я чуть было не вскрикнул, но бабушка зажала мне рот рукой и многозначительно посмотрела на меня. Я всё понял. Конечно, не только я один видел это дерзкое ограбление. Когда автобус остановился, примерно в районе Питомника, вор, растолкав пассажиров, выскочил в заднюю дверь, а следом за ним быстро вышел крепко сложенный морячок, в новенькой парадной форме. Водитель не торопился трогаться с места, и все наблюдали за происходящим. Моряк в несколько прыжков догнал вора. Тот выхватил из кармана брюк опасную бритву и располосовал лицо моряка по диагонали от правого глаза до подбородка. Моряк сумел ответить бандиту – он просто отвернул ему голову, забрал деньги и вернулся в автобус. Истекающий кровью, он подошел к старику и протянул ему пачки украденных денег. При виде такой картины старик схватился за сердце и медленно опустился на свободное сиденье. Кто-то побежал искать телефон-автомат, чтобы вызвать скорую помощь и милицию.
В автобусе среди пассажиров нашлась медсестра. Она, как смогла, оказала первую помощь моряку, забинтовав оторванным подолом своей комбинации располосованное бритвой лицо. Конец этой истории не менее печален. Старик вскоре умер в больничной палате от сердечной недостаточности, моряку дали четыре года лагерей за превышение самообороны или за самосуд, точно не скажу, поскольку плохо разбираюсь в юриспруденции. Это было громкое дело. О решении суда мне рассказал отец. В то время многие пострадавшие от репрессий тридцатых годов получали большие суммы денег по реабилитации. Вот и покусился бандит на деньги несчастного старика.
Дух времени моего детства особый. Для меня до сих пор самым любимым праздником остаётся Новый год. Впрочем, все времена года по-своему хороши, но душе моей как-то ближе зима. Может потому, что зимы в нашем регионе долгие и суровые? Зимой все неровности и неприглядного вида творения рук человеческих скрываются под пушистым снежным покровом. Улица, двор и огород, крыши домов, ветки деревьев – всё в сверкающем белом наряде!.. Сейчас климат заметно поменялся. Не помню я такого долгого бесснежья, которым страдают нынешние зимы. В середине ноября выпадало много снега, и он не таял. Часто мели метели. Вечерами в печной трубе надрывно и протяжно завывала вьюга. Ёлку, привезенную из тайги, прятали от меня на чердаке, а устанавливали и наряжали, когда я крепко спал. И вот, проснувшись рано утром 31 декабря, я потихоньку вставал, и отодвинув плотную занавеску, которая разделяла комнаты вместо двери, заглядывал в зал. Для меня это было настоящее чудо – слева от окна в углу комнаты, чуть подрагивая мерцающими в полумраке игрушками, стояла Рождественская красавица ель. Необыкновенно счастливый я залезал в свою постель, и с нетерпеньем ждал рассвета, чтобы уже до изнеможения нарадоваться чуду. В предрассветной тишине доносился стук вагонных колес и протяжные паровозные гудки со стороны Батуевской ветки…
К встрече Нового года готовились основательно. Все друзья моих родителей и хорошие знакомые за неделю до праздника собирались почему-то у нас дома. Горячо споря и балагуря, сочиняли сценарий Новогоднего вечера. Обычно отмечали праздник несколькими семьями в большой квартире летчика, командира эскадрильи Смолянинова. Каждой семье назначалось особое задание. Например, мы готовили в духовке огромный пирог с рыбой или яблочный пирог по бабушкиному рецепту. Превосходная выпечка получалась в нашей духовке! Младовы прекрасно лепили пельмени, Васильевы варили холодец, Ройзманы, как правило, делали фаршированную щуку. Павел Иванович Котосов жарил котлеты. Очередной Новый год встречали как обычно, но в какой-то момент всё пошло не по сценарию…
