Читать, думать, творить

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Главная → Проза → Юрий Головин → Житие самозваного апостола Павла

 

 

 

Юрий ГОЛОВИН

 

Дата публикации: среда, 5 августа 2026 г. | Дата обновления:

 

Из цикла «Библейские рассказы»

Житие самозваного апостола Павла

Повесть в рассказах

 

Об авторе

Головин Юрий Алексеевич – автор семи книг прозы, двух поэтических сборников, нескольких пьес, поставленных во многих российских театрах и двух научных монографий. Лауреат литературных премий А.П. Чехова, В.В. Маяковского Союза писателей России и премии «Золотое перо» Союза журналистов СССР, член Союза писателей России и Союза журналистов России.

Руководил Институтом МАСС МЕДИА Московского государственного университета культуры и искусств с момента его создания в 2005 году по 2013 год. В настоящее время – заведует кафедрой журналистики Московского гуманитарного университета.

Доктор культурологии, профессор, кандидат филологических наук.

 

 

 

О г л а в л е н и е

 

 

 

Слово «христианство» основано на недоразумении. В сущности, был один христианин и тот умер на кресте.
Фридрих Ницше

 

Аудиенция у Калигулы

Савл внимательно вглядывался в лицо императора, пытаясь увидеть в нём что-то неожиданное, особенное, может даже божественное, но ничего подобного не находил. Даже наоборот, лицо Калигулы, по сути властелина мира, было слишком обыкновенно. Оно даже не было злобным, хотя слава о жестокости и коварстве императора уже докатилась до самых дальних и забытых уголков римской империи. Бесцветные, слегка курчавые волосы, покатый лоб с небольшими залысинами по бокам, чуть припухлые розоватые щёки, которые так и хотелось назвать щёчками, и крупные, как бы застывшие, чёрные глаза. На голове был золотой венец. Такой же, только бутафорский, был и на голове его шута Геликона. Впрочем, может, это у Калигулы был бутафорский, кто проверит? Со стороны, от колоннады торжественного зала приёмов виллы Мецены и Ламии, откуда Савл наблюдал за Калигулой, казалось, что шут и император играют в какую-то только им изведанную весёлую игру. Но все доподлинно знали, что игра эта далеко не безобидна. Именно в такие минуты, как бы играя с шутом и совсем не обращая внимания на посетителей, Калигула отдавал важнейшие распоряжения, походя вершил судьбы и конкретных людей, и целых народов. В частности, сегодня решалась судьба иудеев. Их делегация во главе со старцем Филоном, в которую входил и молодой, но уже известный на всю Иудею фарисей по имени Савл, прибыла в Рим просить Калигулу отменить его собственный указ о посвящении Иерусалимского храма своей божественной особе и возведении там своей огромной золотой статуи в честь этого события. Императору надо было объяснить, что евреи не смогут смириться с таким кощунством – установкой золотого тельца в месте, где присутствует единственный и единый Бог, Бог Авраама и Моисея. Обязательно начнётся восстание, кровавое и беспощадное… Трудность миссии заключалась ещё и в том, что евреи не знали точно: сам ли император дошёл до такой святотатственной мысли или кто-то из их врагов, к примеру, александрийцы, делегация которых, кстати, тоже располагалась здесь же, у колонн, в ожидании выхода императора, подсказали ему такое кощунство. Если сам, то дело было практически безнадёжно. Упрямство цезаря было известно во всей империи. Немало смельчаков, пытавшихся ему возражать, уже переправились на другой берег реки забвения. Если же это александрийцы или ещё кто, то шанс был. Ведь Калигула – и это тоже было хорошо известно – не очень-то разбирался в вопросах верований, тем более на периферии, да и не очень этим интересовался. Его не интересовали какие-то там саддукеи, фарисеи и прочие иудеи, которые странным образом не исходят в восторге от возможности заполучить себе истинного, да ещё полностью золотого Бога.

– А правда ли, Геликон, говорят, что евреи в субботу даже по нужде не выходят из дома? – с деланной наивностью и едва сдерживая смех, обратился Калигула к своему шуту, когда они поравнялись с делегацией из Иерусалима. – Мне Петроний рассказывал, что один уважаемый раввин даже обделался во время молитвы…

– Подумаешь, обделался, – стараясь быть серьёзным, запричитал Геликон, – я тебе такое расскажу об их законах, что ты даже вместить это не сможешь в свою божественную голову. Однажды в субботу один фарисей сидел с семьёй на терраске своего дома и читал вслух какую-то священную книгу. Вдруг его осёл, который, разумеется, о субботе не имел никакого представления, подошёл к колодцу, потянулся к воде и – хлоп! – опрокинулся туда головой вниз. А осёл этот, надо сказать, был единственным у фарисея и составлял чуть ли не всё его Богатство… Но вытаскивать бедолагу из колодца – это большая работа, а работать в субботу по их вере – страшный грех. Вот и представь себе картину: осёл орет, фарисей по террасе бегает, волосы на голове рвёт, жена причитает…

– Жена причитает, а осёл орёт? – зашелся смехом Калигула.

