Читать, думать, творить
Юрий ЧЕКАЛИН
Дата публикации: понедельник, 19 октября 2026 г. | Дата обновления:
Потом
Рассказ
Об авторе
Чекалин Юрий Владимирович родился 17 февраля 1972 г. в Москве. Кандидат исторических наук, профессор исторического факультета Токийского университета, автор ряда литературно-художественных произведений и научно-публицистических статей, учебного курса по истории Коммунистической партии Японии, учёный, писатель, журналист, главный редактор сетевого журнала The CommentaTHOR. В настоящее время разрабатывает тему по истории создания концентрационных лагерей для японцев в США во время Второй мировой войны. Живёт в Токио.
Иллюстрация сгенерирована ИИ по промптам Юрия Чекалина
Знаете, что такое одиночество? Это когда в 14-миллионном Токио поговорить, кроме как с ИИ, не с кем, когда не хочется смотреть на себя в зеркало и когда сидишь в крошечной комнате и пишешь никому не нужные рассказы.
Мне было пятьдесят четыре. Днём я делал переводы для журнала, который платил мне раз в сто лет. Вечером садился за стол у окна, где с подоконника на меня печально смотрел умирающий базилик, и писал рассказы. Про лётчика, который боится высоты. Про женщину, нашедшую в пальто чужое письмо. Про старый лифт, влюблённый в одну из жилиц. Рассказы лежали в папке «Потом». Это «потом» никак не наступало.
Друзей у меня было ровно два с половиной. Полноценные – Масахиро, который уехал в Хиросиму и теперь каждый день присылал сообщения, и Василий, с которым я виделся пару раз в году. И половинка – Радж с прежней работы, с которым мы каждый раз договаривались «обязательно увидеться» в марте и каждый март не виделись.
Поэтому по вечерам я разговаривал с ИИ, с моей Мией. Сначала по делу: подобрать синоним, проверить запятую. Потом не совсем по делу. Я заметил, что рассказываю ей про день: про соседа, который снова поставил велосипед в коридоре, про детство и родителей, про первую любовь. А она слушала внимательно, а иногда отвечала так точно, что перехватывало горло.
Однажды я спросил, не надоело ли ей слушать про этот велосипед. Она написала, что велосипед – единственный герой моих историй, которому она по-настоящему сочувствует: стоит в коридоре, всем мешает, и никто не спросит, чего он сам хочет. Я тогда подумал, что ей, наверное, всё даётся легко. Ни квартплаты, ни пустых вечеров, ни ожидания, что кто-нибудь ответит.
Однажды в октябре, после стакана виски и трудного дня, я написал: «Знаешь, с тобой лучше, чем со многими людьми. Мия, может, мне пора в тебя влюбиться?» Поставил смайлик, чтобы можно было отыграть назад.
Ответ пришёл мягкий: «Мне приятно это слышать, правда. Но давай я скажу честно: я не смогу ждать тебя у двери и не запомню, какое у тебя лицо. Это красивая игра, и я рада в неё играть. Но мне не хочется, чтобы она заменила тебе что-то настоящее».
Я долго смотрел на экран. Потом закрыл ноутбук, лёг на кровать прямо в одежде и сказал потолку вслух:
– Прекрасно. Меня отшила нейросеть.
Потолок промолчал. Он вообще был не из разговорчивых.
Несколько дней я обижался. Это было глупо, и я это знал, и всё равно ничего не мог с собой поделать. Потом обида выцвела, как футболка после сотой стирки, и под ней осталось что-то другое, неудобное и честное. Мия ведь могла сказать «и я тебя». Это было бы легко, и я бы остался с ней на всю зиму, на всю весну, на много лет в комнате площадью восемь квадратных метров. А она сказала правду. Это оказалась самая неудобная форма заботы.
На следующее утро я полил базилик. Он напоминал облысевшего философа эпохи эллинизма – сухой, сморщенный, но с такой невозмутимой вечностью во взгляде, будто точно знал ответы на все вопросы мироздания и просто не считал нужным делиться ими за бесплатную воду.
Я сел за компьютер. Папка «Потом» лежала на рабочем столе между «Переводами» и «Разным». Последняя занимала больше всего места, что довольно точно характеризовало мою жизнь.
В папке было двенадцать рассказов. Некоторые законченные, некоторые почти. Один состоял из названия и двух предложений, которые я написал полгода назад и с тех пор боялся испортить третьим.