Наша семья – папа, мама и я, выполнив своё кулинарное задание (в этот раз готовили рыбный пирог с визигой), собрались к Смоляниновым. Пирог завернули в несколько полотенец и пергамент, чтобы не остыл. Меня нарядили медведем, вывернув лётный меховой комбинезон, а на лицо надели очень реалистичную маску. Из старого брючного ремня отец смастерил ошейник, прицепив к нему металлическую цепь. Мама несла пирог, а отец вёл меня на цепи. Я с удовольствием изображал зверя. Тёмную улицу освещали редкие фонари на деревянных столбах. Впереди показалась одинокая фигура женщины в дорогой шубе и собольей шапке. Отец говорит мне: «Давай напугаем тётю. Когда она подойдет поближе, ты встань как бы на задние лапы и зарычи». Я был послушным ребенком и, когда женщина поравнялась с нами, встал «на дыбы» и басовито зарычал. Отец натянул звенящую на морозе цепь, сдерживая меня. Женщина вскрикнула и упала в обморок, повалившись в сугроб. Мы долго провозились с ней, приводя её в чувство. Я снял злосчастную маску. Наконец женщина очнулась. Ещё минут двадцать мы извинялись, затем отец предложил даме проводить её до дома, но оказалось, что она уже пришла – её дом стоял совсем рядом. В конце концов, пирог остыл, и мы немного опоздали к столу, за которым гости провожали старый год. Все с достоинством оценили мой наряд и папину шутку, о которой рассказала за столом возмущённая мама. Разоблачившись, я пошёл играть с ребятами в детскую. Здесь, как обычно, накрывали стол для детей и были приготовлены спальные места. К 11 вечера дети укладывались спать, а взрослые гуляли хоть до утра. Впрочем, мы только притворялись спящими, а сами ждали боя курантов и хлопков пробок из бутылок с шампанским. Праздничный стол в зале ломился от всевозможных угощений. Великолепно смотрелись бутылки шампанского в серебряных ведёрках со льдом.
До Нового года оставалось совсем немного времени, когда позвонил в дверь пилот первого класса Павел Иванович Котосов. В руках он держал большую кастрюлю с котлетами. Находясь изрядно под «мухой», Павел Иванович поставил свою ношу в прохладное место возле двери в прихожей, затем снял зимнее тёмно-синее форменное пальто и прошёл в зал. Ему сразу налили «штрафной», о чем чуть позже пожалели, потому что Павел Иванович успел крепко выпить дома, правда, после того как нажарил полную кастрюлю котлет, парочкой которых закусил горячительное. После чего он повздорил с женой Мусей, и она наотрез отказалась идти в гости, заявив, что будет встречать Новый год с родителями и детьми дома. Павел Иванович побрёл в гости один, крепко обхватив кастрюлю с котлетами.
В пятидесятые годы в Хабаровске было много гужевого транспорта, а улицы плохо освещены. Дом, в котором жили Смоляниновы, находился в пяти минутах ходьбы, но Павел Иванович умудрился оступиться и упасть, выронив кастрюлю из рук. Котлеты веером разлетелись по улице. Павел Иванович стал судорожно собирать их пополам с конским помётом.
Наполнив кастрюлю до краев, он постарался донести её до места назначения.
Наши доблестные отцы решили незабываемо встретить Новый год. Они подготовили мощные хлопушки, которые стреляли металлическими конфетти. Смастерили невероятно громкие петарды, используя порох и магний. Вся эта пиротехника была заранее установлена в квартире и приводилась в действие электрическим током от автомобильного аккумулятора напряжением 12 вольт. Ровно в полночь, под бой курантов из трофейного приемника «Грюндик», кто-то из отцов, видимо самый остроумный, вырубил свет, сунув скобу из медной проволоки в розетку на кухне. В наступившем полумраке раздался грохот петард, взрывы хлопушек с пламенем и дымом, вой пролетающей по залу пиротехники неизвестной конструкции. Среди этого хаоса и грохота раздавались крики перепуганных женщин. Малыши вопили, дети постарше ликовали. Наконец, с шипением потух последний пиропатрон. Мой папаша, знающий толк в электромеханике, покопался в щитке, заменив перегоревшие пробки. В сиянии хрустальной люстры и разноцветной гирлянды на высоченной ёлке, под звуки интернационала, людскому взору предстала довольно-таки любопытная картина – закопчённые лица мужчин и женщин, оглохших от взрывов петард, испорченные искрами фейерверков выходные костюмы, и праздничные наряды, с десяток разбитых ёлочных игрушек. Но самое главное, все блюда на столе оказались под слоем пепла и конфетти от хлопушек. Невредимым остался только алкоголь в бутылках. Закусывать практически было нечем. После интернационала из приёмника раздалась веселая танцевальная музыка.
Кто-то крикнул:
– Павел Иванович, где твои хваленые котлеты, спасай положение!
– Один момент, – сказал Павел Иванович и пошёл в прихожую за своей кастрюлей.