– Я тебе больше скажу, император. Бегал так, бегал этот фарисей, к колодцу подскакивал, а потом как хлопнется на пол, как забьётся в истерике. Жена к нему, мол, не надо так убиваться – нового осла купим. А тот на жену с кулаками: дура ты, дура безмозглая, при чём здесь осёл, я ведь в забытьи больше тысячи локтей по дому набегал, то есть больше субботнего пути! Грех-то какой! – Да что ты, хозяин, не кручинься так, я ведь за тобой бегала и считала, не набегал ты тысячу, от силы семьсот. – Слава Богу, – взмолился еврей и заплакал от радости, – а я-то думал грех великий совершил…

– А что же осёл? – едва выдавил из себя Калигула, давясь от смеха.

– Как что? – с серьёзным строгим лицом произнёс Геликон, – утонул!

– Совсем?

– Со всем – и с ушами, и с хвостом...

Оба, наконец, зашлись смехом. Таким громким и заразительным, что и евреи, и александрийцы, дабы соблюсти уважение, и, видимо, не дослышав о чём речь, тоже заулыбались и даже одобрительно закивали головами.

– Послушай, Геликон, – вдруг резко прервав смех, строго произнёс Калигула, – как ты думаешь, зачем этим уБогим понадобился такой строгий закон – суббота?

– Для того, мой император, – Геликон провёл ладонью по своему хохочущему лицу, и оно в тот же миг стало каменным, – чтобы даже ты, божественный, спрашивал об этом, то есть, как бы выделял евреев из всех других народов.

– Так, значит, они не совсем дураки, эти ребята. – Через паузу тихо произнёс Калигула. Потом резко сел на пол и привлёк к себе шута, больно схватив его за ухо, – А ты слышал о распятом? – шут попытался вырваться, но Калигула схватил его ещё крепче и ещё сильнее потащил к полу. – Петроний говорит, что один еврей нарушил закон и они, – Калигула ткнул пальцем в сторону кучки евреев, – его распяли. Но на третий день он воскрес. Теперь они почитают его за Бога и молятся ему. Так ли это?

– Ну распяли, допустим, не они, – медленно покачивая головой, заговорил шут, – а римские легионеры по приказу прокуратора. Разве кто в Римской империи смеет казнить или миловать без ведома цезаря! Да и молится распятому всего-то какая-то кучка нищих. Назареев…

– Мне плевать, как они называются – назареи, саддукеи, – прошипел Калигула, – мне надо точно знать, воскрес распятый или не воскрес!

– Только ты бессмертен, божественный, остальные смертны…

– Ладно, вижу никакого толку с тебя нет, – Калигула отпустил, наконец, ухо шута, поправил венец на голове, артистично поднял вверх руку и голосом декламатора громко произнёс, – пойдем, Геликон, послушаем, что скажут в своё оправдание эти несчастные!

Ещё на лестнице, не доходя с десяток метров, Калигула, всё также артистично декламируя, обратился к трепетавшим евреям:

– А-а-а! Так это вы, которые одни только не хотите признать меня Богом, а предпочитаете молиться тому, которого не можете даже назвать по имени. Так как же зовут вашего Бога? Может, Распятый?

Стоящие неподалеку александрийцы послушно закивали головами. Похоже, Калигула специально пригласил их – злейших врагов иудеев – на аудиенцию в тот же час. Он с детства знал, что люди лучше всего проявляются в ненависти. Вот и сейчас александрийцы оживились, по лицам расплылись якобы всё понимающие ухмылки, они даже подались вперед, даже стали как бы выше и значительнее. Калигула между тем продолжал:

– Хотя, что мне ваш Бог! Да и есть ли он вообще? А может сейчас и проверим? Геликон, поприветствуй-ка их Бога так, как он того заслуживает.