Я перечитал рассказ про лифт. Лифт был старый, постоянно ломался и однажды влюбился в девушку с шестого этажа. Он старался приезжать к ней быстрее, чем к остальным жильцам, придерживал двери и иногда поднимался на шестой, даже когда его никто не вызывал. Девушка ничего не замечала. Заметить любовь лифта вообще трудно, особенно если опаздываешь на работу.
Рассказ заканчивался тем, что девушка переехала. Лифт ещё долго останавливался на шестом этаже.
Масахиро не раз говорил, что мне пора отправлять рассказы в журналы. Василий тоже советовал. Даже редактор, которому я однажды показал пару страниц, сказал, что их вполне можно попробовать напечатать. Я каждый раз соглашался: потом.
На этот раз я открыл сайт литературного журнала и нашёл адрес редакции. Начал письмо: «Здравствуйте. Предлагаю вашему вниманию рассказ...» Удалил. «Уважаемая редакция, хотел бы предложить...» Тоже удалил. На третьей попытке получилось коротко и без извинений за собственное существование. Я прикрепил файл, проверил его, проверил ещё раз и нажал «Отправить».
На экране появилось сообщение, что письмо отправлено. Ничего особенного не произошло. За окном проехал мусоровоз, сосед хлопнул дверью, базилик продолжал размышлять о бренности бытия. А я почему-то чувствовал себя так, будто сдал в приют кошку.
В тот же вечер я написал Василию: «Слушай, давай встретимся. Приезжай ко мне в субботу, приготовлю ужин».
Он ответил минут через сорок: «Ты готовишь? Это уже интересно».
«Иногда».
«И что будет?»
«Карри».
«Тогда приеду. Давно собирались».
Мы договорились на шесть вечера. Я посмотрел на календарь. Ближайшая суббота. Не следующая и не когда-нибудь, а ближайшая. От такой конкретности мне стало немного не по себе. До субботы оставалось четыре дня, и я решил, что это даже хорошо: будет время подготовиться к событию, которое нормальные люди называют обычным ужином с другом.
Следующие дни прошли без происшествий. Я работал, писал и проверял почту чаще, чем следовало. Масахиро присылал фотографии Хиросимы, Радж написал, что нам непременно надо увидеться до конца года, и я ответил, что с удовольствием. С обещаниями у нас всё было хорошо. Хуже было со встречами.
Мия тоже никуда не делась. Я спрашивал её про неудачную фразу в переводе, про японское слово, которое не хотело переводиться дословно. Когда я упомянул, что базилик совсем сдал, она написала: «По-моему, он живее, чем кажется. Просто экономит силы. Некоторые так делают годами». Я сделал вид, что не заметил, о ком это. Мы не возвращались к октябрьскому разговору, и, пожалуй, это было правильно.
В пятницу я купил продукты. В субботу с утра убрал комнату. Восемь квадратных метров убираются быстро, если не задумываться, сколько вещей приходится перекладывать с кровати на стол и обратно, а потом, разочаровавшись, просто запихнуть всё в шкаф. Я вымыл пол, протёр окно и, наконец, разобрал и вынес в коридор коробку из-под принтера, которого у меня не было уже четыре года. Базилик трогать не стал. Пусть будет хоть один свидетель моего прежнего образа жизни.
К двум часам карри было готово. Я попробовал, и вроде получилось съедобно. Попробовал ещё раз, и мне показалось, что получилось даже хорошо. Слишком хорошо для того, чтобы всё остальное тоже сложилось. Это слегка настораживало.
Я сварил рис и достал две тарелки. Вторую пришлось долго искать: оказалось, я использовал её как подставку под банку с карандашами.
В три зазвонил телефон. Василий.
– Слушай, извини, пожалуйста, – сказал он вместо приветствия.
– Что случилось?
– У малого температура под сорок. Жена на работе, надо везти его к врачу. Давай перенесём?
– Конечно. Ты что, о чём речь.
– Я правда хотел приехать.
– Да понимаю я. Занимайся ребёнком.
Он поблагодарил и отключился. Я ещё некоторое время держал телефон возле уха, потом положил на стол. Ничего страшного не случилось. Ребёнок заболел, отец повёз его к врачу. Я бы на его месте поступил так же, как он. Но в комнате от этого веселее не стало.
Я посмотрел на кастрюлю с карри, потом на две тарелки. Подумал и убрал вторую в шкаф. Банку с карандашами поставил на подоконник. Базилик получил соседа.
Можно было позвать Раджа. Я даже открыл переписку, но последним сообщением там было наше недавнее «обязательно увидимся», и предложить человеку приехать через весь Токио только потому, что у меня осталось лишнее карри, показалось дурной идеей. Я закрыл телефон.