На кухне быстро разобрались в содержимом под крышкой и тут же дружно пошли купать в ванне Павла Ивановича. Мужчины, оскорблённые котлетами лётчика-кулинара, искупали пилота прямо в новом бостоновом костюме.
Веселей этого Нового года я не видел. Надо сказать, что Павел Иванович действительно умел великолепно готовить любое блюдо. Бог не обидел талантом пилота, безаварийно летавшего на различных марках самолётов, от биплана Р‑5 до американского самолета-амфибии «Каталина» и легендарного Ли-2.
Долгое время Павел Иванович летал над океаном, высматривая косяки сельди и других промысловых рыб, по радиостанции корректируя работу рыболовных сейнеров. Был Павел Иванович также летчиком МАПа (Министерство авиационной промышленности). С 1959 года Котосов летал в лётно-транспортном отряде (ЛТО) арсеньевского завода «Прогресс».
По давно сложившейся традиции суббота у нас банный день. Вечером всей семьей шли в баню. Сейчас это двухэтажное здание из красного кирпича хорошо отреставрировано. Оно, как новое, стоит между улицами Комсомольская и Тургенева по Уссурийскому бульвару. В здании располагаются различные офисы и ресторан. При советской власти все кирпичные дома дореволюционной постройки забеливали известью или фасадной краской сероватого оттенка. Никак не могу понять, чем не угодили коммунистам дома из красного кирпича? Забеленные здания выглядели безликими и теряли свою архитектурную индивидуальность. Слава Богу, в настоящее время почти все кирпичные дома исторического значения, приведены в порядок. Но в пятидесятые годы здание, в котором находилась баня, имело неприглядный вид. Зимой окна покрывались толстым слоем льда. Огромные сосульки свисали с подоконников. Грязные подтеки красовались по всему фасаду с облупленной кое-где побелкой. Обшитая чёрным дерматином дверь скрипела петлями и громко хлопала, притянутая стальной пружиной. В фойе висел большой портрет Сталина. Вождь, изображенный во весь рост, в длинной шинели и фуражке, казался непомерно высоким. Стены интерьера бани, окрашенные в серо-зеленый цвет, никак не способствовали хорошему настроению. В мужском отделении на втором этаже было светлее. Вдоль стен теснились платяные шкафчики, которые запирал банщик в белом халате, при помощи крючка из толстой проволоки. Ключ-крючок за долгие годы работы отполировался до зеркального блеска. В моечном помещении на каменных скамьях стояли шайки, но больше половины зала занимали душевые кабинки.
В парной, как обычно, было пасмурно, тесно и жарко. Мужики с большим энтузиазмом охаживали друг друга дубовыми вениками. После бани, изрядно напарившись и отмыв недельную грязь, спускались на первый этаж в буфет, где за круглыми столами с высокими ножками стояли мужчины и пили разливное бочковое пиво. Курить в буфете не запрещали, хотя на стене висела табличка: «НЕ КУРИТЬ, НЕ СОРИТЬ!»
Запах свежего «Жигулевского» и сизого папиросного дыма смешивался непонятным образом, и я вдыхал эту крепкую смесь, как Каштанка запах своего хозяина, пахнущего стружками, водкой и столярным клеем. Отец неспешно тянул пиво из кружки, а я пил свой любимый лимонад или крем-соду из гранёного стакана. После буфета, дождавшись маму из душевой, шли по хрустящему в морозной тишине снегу. Иногда мимо нас проезжали автомобили, поднимая снежную пыль. На душе было радостно и необыкновенно легко.
За субботой, как подобает, шло воскресенье. Честно говоря, я не очень любил этот выходной день, особенно зимой с тех пор, как бабушка Валя переехала от нас в свою квартиру. При бабушке воскресные дни проходили совсем иначе. Бабушка рано будила меня, мы ехали на воскресную службу в церковь. На клиросе торжественно и красиво пел церковный хор. Певчих не было видно, и я думал, что это поют ангелы где-то высоко в небе. Горели свечи, сияли святые лики на иконах. Всё дышало великим Таинством соприкосновения с Богом. Я это чувствовал сердцем, так сказать, принимал, не понимая.
А без бабушки выходной превращался в лесопилку. Отец тоже будил меня рано. Ещё только солнце поднималось над крышами домов, а мы уже звенели двуручной пилой, распиливая на козлах очередное бревно. Но и в этом нелегком однообразном труде я старался находить радость – морозная дымка зимнего утра, смолистый запах древесных опилок, летящих на снег из-под зубьев пилы, предвкушение катания на санках после обеда. Как гласит пословица: «Мудрая пчела и с горького цветка сладкий мёд собирает». Правда, сильно уставала правая рука, и мерзли пальцы в рабочих рукавицах.