Геликон взбежал вверх на несколько ступенек, повернулся к иудеям задом, задрал платье, обнажив жирные прыщавые ягодицы, смачно пёрднул и раскланялся. Калигула зааплодировал, потом резко развернулся к иудеям и развёл руками:

– Ну, и где же ваш Бог, что же он не поразил моего шута! Или считает его недостойным своей кары?

Евреи замерли в испуге и негодовании. Калигула же прямо, почти ласково смотрел им в глаза и улыбался… И тут неожиданно вперед выступил Савл. Губы его дрожали, лысоватая голова багровела с каждой секундой. Непонятно было, кого он больше ненавидит сейчас – Калигулу, так мерзко надругавшегося над божеством, или иудейских старцев, не выступивших против такого явного и пошлого Богохульства, а, может, и самого Бога.

– Считает недостойным, цезарь, – наконец выдавил из себя молодой фарисей.

– Но ведь цезаря он не может считать недостойным, – почти пропел Калигула и медленно не без доли артистизма повторил ту же операцию, что и его шут, и вновь повернувшись к депутатам многозначительно развёл руками, затем продолжил ещё более нежным и сладким голосом, – а вот если бы кто-то из вас проделал подобное в мой адрес, он тут же был бы наказан. Так кто же, я вас спрашиваю, – в голосе Калигулы появились стальные нотки, – свиное племя, на самом деле Бог?

Евреи трепетали, отступил даже Савл, а Филон – самый почтенный старец – и вовсе закрыл лицо руками… Из толпы же александрийцев отделился один из делегатов и с лёгким поклоном обратился к императору:

– Божественный, ты бы почувствовал ещё большее омерзение к этим людям и ко всей их нации, если бы только знал, какое отвращение они испытывают к тебе. Ведь они одни из всех народов Рима не приносили жертв за твоё здоровье, когда ты болел…

– Это клевета, клевета! – закричали евреи, понимая, что в эти секунды решается судьба не только их лично, но, может быть, и всего Иерусалима. И снова, превозмогая страх, вперёд вышел Савл, а может, даже его вытолкнули. В любом случае, отвесив поклон, он попытался обратиться к Калигуле:

– Император...

Но тот демонстративно отвернулся и выставил вперёд своего шута:

– Это к тебе, Геликон, я не в силах больше выслушивать их байки.

Савл не смутился, он понимал, что наступила решительная минута и громко продолжил:

– Император, мы трижды приносили самые торжественные жертвоприношения, какие только знает наша религия, за твоё благополучие, Бог свидетель. Мы даже в Храме Иерусалимском…

Но тут Калигула резко повернулся к Савлу и жестом руки остановил его.

– Пусть так, – произнёс он с серьёзным комизмом, – вы приносили жертвы и это хорошо, но всё-таки вы приносили жертвы своему Богу. Какая мне от этого польза?

– Какая?! Так, это наш Бог даровал тебе выздоровление! – торжественно произнёс Савл.

Калигула резко рассмеялся прямо в лицо Савлу, затем, повернувшись к депутатам спиной, поспешно направился во внутренние покои, увлекая за собой всю свиту. По римскому этикету, поскольку император не объявил, что закончил аудиенцию, иудеи должны были последовать за ним. Калигула был молод и резв, большинство же депутатов были преклонные старцы – самые уважаемые люди своих районов. Особо выделялся Филон – большой, грузный, с огромной седой бородой, с седыми кудрями, ниспадающими на плечи. Ему уже было за восемьдесят. Когда он входил для молитвы в Храм, даже Каиафа и Феофил и даже сам Анна – главный садукей храма, истинный властитель евреев – невольно вставали со своих мест. А простые евреи всерьёз считали, что его устами говорит сам Бог. Видели бы они старца сейчас. Это было жалкое зрелище… Калигула же резвился вовсю. Он буквально перебегал из залы в залу, не пропуская ни одной лестницы, ни одного портика. Будто забыв о депутатах, он с самым серьёзным и строгим лицом уже давал указание свите об украшении залов к празднику Апполона.

– Я хочу, чтобы в момент, когда зажигались свечи, зала превращалась бы в небесный свод, а наверху, – он взбежал к самому верхнему портику и все делегаты во главе с Филоном, пыхтя, последовали за ним, – должен парить мой бюст, окружённый изображениями Богов. Впрочем, мне кажется, это место затемнено колоннами. Бог может оказаться в тени, разве это справедливо? Нет, бюст надо перенести вон к той дальней анфиладе!