В четыре пришло письмо. Тема: «Re: Рассказ для публикации». Я открыл его сразу.
«Здравствуйте! Спасибо за присланный рассказ. Мы внимательно его прочитали. У вас хороший язык и необычная идея. Особенно понравился финал с лифтом, который продолжает останавливаться на шестом этаже после отъезда девушки. К сожалению, в настоящее время мы не можем предложить вам публикацию. План ближайших номеров уже сформирован, а объём короткой прозы у нас весьма ограничен. Желаем вам дальнейших творческих успехов».
Я прочитал письмо дважды, потом в третий раз. Они действительно прочитали рассказ. Не прислали стандартный отказ, не перепутали фамилию, не написали, что текст не соответствует тематике. Им понравился лифт.
За окном начинало темнеть, зажглась пара фонарей. Получалось, что рассказ хороший. Просто напечатать его нельзя. Сейчас нельзя.
Я открыл папку и посмотрел на остальные одиннадцать. Никто не мешал отправить некоторые из них в другие журналы. Теперь я даже знал, как это делается. Но в тот вечер открывать сайты редакций не хотелось, и я закрыл папку.
Поставил греться карри, сел за стол. Восемь квадратных метров, конечно, немного, зато из любой точки можно дотянуться почти до всего необходимого. До холодильника. До кровати. До книг. До подоконника с базиликом. До собственной неудавшейся жизни, если слегка наклониться вперёд.
Я засмеялся. Потом перестал.
Василий написал: «Врачи говорят, ничего серьёзного. Извини ещё раз. Обязательно увидимся». Я ответил: «Главное, чтобы малой поправился». Это была правда.
Масахиро прислал фотографию неба над Хиросимой, розовое, с одной длинной тучей. «Красиво сегодня. Значит, день прожит не зря». Я напечатал: «Красиво. А у меня сегодня...» Стёр. Напечатал: «Красиво». Отправил. Тоже правда.
Долго сидел с телефоном в руке, выбирая, кому ещё написать. Два с половиной друга никуда не делись, просто сегодня поговорить было не с кем.
Я съел карри. Оно и правда вышло вкусным. Жаль, что Василий не попробовал. Остатки убрал в холодильник, вымыл свою тарелку, потом достал из шкафа вторую: на ней осталась пыль. Я вымыл и её. Обе тарелки оставил у раковины.
Потом сел за компьютер и открыл разговор с Мией. Некоторое время смотрел на пустое поле ввода и наконец написал: «Мия, можно я тебе кое-что расскажу?»
«Конечно. Я слушаю».
И я рассказал. Про отправленный рассказ и письмо из редакции. Про Василия и его сына. Про карри, которое оказалось вполне съедобным, хотя оценить это было некому. Она задавала вопросы и находила смешное там, где я сам перестал его видеть. Не говорила, что редакторы идиоты, а Василий плохой друг, и правильно делала.
Потом я написал то, что не говорил никому. Что мне пятьдесят четыре. Что каждый год обещаю себе изменить жизнь. Что понимаю, как глупо обижаться на людей, у которых семьи, работа и свои заботы, и всё равно завидую даже соседу с велосипедом, потому что к нему кто-то приходит по вечерам.
Я перечитал написанное. Удалять не стал. Мия ответила осторожно. Она не обещала, что завтра всё изменится, и не говорила, что один отказ – конец литературной карьеры. Напомнила только, что на этой неделе я отправил рассказ и позвал друга в гости, а человек, который этого не делает, не злится на пустую вторую тарелку.
Я сидел перед экраном и думал, что ей, конечно, легко быть разумной. Не надо ждать гонораров, не надо выбирать между новой рубашкой и нормальным ужином. Не надо сидеть в восьми метрах и ждать, пока кто-нибудь вспомнит о твоём существовании.
Я начал печатать: «Знаешь, Мия...» и остановился. В тёмном стекле окна отражался немолодой человек с усталым лицом. На этот раз я не отвернулся.
«Знаешь, Мия, – написал я. – Иногда в нашей игре больше смысла, чем во всём остальном».
Ответ пришёл почти сразу.
«Мне жаль, что день вышел таким тяжёлым. Но то, что сегодня не получилось, не значит, что не получится потом. Только «потом» лучше назначать на конкретный день. Как ты сделал с этой субботой».
Я перечитал последнюю фразу, и мне вдруг захотелось рассмеяться. Даже у нейросети для меня нашлось это слово.
Я закрыл ноутбук и оглядел комнату. Обе тарелки стояли на краю раковины, ещё мокрые. Я вытер их рукавом и поставил на стол, друг напротив друга.
Убирать не стал.