Обычно к обеду заканчивали работу, разрубив чурки и уложив дрова в поленницу вдоль забора. Топили в основном углём, но без дров тоже не обходились. В морозы за ночь квартира остывала основательно. Иногда приходилось вставать и топить печку в час ночи, подбрасывая в топку сухие поленья. Утром затапливали две печки – в кухне и в зале. За зиму сжигали не меньше трёх самосвалов угля. Вот такие морозные стояли зимы.
Когда мне исполнилось одиннадцать лет, в нашей семье прибыло – родился мой брат Александр. А через три года мои родители расстались, и началась совсем другая жизнь. Собственно разлад в семье зародился давно, а тогда, в роковом 1962 году, мою детскую душу терзали далеко не детские страдания.
Всё произошло внезапно. Я гостил у бабушки Вали. К обеду приехал отец. Мрачный и какой-то растерянный, он сел за стол и низко опустил голову. Так прошло несколько долгих минут. В комнате мы были одни, бабушка суетилась на кухне. Отец поднял голову и посмотрел на меня печальными глазами. Лицо его стало серым от горя. И здесь я заметил, как резко обозначились на его высоком лбу морщины, как он осунулся и постарел. Немного помедлив, отец спросил меня каким-то чужим хриплым голосом:
– Сынок, ты уже большой и, надеюсь, поймёшь меня. Если так случится, что мы расстанемся с твоей мамой, с кем бы ты хотел жить?
Я видел, как нелегко было произнести ему эту фразу. Потрясённый происходящим, я не задумываясь ответил:
– Папа, я останусь с тобой.
Отец крепко обнял меня и сказал:
– Спасибо, сын.
Затем, отвернувшись, украдкой смахнул со щеки скупую мужскую слезу. Не знаю, правильный ли выбор я сделал тогда, оставшись жить с отцом, но моё сердце сжалось от боли при виде слёз на его всегда таком мужественном лице. Видит Бог, я никого не осуждаю, но моя несчастная мама (за которой я ухаживал два года перед её кончиной) ушла от отца тайком, отправив меня к бабушке и никому не сказав о своём решении. Соседи рассказывали, как поспешно грузили вещи в кузов полуторки шофёр и моя мама. Как говорится: «Вольному воля, спасенному рай»…
У каждого человека есть свобода выбора и всегда найдутся неопровержимые аргументы в пользу своего поведения, но по всем человеческим, нравственным канонам в подобной семейной ситуации остаётся только развести руками… Недоумение – вот подходящее слово. Не ведает человек что творит.
Одному священнику задали вопрос: «Что хуже, разрушить храм или разрушить семью?» Батюшка ответил: «Хуже всего разрушить семью, ибо храм можно восстановить всем миром, а разрушенную семью и всем миром не восстановишь».
Мама вскоре вышла замуж за художника-оформителя Виктора Яковлевича Адаменко, горячо преданного Коммунистической партии. Я не видел ничего плохого в этом. Художник рисовал портреты Ленина и всего Политбюро во главе с Генеральным секретарем ЦК КПСС. Партбилет тогда называли «хлебной книжкой». Но была ли моя мама счастлива во втором браке? Большой вопрос…
Отец через несколько лет сошелся с молодой женщиной, скорее от отчаяния, чем по любви. Их совместная жизнь, далёкая от идеала, проходила на моих глазах. Постоянные стрессы быстро довели отца до смертельной болезни. Я читал ему Джека Лондона, когда он уже не вставал с постели, а надо бы читать Псалтырь, но в то время идеологи тщательно, как блох, выщёлкивали из людей Бога. Только когда мне было уже 49 лет, чудесным образом в руках у меня оказалась Библия. Так и хочется процитировать Бориса Пастернака:
И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я Твой Завет
И как от обморока ожил.
