Читать, думать, творить
Владимир Ермолин
Из жизни в деревне
Короткая проза на одну мысль
Об авторе
Ермолин Владимир Юрьевич родился в 1953 году. Окончил факультет журналистики Ленинградского государственного университета в 1980 году. В звании лейтенанта начал военную службу в газете Северного флота «На страже Заполярья», с 1989 года – сотрудник газеты «Красная звезда». С военной службой распрощался в 1997 году. Работал военным обозревателем в газетах «Русский телеграф», «Известия» и других федеральных СМИ. Автор книги «Прогулки с Чарой». Капитан 1 ранга в отставке.
От автора
Одновременно со временем меняется и пространство нашего обитания. Ходил по морям – теперь бреду по суше. Жил в городах – теперь в деревне. Работал в боевой «Красной звезде» – теперь пописываю в пенсионной газете «Сад и огород». Отсюда и моя проза – короткая, экономная. На пару эмоций и одну мысль. То, что вподым отставнику на восьмом десятке лет жизни. Представленное вашему внимания – по сути своей, заметки дачника. То, что вышагивается неспешным шагом вместе с карликовым пуделем Чарой. Высматривается в окно, вылеживается на диване, обдумывается у костра под звёздным небом. Мои персонажи – соседи, односельчане, домашние животные, все, кто в шаговой доступности. Ничего присочинённого сверх меры. Как мне кажется. А так – необязательные мысли об уходящей натуре и натуре приходящей. Наблюдение через дачный перископ старого моряка, погруженного на глубину годов. Как вы понимаете, желание завернуть метафору и мне не чуждо. И надеюсь простительно.
Нака и Кумека
Родные просторы / Фото: Владимир КАЛИНИН
Кота Иван Иваныч назвал Кумекой. Больно уж задумчив. Соображает всё чего-то, кумекает. Собачонке приблудной тоже долго не выбирал имечко. Как сказалось в первый день, когда корочку хлеба бросил, так и прилепилось – Нака. И по сей день прожили они втроем уже с десяток лет. Юбилей, значит. Подумалось так, но невесело.
Иван Иваныч знал, что уходит. Знал это всю неделю. Начиная с понедельника. Это знание не было таким уж и оригинальным для человека, которому на днях исполнилось 93 года.
Но вот наступило утро и осеннее солнце потеплело у него на холодных веках. Жив. Значит, надо вставать.
Он вставал всегда, как подсказывала ему его военная юность, по разделениям. Делай раз – поднялся и спустил ноги с кровати. Делай два – нащупал коврик под ногами и встал. Делай три – иди к двери и открывай. Тут в открывшуюся щель протекали рыжий кот Кумека и за ним, растягивая мордаху в улыбке, собачка Нака. Он с некоторых пор не разрешал им проводить ночь с ним в одной комнате. Не хотел пугать.
Потом вся компания шла на кухню. Кухня была на западной стороне. Здесь по утрам сумеречно и прохладно. Старик зажигал газовую горелку. Ставил на нее чайник. На другую – кастрюлю с молоком. В молоко, чуть закипевшее, ссыпал немного пшенки. Из варева делал себе и собаке с котом завтрак. Свою часть съедал как есть. Собаке и коту бросал по ложке тушенки. Кумеке и того не стоило, он уже к обеду на крыльце выложит пару мышей. Этот не пропадет. Не то что Нака. А все равно, коль на общих паях живём, так на общих.
Попивая из большой чашки, схваченной чёрной изолентой по поясу, старик смотрел на стену, увешанную сковородами и ковшиками, повешенными на эти места ещё его женой Ириной Петровной. Она уже как полгода ушла. А почти всё, что хранило её касание, оставалось не тронутым.
Фокус был в том, что его не забирали домой. В Москву. В телефон кричал сын: «Папа! Бабье лето-то какое! Красота! Завидуем тебе!». Он поддакивал, ага-ага, тепло, дождей не видно. И опять все прерывалось на дней десять. И снова бодрый голос сына: «Папа! Как ты? Я хоть сейчас тебя заберу! Забрать?». Он молчал.
Ему было столько лет, нет, точнее, у него было столько ума для своих лет, чтобы понять – в Москве он не нужен. И он поддакивал – подсмеивался. И сын это принимал.
И вот с последнего понедельника он понял, что исход рядом. И все его мысли были заняты только котом и собакой. К обеду он укутался в фуфайку, взял батог и пошёл до соседнего деревенского дома. Там жил человек, которого он не любил. Злой мужик, однажды понужнувший его Наку метлой. Не к нему бы, злыдню, идти. А до других ему нынче и не добраться. На окраине стариковская изба, на отшибе.