И Калигула вновь понесся через всю залу и вновь вскарабкался на самый верх. Вся делегация последовала за ним. Филон уже хватался за сердце, пот застилал глаза, он упорно карабкался за Калигулой, видимо, уже готовясь к смерти. Неожиданно император остановился, повернулся лицом к карабкающимся за ним людям и, будто продолжая какой-то очень важный для него разговор, спокойно и строго спросил:

– Кстати, а почему это вы не едите свинины?

Едва подоспевшие александрийцы, подобострастно рассмеялись, но были остановлены строгим взглядом императора. Евреи же замешкались, что-то залепетали. Вновь вперед вышел Савл и, прямо глядя в глаза Калигуле, произнёс:

– Но ведь есть люди, которые не едят баранины, цезарь…

– Ты кто? – удивился Калигула.

– Я Савл из Тарса, фарисей, римский подданный.

– Я бы, пожалуй, взял тебя в шуты, Савл, римский подданный. Но, боюсь, Геликон прирежет тебя ночью, как молодого барашка. Запомни, Савл, у этих людей есть серьёзные основания не есть баранины – это мясо невкусное. – И тут он неожиданно обратился к Филону, который, впрочем, уже мало что понимал и почти ничего не слышал, лишь стук сердца у себя в горле. – Так какое, собственно, дело вас привело ко мне?

– Храм… – только сумел выдавить из себя Филон.

Но Калигула уже не слушал его, он вновь устремился в очередную залу, которую тут же приказал украсить живописными картинами. Козлёночек на глазах превращался в тигра, играющего со своей добычей. И уже не только евреи, но и александрийцы готовились к смерти. И вдруг когти зверя спрятались, и цезарь неожиданно мягко, даже как-то по-дружески, с лёгкой даже обидой произнёс, указывая на евреев:

– Положительно эти люди не так виновны, их, скорее, приходится пожалеть, за то, что они не верят в моё божество. Отпишите Марцеллу, – обратился он к одному из своих чиновников, – что я не желаю устанавливать своей статуи в их храме. Да и, если им так нравится забивать друг друга камнями, пусть Марцелл им не мешает. Впрочем, этого писать не надо, а то ведь они как дети без отца – ещё перебьют друг друга, а над кем же мы будем тогда смеяться? – и Калигула громко расхохотался.

Но смеялся он только одним ртом, глаза же его – чёрные, сверкающие – буквально вонзились в глаза Савла.

– А ты, Савл, римский гражданин из Тарса, – буквально прошипел Калигула, ухватив опешившего фарисея за плечи, – ты приведи мне сюда Распятого, да-да, того самого, что воскрес на третий день и которого вы теперь считаете Богом. Я просто хочу узнать, как он это проделал?

И потом уже шёпотом, фактически на ухо.

– Иначе я разнесу ваш храм по камням…

Савл хотел что-то возразить, может даже оправдаться, но не успел открыть и рта, как Цезарь с силой оттолкнул его от себя, и тот обязательно упал бы на мраморный пол, если бы друзья его не подхватили.

– По камням, по камням! – как бы пробуя эхо, прогрохотал Калигула и, удовлетворившись эффектом, развёл в стороны руки и даже слегка поклонился, давая понять, что аудиенция закончена.

 

• К оглавлению

 

 

 

Стефан и Пётр. Чудесное освобождение

В час вечерней зари через Сузские ворота Святого города в Иерусалим вошёл человек, укутавшийся в серый дорожный плащ с капюшоном. Он был небольшого роста, сутул, сгорблен. Стёршиеся сандалии почти не приподнимались от земли, и потому при каждом его шаге вздымалась пыль, окутывая пришельца с ног до головы. Лица его не было видно, но иногда из-под капюшона вдруг посверкивали чёрные живые глаза, обрамлённые седой шевелюрой. Время от времени путник останавливался, внимательно оглядывался вокруг, как бы высматривая кого или проверяя, нет ли за ним погони. Так обычно передвигались разбойники или шпионы прокуратора, но человек этот не был, ни тем, ни другим, хотя сохранять осторожность у него были все основания. Вот уже несколько дней за ним охотились молодые фарисеи под предводительством Савла, самого злобного и крикливого из них. Но даже Савл не узнал бы сейчас в этом маленьком крадущемся человеке яростного и грозного проповедника Иисуса, первого дьякона назареев Стефана. Стефан давно рвался в Иерусалим, но его отговаривали товарищи, дескать, первый епископ общины не смеет рисковать своей жизнью, иначе всё рухнет. В Иерусалиме свирепствуют ищейки Синедриона. Уже многих братьев посадили в темницу, многих избили; убили Иакова, одного из апостолов Иисуса, а несколько дней назад прямо у притвора Храма арестовали Петра. До Стефана дошёл слух, что после субботы Петра собираются выдать толпе фанатиков, готовых забить камнями люБого, на кого укажут старейшины и начальники. Но сегодня ночью ему было видение. После долгой молитвы в несколько часов, не сходя с места, здесь же, прямо у молельного притвора, Стефан задремал, а может, и потерял сознание от долгого поста и бдения. И тут к нему явился Ангел, строгий, воинственный, весь пылающий в огне. И ноги у него были словно огненные столпы, и руки как молнии, и меч у него был раскалённый докрасна.