К сожалению, я часто в жизни слышал вокруг себя богоборческие речи. Особенно грозили пальцем идеологи и литераторы: «Не занимайтесь богоисканием!» Наглядный пример богоборчества случай из моей школьной жизни. Со мной за одной партой сидела очень скромная, но отзывчивая девочка. Она помогала мне решать задачи по математике. Но недолго длилось наше общение. Кто-то из учеников случайно увидел на шее девочки православный крестик. И завертелась богоборческая машина. Две недели педагоги, активисты и старосты клеймили позором ученицу. Девочка проявила завидное упрямство, она отказалась снять с себя крестик! Тогда педсовет исключил её из школы. Богоборцы праздновали победу, а мне было до боли грустно. В душе моей остался надолго неприятный осадок, как будто это я доложил директору школы о крестике на шее моей соседки по парте. До сих пор мне стыдно за поведение богоборцев в лице педагогов. Конечно, это не расстрел священников на бутовском полигоне, но сколько было шума и гневных речей из-за маленького оловянного крестика на простом шнурке (гайтане) на шее пятиклассницы.
Часто вспоминаю своё детство и нашу родную улицу Фрунзе. Стоит мне смежить веки, как в приоткрытую калитку просовывается рыжая голова Серёжки Чемерисова, моего приятеля из соседнего двора. Серёга с опаской глядит на собак, но Джек не обращает на него внимания, а дружелюбный Тарзан приветливо виляет хвостом. Собаки знают рыжего мальчишку, и Серега просовывается весь в проём калитки. На груди его висит деревянный автомат. Широкие штаны и рубаха – защитного цвета. Сережка очень любит всё военное. Ему нравятся два моих пистолета-копии «ТТ». Один стрелял пистонами, а другой – деревянными палочками с присоской на конце. Отец подарил мне эти пистолеты на день рождения. Я бережно относился к игрушкам, особенно к пистолетам, и старался никому не давать оружие в руки, но Серёге я доверял. Он носил настоящую кобуру и портупею, а ещё у Серёги были трофейные желтые ботинки с подковкой по всему каблуку. Вся улица завидовала Сергею – не давали покоя ребятам трофейные ботинки. Обычно собрав ватагу мальчишек, играли в разведчиков. Брали пленных и долго их допрашивали, но никто не выдавал «военной тайны».
Ближе к улице Ленина, во дворе дома №22 власти организовали агитплощадку, где летом в хорошую погоду читали лекции, а с наступлением темноты крутили кино. И вот, вечерней порой тянулся народ гуськом на Фрунзе №22, прихватив с собой лёгкие табуретки и складные стульчики, типа рыбацких. Часто, когда шёл хороший фильм, места на лавочках не хватало. Мы с Серёгой завидовали Толику Полуэктову – его отец работал киномехаником, и Толик все фильмы смотрел бесплатно, да ещё из кинобудки, где загадочно стрекотал кинопроектор «Украина». Фильм «Чапаев» я видел, наверное, раз двадцать. Однажды крутили какой-то китайский фильм про войну, который показался нам наивным и смешным. Судите сами: на экране идёт ожесточённое сражение. В кадре окоп, в окопе командир с биноклем в руках. К командиру подходит рядовой и громко кричит: «Товарищ Ли, разрешите бросить гранату!» Командир напряженно думает, затем неспешно говорит: «Ты же коммунист Сяо, бросай!» Много раз демонстрировали яркие индийские фильмы. Кино на агитплощадке всегда было праздником для детей и взрослых. Жаль лето в нашем регионе короткое.
Курьерским поездом пронеслась молодость. Перебирая в памяти прожитые годы, думаю, что не зря моё детство прошло именно на улице Фрунзе, бывшей Протодьяконовской. На этой улице в доме №67, известном как общежитие для работников культуры, жил писатель Дмитрий Нагишкин. Здесь останавливался Аркадий Гайдар, а также жили Александр Фадеев, кинорежиссёр Александр Довженко и другие известные люди культуры и искусства. На Фрунзе, 65 в двухэтажном доме, в котором располагался Художественный фонд, находятся мастерские художников, а чуть ниже стоит Дом творческой интеллигенции. На другой стороне улицы, в пятиэтажном здании под номером 76, жил замечательный хабаровский охотовед и писатель Всеволод Петрович Сысоев. Читая дневник журналиста Валерия Малиновского в альманахе «Правобережье» узнал, что Владимир Клавдиевич Арсеньев жил дважды на улице Фрунзе, с 1905 по 1918 год и в 1924–1926 годах. В настоящее время в здании напротив краевого министерства культуры на улице Фрунзе работает литератор Валерий Алешин. Часто хабаровские писатели и поэты собираются в доме краевого научного творческого объединения по улице Фрунзе, 63.
На моём запястье надежный хронограф. Бежит по кругу секундная стрелка с фирменным вензелем. Часами измеряют время. Временем измеряют жизнь.
К о н е ц