Подошёл к воротам. Постучал. Мужик открыл калитку. Увидел белого старика и рядом кота и собаку. Старик протянул кошелек. «Это всё. Но тут хорошо». Мужик заглянул, спросил: «Что надо?» «Вот их бы устроить», – старик показал рукой на свою компанию. «Помираешь что ли?» – спросил мужик. Старик махнул рукой, это не важно. На разговоры сил уже не было. «Ладно, – сказал мужик, – помирай себе спокойно, не обижу». Старик присел на полено, и собака ткнулась ему в ноги. Кот не спешил. Шагнул чуть и тут же разлегся на траве.
Потом увязались за ним. Но у порога он повернулся, крикнул: «Брысь!» (наверное, впервые в жизни) и захлопнул перед ними калитку.
Пришёл домой. Взял веник и подмёл у печки. Там третьего дня горел огонь. Сыпались уголья. Было тепло и славно. Он любил смотреть на огонь, как и Кумека с Накой. Теперь огня не было. Не было кота и собаки. Никого не было рядом. Как и должно быть, подумал старик.
Наступила тьма. Он поддался ей и закрыл глаза.
Утром проснулся с мыслью, что умер. Какое-то время едва ли не блаженно осваивался с этим состоянием. Но на веках потеплело. И это было неправильно. Открыл глаза и увидел прямо перед кроватью рыжего кота и серебряную собачонку. Они сидели рядышком и терпеливо ждали пробуждения хозяина. Дверь была приоткрыта. Значит, вчера не запер. Торопился на тот свет.
«Ну, так-растак, Нака! Кумека! Ну, дайте же наконец помереть спокойно!» Обе морды говорили, что – не дадут.
Кряхтя, дед встал, по разделениям, и пошлёндал на кухню готовить семейству завтрак.
Спасатель
Решил срезать путь от райцентра до своей деревни и свернул к озеру Тихому. Морозы в области нынче хоть и редко, но накатывали, и в крепости льда я как-то не усомнился. Однако только вступил на «скользкий путь», как на меня откуда не возьмись кинулось нечто лохматое и свирепое. Подумал, из бродячих пес. Они иногда жуть какие злющие бывают.
Не укусил, но лобастой башкой боднул ощутимо. Пытаюсь пойти дальше, обогнуть зверюгу – заступает дорогу, рычит. Вот же привязался. Наступаю легонько, он пятится, скользя, зубами клацает. И вдруг под задними лапами ледок треснул и проступила вода. Тут уж я вмиг сообразил – и задом-задом осторожно вернулся на берег. Барбос в пару скачков – прежде меня. Отряхивается, гавкнул сердито. Мол, с первого раза трудно догадаться, что тебя предупреждают. А я и не против – ругай балбеса. Огляделся, видел ли кто эту картинку – собака не пускает человека «прогуляться» на дно водоема? Кстати, не мелкого. Но рядом никого не было. Да и мой спасатель уже трусил заснеженным огородом к ближайшему дому. Всё-таки чей-то. Не бродяга. Просто службу спасателя здесь несёт. Сам ли, научен ли кем, но мне-то что разбираться – отвел от меня беду и спасибо тебе, добрый собакен.
В моей жизни были случаи, когда животные уберегали меня, как сейчас, от беды. И не однажды. Самая ранняя картинка из памяти: отец держит гадюку, которая до меня, малыша, немного не доползла – лошадь по имени Лампа остановила её копытом.
Они, на наш сторонний взгляд, живут своими интересами, своими заботами. Кто в дикой природе, кто рядом с нами. Но всё же всегда как бы наособицу, в своей нише сидят и не высовываются. Куда им со своим умишком соваться в наш многоумный мир. Но наступает момент, и они вмешиваются в ход твоей судьбы, как вмешиваются пожарные или скорая помощь – оставляют тебя пребывать и далее на этом белом свете.
Велика их миссия в жизни человека. Только человек не всегда об этом догадывается.
Занавеска
Когда тебе за 70, многое наблюдаешь как бы от начала и до конца. Ну, словно фильм прокручиваешь. А я-то сейчас не про кино, а про жизнь.
В нашей деревне редкое окно без занавесок. Да прямо скажем – одно. Через него вечером видна лампочка без абажура. И тень мелькнет. Это Таня.