– Стефан! – пророкотал Ангел, – чудо свершилось! Иди в Иерусалим, теперь твой черед испить чашу…

Стефан не успел спросить Ангела, о каком чуде идёт речь и уж не та ли это чаша, что испил Христос, как Ангел исчез. Уже утром, отбросив все сомнения, Стефан был в пути в Иерусалим, а к вечеру входил в город через Сузские ворота.

Совсем недавно, в канун Пасхи, в эти же ворота входил в город и сам Иисус, и его встречали как царя: бросали под ноги пальмовые ветки, во всё горло кричали: «Осанна!»… Но сегодня здесь было тихо и сонно. Даже солнце, уже напрочь спалившее землю, будто нарочно не спешило падать, застряв где-то там, среди вершин Храмовой горы. Зной, пыль, мгла зависли над клетушками, притворившимися домами – у них даже не было дверей, лишь грязные циновки, прикрывающие вход с улицы. Скучная, привычная картина: в углах переулочков с тяжёлым запахом помоев, гниющих овощей и фруктов, то там, то здесь копошился рабочий люд. Из-под тяжёлого прокопчённого навеса кузницы доносились монотонные удары молота, лениво попыхивало зарево горна, и в клубах копоти степенно передвигались полуголые кузнецы. А рядом, под следующим навесом, суетились хлебопеки, с ног до головы покрытые белой мучной пылью. Низко нагнувшись к печи, они с красными воспалёнными от огня веками сажали туда хлебы. Две старухи с растрёпанными седыми волосами, выбивающимися из-под накидок, лениво бранились из-за верёвки для сушки белья, натянутой между домами. Кучерявый мальчишка, явно наслаждаясь издаваемыми им звуками, колотил в огромный металлический таз, а его ровесники тут же копошились возле непонятно откуда взявшейся в такую жару лужи с плавающими в ней апельсиновыми корками и яичной скорлупой.

У самой храмовой горы Стефан ускорил шаг, свернул в улочку, ведущую к стене Храма, и, не доходя каких-то пятидесяти локтей до самой стены, остановился у небольшого ухоженного домика с деревянной дверью. Это был дом вдовицы Марии, что жила здесь со своим взрослым сыном Иоанном, прозванным римлянами Марком. Здесь незадолго до своего ареста вечерял со своими учениками Иисус и теперь, после Его распятия, сюда часто заходили Его ученики и последователи. Да и сам Он после чудесного своего воскресения сюда не раз являлся, здесь учил, успокаивал, устыдил Фому, предъявив ему свои раны, и здесь же по Его воле снизошёл на апостолов Святой дух.

Несмотря на то, что и сама Мария, и её сын Иоанн–Марк слыли людьми правоверными, свято соблюдавшими субботу и чтившими Закон, теперь, после казни Учителя и наступившими гонениями на Его последователей, дом этот стал пользоваться дурной славой – над ним, по представлениям иудеев, как бы витал дух ереси, ещё непонятной, не совсем осознанной, но уже безусловно вредной. Ходили слухи, что из его притвора время от времени доносится странное пение, совсем не похожее на пение псалмов – то ли плач какой, то ли вой. Слышится странное смешение звуков и языков. То чётко звучит арамейская речь, то вдруг кто-то залопочет по-гречески, а то и вовсе на каком-то незнакомом тарабарском языке. Правоверные евреи старались теперь обходить дом стороной. Поговаривали, что ночью сюда приходит Распятый, и что ладони его, куда были вбиты гвозди, кровоточат, а назареи прикладываются к ним губами. И молятся на разных языках. А потом преломляют хлеб и разливают вино. И оно тут же превращается в кровь, и они её пьют, и Он пьёт с ними. Это ли не Богохульство!