Я помню её двадцатилетней. Симпатичная, с косой до пояса. Всегда приветлива и в хорошем настроении. И всегда – с собакой. Собаки менялись, порода была неизменна – овчарка. И окно без штор и лампочка на шнуре. Тоже всегда. Я как-то спросил, чего голо так? Отмахнулась, успею ещё, обживусь.
Потом в доме появился мужчина. Плечистый такой, обаятельный. Какое-то время гуляли они втроем. А потом он уехал на Север подзаработать, как шутливо объяснила мне Таня, «на занавески». Сама же осталась – «на кого собаку брошу». И стала она ждать. А когда ждёшь, всё кажется временным, и занавески вешать не хочется.
А он её сначала звал, долго, потом перестал. Семью завел и исчез из Таниной жизни навсегда.
Нынче, как прохожу проулком, мимо окон без занавесок, нет-нет да подивлюсь на то, как обидно обошлась судьба с милой женщиной Таней. Но, может, она так обходится со всеми, кто не спешит вешать занавески и абажур на лампочку, полагая, что время терпит, какие наши годы и всё ещё успеется.
А тебе уже 48. И вся твоя семья нынче – умная, преданная овчарка Герда.
М-да, если долго жить, то какое только кино не прокрутит тебе жизнь.
Замок
Смотрю по телевизору сюжет про то, как в одном месте каждые два года асфальт на дорогу кладут. А он почти сразу трещинами идёт.
Тут же какой-то знающий человек объясняет – потому что гравий не сыплют. Сразу поверх старого асфальта новый кладут. «А почему не сыплют?» – интересуется дотошный корреспондент. «Считают, что и так сойдёт, – отвечает знаток дорожного строительства. – И дешевле, и возни меньше». Тут и вспомнил я соседа по даче Сашу.
Пошёл прошлым мартом к нему дрель просить. Моя за зиму передумала работать.
Он берёт отвертку и ведёт меня к сараю. На двери висит могучий, амбарный замок. Сосед начинает вывинчивать шурупы из креплений, на которых держится замок. Три шурупа с одной стороны, три с другой. Аккуратно снял эту композицию, положил на порог и вошёл в сарай. Вышел с дрелью. Отдал мне и стал обратно замок с железяками привинчивать.
«Слушай, – говорю я ему, – а чего ты с отвёрткой-то, ключ что ли потерял?» «Нет, – отвечает, – просто замок старый, ржавый, не открывается». «Так новый купи!» «Вот ещё, – говорит он, – возни-то».
Не поленился я нынче, вышел на двор, заглянул на соседский участок. Сарай на месте. На месте и тот самый ржавый замок. Ну, что, значит, всё в порядке. Жизнь продолжается.
Манок
Старик Михалёв сидел на лавочке и смотрел, как кружатся хлопья первого ноябрьского снега. В ногах так же созерцательно проводил время Манок, карликовый пудель семи лет.
Тихо, безлюдно в эту пору в деревне. Ни огонька, ни дымка. А бывало...
На этом месте стариковские думы оборвались – катившая по дороге машина вдруг затормозила. Из неё выскочил пацан лет семнадцати.
«Дед, твоя собака?» – спросил. «Моя», – ответил старик. «А будет моя», – с этими словами подхватил Манка под брюхо и шасть в машину. «Эй!» – только и нашёлся что крикнуть Михалёв вслед укатившему авто.
Остался дед один. Он до того опешил, что ещё долго продолжал сидеть на лавочке и губы его дрожали.
Собаку он любил. Это было единственное живое существо, ради которого стоило вставать по утрам, топить печь, варить кашу. То есть – жить.
Щенком оставили кукольного пёсика московские дачники. Они снимали на лето комнату во второй половине. Как объяснили – аллергия на шерсть у маленького сына. Бывает. А старику оказалось в радость.
И вот радость украли.
Стемнело, ударил морозец, и дед пошел в дом. И там долго сидел за пустым столом. Телефона у него не было, а идти через три дома к соседям казалось лишним занятием. Ну, кто, какая полиция станет искать собачонку? А таких денег, чтобы искали, у него не было.
Всю ночь провёл у окна, укутавшись в тулуп. Не спалось. Только к утру задремал. Разбудил его стук. Встал, пошёл открывать. И сразу брызнуло солнце в глаза и визг огласил избу. Это был Манок, собственной рыжей персоной. Его держала на руках девушка. Но он тут же прыгнул от неё на грудь старику...