Стефан постучал в дверь, и она тут же, будто кто ждал за ней, открылась. На пороге стояла улыбающаяся Мария. Она обняла Стефана и, даже не дав ему высказать приветственное слово, радостно затараторила:

– Он здесь, здесь! Он свободен! Это настоящее чудо, это Ангелы господние освободили его…

– Кто свободен, какое чудо? – опешил Стефан.

– Пётр, Пётр…

Действительно, в комнате, куда после поспешного омовения вошёл Стефан, в центре стола восседал Пётр. Он был возбуждён, весел и, только увидев Стефана, бросился ему навстречу.

– Да, да! – светясь от счастья, заговорил апостол, привлекая к себе первого дьякона, – всё было именно так, как Он и предсказал.

– И Ангелы, и трубы! – удивился Стефан.

– И полное забвение стражи, и даже Его голос!

Но договорить Петру не дали. Все присутствующие – а увидеть Петра сюда пришли многие из братии – были настолько возбуждены, что каждый считал необходимым вставить своё слово. Тем более, события последней ночи действительно были настолько чудесными, что в воображении назареев они представлялись уже явными признаками того, что новое пришествие Учителя вот-вот случится. Стефан тоже поддался всеобщему возбуждению. Не отпуская от себя Петра, он вслушивался в каждое слово, не пропускал ни одной детали, часто переспрашивал и всё время восторженно повторял: «Я знал, знал, что Он не оставит, не допустит этого!»

Постепенно картина стала проясняться. Петра арестовали ещё на прошлой неделе, сразу после того, как он именем Иисуса исцелил хромого, который перед субботней молитвой просил милостыню прямо у входа в Храм. Пётр знал, что Синедрион под страхом казни запретил даже упоминать имя Распятого, но хромой, завидев апостола, буквально вцепился в его платье, был так настойчив и слезлив, что Пётр не выдержал.

– Серебра и злата нет у меня, – сказал он тогда страждущему, – но что имею, даю тебе: во имя Иисуса Христа Назарея встань и ходи! – И взяв за правую руку поднял его. И вдруг укрепились ступни и колени, и он пошёл. И многие удивились и возроптали: «Ведь это ученик того, которого мы распяли…»

Несмотря на толпу, Петра тут же схватили стражники и, даже не дав сказать слова, притащили на расправу к начальникам. Пётр и здесь ещё мог спастись, но, когда первосвященник спросил его, так какой же силой или именем каким он исцелил хромого, апостол, исполнившись духа святого, прямо ответил: «Да будет известно вам и всему народу израильскому, что исцелён калека именем Иисуса Христа Назарея, посланного нам Отцом Своим для искупления грехов наших. Но вы, жестоковыйные, распяли Его, как вора и разбойника, и теперь не будет вам спасения в Судный День.

Первосвященники растерялись на мгновение. Они не могли отрицать, что калека действительно исцелён, но тем более и не могли признать божественность Иисуса, которого совсем недавно здесь же осудили на казнь. Неловкое молчание прервал Гамаил, уважаемый народом фарисей и законоучитель.

– Мужи израильские, – обратился он к судьям, – вспомните, незадолго перед праздником Песах объявился в Иерусалиме некий Февда и стал учить всякой ереси, выдавая себя за великого пророка. Тогда пристало к нему несколько сот человек. Но он, слава Богу, был убит в уличной потасовке, и все, которые слушали его, тут же рассеялись, исчезли. После него во время переписи явился Иуда Галиелялин и увлек за собой ещё больше верующих, но и он погиб, и все, которые слушали его, тоже рассыпались. И ныне говорю вам, Иисуса уже нет, Петра, думаю, следует отпустить с миром, и вообще отстать на время от этих людей. И дальше посмотреть, что будет. Ибо если учение это от человеков, то оно и само разрушится, а если оно от Бога, то ни вы, ни я не в силах его разрушить.

Гамаила внимательно выслушали, и по всему было видно, что Синедрион вроде уже готов был согласиться с мнением старца, но тут вперед вышел начальник партии молодых фарисеев, к тому же гражданин Рима Савл. И хотя он был молод и ещё не пользовался достаточным авторитетом среди ученых мужей, к нему все уже прислушивались. Все знали его решимость в отстаивании Закона и его ненависть к назареям.

– Посмотреть, что будет! – начал Савл, посверкивая глазами в сторону главных начальников. – А вот Ирод, царь иудейский, возмущён нашим бездействием. Он считает, что секта назареев, которая продолжает поклоняться Распятому и возмущает умы верующих, вовсе не безобидна. И я, Савл из Тарса, полностью с ним согласен. И дело не только в том, что они проповедуют страшную ересь, утверждая, что этот нищий, провозгласивший себя наследником Давида, воскрес, и что он не просто царь Иудейский, но и сын божий, а в том, что бедный, обманутый народ теперь больше слушает их, каких-то рыбаков, а не вас, уважаемые начальники. Я думаю, необходимо не просто под страхом смерти запретить упоминание имени Распятого, но полностью и окончательно уничтожить его секту, пока ересь не расползлась по всему Иерусалиму. И начать надо как раз с Петра, который возомнил себе, что одним только именем Его может творить чудеса.

Савл говорил страстно, напористо, используя жесты, мимику, и уже сейчас было видно, что из него вскоре вырастет настоящий оратор, истинный лидер, ревностный охранитель Закона.

– Прошу также Синедрион, – продолжал между тем Савл, – в силу крайних обстоятельств, выдать мне специальный документ, разрешающий арестовывать учеников и последователей Распятого в любых общественных местах и тут же производить над ними суд.

И начальники дрогнули под таким напором. Петра в тот же день посадили в самый дальний и практически недоступный угол темницы. Руки приковали цепями ровно такой длины, чтобы он мог в углу справить свою нужду, а рядом поставили двух стражников, наказав им, чтобы ни на миг не отлучались, и даже ночью, когда Петр уляжется, чтобы легли по обе стороны от него и глаз не сомкнули. Четверых же оставили стеречь у запертой двери. Так прошла суббота. Назавтра, с наступлением зари, его должны были вывести на площадь перед Храмом и всенародно объявить приговор. Впрочем, приговор теперь уже был известен: прилюдное забиение камнями за нарушение Закона и Богохульство. Не было сомнений и в том, что толпа с радостью поддержит такой приговор.

И вот наступила ночь. Пётр долго лежал, не сомкнув глаз, зато стражники, устроившиеся по обе стороны от апостола, вскоре задремали. Пётр, услышав их храп, сначала присел, потом, отогнав крыс, обнаглевших настолько, что уже не реагировали на движения человека, отошёл в угол и стал там молиться. Тихо, шёпотом, чтобы, не дай Господь, не проснулись охранники и не помешали ему обратиться к Богу:

– Благословен Бог наш и Отец Иисуса Христа, по великой своей милости возродивший нас воскресением Учителя из мёртвых к упованию живому. Благословен Учитель наш Иисус Христос, принявший муку во искупление грехов наших. Не ропщу, Господи, но радуюсь, что призываешь к себе меня, твоего верного и любимого ученика Симона Петра…

И слёзы восторга и умиления потекли по щекам его. Пётр вспомнил, как в минуту скорби явился им Иисус при море Тивериадском, как разложил огонь, как изжарил для них рыбу и преломил хлеб, вспомнил слова Его, сказанные ему в ту ночь: «Паси овец моих. Истинно, истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам, и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя и поведёт, куда не хочешь». Слова в голове Петра прозвучали так отчётливо и ясно, будто сам Иисус находился здесь, в темнице. Пётр даже посмотрел по сторонам, надеясь увидеть Его. Но никого не было вокруг – одна темнота да звон цепей, да стражники, спящие рядом, которые, странное дело, почему-то никак не отреагировали на его движения и звон цепей. Пётр встал на колени и теперь, уже осмелев, продолжил молитву внятно и громко:

– Господи! – вопрошал теперь Пётр, будто обращаясь к кому-то, кто находился здесь, – но как же я буду пасти овец Твоих, коли Ты призываешь меня к себе?

И тут осиялась темница, и явился Ангел в белых одеждах. Он взял застывшего Петра за руку и громко, так что задрожали стены, сказал ему:

– Встань скорее!

Пётр встал, и оковы пали с рук и ног его.

– Опояшься и обуйся.

Петр сделал так.

– Оденься и иди за мной.

Пётр накинул на себя одежды и молча последовал за Ангелом, так до конца и не осознавая, происходит это в действительности или во сне. В любом случае стражники, что лежали рядом, теперь непонятно было, спали или бодрствовали, так и не шелохнулись. Затем вслед за Ангелом Пётр прошёл и вторую стражу. Те четверо точно не спали, но никакого беспокойства не выказали, будто и сам Пётр, и Ангел были для них невидимы. Потом они подошли к воротам, ведущим в город, и те сами собой отворились им. Они вошли в город, и тут Ангел исчез, а Пётр, наконец, очнулся и остановился в недоумении. Он даже дёрнул себя за бороду – не спит ли он. И в этот миг где-то в небесах загремели трубы и голос, который Пётр узнал бы из тысячи, заговорил:

– Веришь ли ты мне теперь, Симон Ионин? Готов ли пасти овец моих до пришествия Моего?