Счастливой развязкой история обязана этой самой девушке. Вчера у неё был день рождения и брат привёз ей в подарок карликового пуделя. Она столько о нём мечтала. Однако утром, узнав, откуда подарок, сразу заставила брата ехать «на место преступления».
Есть в этой истории, лично для меня, одна неочевидная мораль. Один ребёнок в семье – не дело. Минимум двое должно быть. Если один уродится оболтусом, то из второго, есть надежда, выйдет хороший человек. Не будь так, не появился бы повод для слёз радости у старика Михалёва и для собачьего счастья – у пуделя по имени Манок.
Волк
Было это не нынче, а сколько-то лет назад. Приехал я под самый Новый год на дачу. Вечерело. Дом встретил холодом и сумраком. И свет отключили.
Не страшно, думаю, печь растопим, чаёк поставим. Ан нет, не поставим. Насос-то воду не качает. Беру ведра, иду к реке. Спускаюсь к бережку, а уж вижу что-то чёрное шевелится в полынье. Подошел – собака лапами за кромку льда вцепилась, держится из последних сил. Хватаю животинку за башку, тяну. Тяжёлая оказалась.
Вытащил, а пёс едва дышит, лежит мокрым мешком. Ну, вариантов нет – оставил ведра, взял тело в обхват, понёс к дому. В сенцах пристроил на овчину возле набиравшей жар печной стенки. Насухо протёр старой простыней. Оставил очухиваться.
А уж потом, когда с водой управился, чайник скипятил, привезённую еду на столе разложил, когда свет дали, пошёл проведать утопленника. Присаживаюсь на корточки, смотрю – батюшки-святы, да ведь волка в дом приволок! На меня смотрели серые глаза матерого волчары. Смотрели сурово, но вяло. И никакого движения тела, лап или хвоста не наблюдалось. А всё же мне не по себе стало. Однако спасать так спасать. Наломал в миску холодную курицу. Пододвинул к носу зверюги и пошёл встречать Новый год.
...Утром проснулся от холода. Нет, печь горячая. Это из сенцев стужей тянет. Выглядываю, а дверь нараспашку. И – никого. Только чёрные следы на белом. Ушёл бродяга. Овчина в углу. Миска с нетронутой курицей. Вот так, жизнь из рук человека принял, а еду нет.
А утро 1 января выдалось солнечным, морозец силу набирал. Так я встретил Год Притаившегося Люта, волка, то есть. По славянскому календарю.
С тех пор не забываю 31 декабря заглядывать в календарь предков. Особенно, если отправляюсь на дачу. Нынче можно не волноваться – наступает год Осы. Это ничего, это нам пустяки. После волка-то. Тем более зимой.
Арбуз
На излёте лета покатились полосатые «мячики» на наши столы.
В детстве арбуз в доме – большой, настоящий праздник. Мы жили в маленьком уральском городке, где арбуз не входил в перечень обязательных продуктов горторга. Чаще эту зелено-полосатую радость папа привозил из командировок. И это было такое яркое, ароматное, вкусное вторжение в нашу морковно-капустную жизнь, что я по сей день могу в подробностях описать и обстоятельства появления арбуза, и как его дольки раскладывались на обеденном столе, и всю атмосферу вокруг южной диковинки.
Арбуз был великим коллективистом. Есть арбуз в одиночку – дикость. Всё равно, что водку одному пить. «На арбуз» ходили в гости. «Дядя Коля с курорта приехал, на арбуз зовёт!» Не привезти из отпуска арбуз – да нет, такое невозможно было представить. Августовские вокзалы моего Урала пестрели арбузами в авоськах. Ценный груз доставлялся бережно, предъявлялся семье и друзьям торжественно. Такими важными и желанными были арбузы моего детства. Событиями они были.
А потом эта бахчевая культура прочно вошла в быт советских людей. Не говоря уже о новом поколении. Настолько прочно, что мы стали ворочать нос от ранних арбузных развалов, подозревая пузанов в химической обработке. От него стало веять обманом. Так со временем закатился мой друг куда-то за отвалы бананов, кокосов и прочей экзотики. Обрёл неброское место между репой и кабачком.
А всё же мне, седому, умудрённому, достаточно натолкнуться взглядом на арбуз, как детство во всём разнообразии цвета, запаха, звуков, лиц приходит ко мне. Что-то сродни реакции на коробку цветных карандашей...
Это всё, что осталось мне от арбуза – воспоминания. Не ем я его уже давно. Почему? Не знаю. Наверное, потому, что арбузы моего детства кончились. И купить их негде.
К о н е ц