– Готов, Господи!

Пётр хотел ещё что-то сказать, спросить, так когда же Он явится в славе своей, но трубы так же неожиданно умолкли, и голос в миг провалился в бесконечности. И бесконечная темнота окружила апостола. Он окончательно пришёл в себя, будто очнулся, и вдруг обнаружил, что стоит прямо у дверей дома Марии. И тогда он постучал.

В эту ночь Мария и сын её Иоанн-Марк почти не спали, прислушивались к каждому шороху. Уже многие из братии были арестованы. Иаков и вовсе был забит камнями толпой фанатиков, та же участь после субботы ожидала Петра, который томился сейчас в темнице. Но, как это часто бывает, под утро их сморил сон. И тут раздался тихий стук в дверь. Мария пробудилась первой и на цыпочках подошла к постели сына.

– Марк, кто-то за дверью, не за нами ли пришли?

Но Марк никак не просыпался, будто был в забытьи, что-то страстно шептал, метался в постели. Глаза его были вроде и открыты, но в них не было разума. Может, давили события вчерашнего дня, когда после тяжёлой работы в кузнице он случайно на площади перед Храмом пересёкся с Савлом. Сначала, как это часто бывало в последнее время, они зацепились словами, потом яростно заспорили о том, было ли у пророка Исайи упоминание о Иисусе, и был ли этот Иисус Назарянин тем самым Мессией, что должен был, по мнению Исайи, явиться как Царь и Спаситель Израильский.

– Да, Исайя говорил о Мессии, но причём здесь ваш Распятый? – возмущался Савл.

– Как причём? – кипятился Марк, – у Исайи как раз написано, что Мессия будет потомком Давида и придёт он в Иерусалим из Назарета, как то и случилось с Учителем.

Савл на это ничего толком не смог ответить и со всей злостью, как то ни раз бывало в детстве, набросился на противника с кулаками. Они упали в пыль и долго валялись там, мутузя друг друга на радость ребятишкам. Будь кто другой, Савл давно бы призвал охранников и притащил бы Марка на суд за ересь, но здесь был особый случай. Они были погодками и до тех трагических событий на Голгофе дружили. Часто играли вместе и нередко, ещё мальчишками, а потом и подростками вот также выясняли отношения, катаясь в пыли. Это теперь Савл стал начальником, признанным лидером молодых фарисеев, которого сам Ирод приглашал теперь к себе для бесед, а Иоанн-Марк остался всего лишь простым кузнецом, а теперь вот ещё и сектантом.

– Я ещё приду к тебе назарей! – пригрозил Савл, отряхивая пыль с одежд, – но тогда, ни тебе, ни матери твоей не поздоровится. А ты проглотишь это проклятое имя вместе с поганым твоим языком, и посмотрим тогда, как твой Иисус тебе поможет.

Стук в дверь дома Марии повторился, но он был каким-то уж больно робким. «Так стражники не стучат», – пронеслось в голове Марка и он, набросив на себя платье, тихо подкрался к двери и там замер. И только после третьего, такого же тихого и робкого стука, осторожно спросил:

– Кто там, в такую рань?

– Это я, Пётр, – раздался шёпот за дверью,– пусти меня, сын мой.

И хотя голос было не разобрать, сомнений у Марка теперь не было – только Пётр называл его сыном. Но откуда он здесь, ведь не могли же стражники отпустить его перед самой казнью. Марк осторожно открыл дверь и… После долгих объятий и радостных восклицаний Пётр наконец рассказал, как всё случилось.

Всю ночь и всё утро без всякого извещения, повинуясь только воле Учителя и Ангелов Его, в доме Марии собирались люди; и вот, наконец, под вечер пришёл Стефан. Именно его – первого епископа назареев – больше всех ждали, так как само собой считалось, что именно через него и должно было произойти последнее откровение. И действительно, выслушав чудесный рассказ Петра, Стефан обратился к братии, хотя в доме, конечно, были и более авторитетные и более приближенные к Учителю люди:

– Братия! – вдохновенно начал Стефан и показалось ему, что он преисполнился Духа Святого и что это Сам Дух произносит слова его устами. – Когда ко мне вчера явился Ангел, я понял, что это Он прислал мне своего вестника. Не время ещё Петру и нам всем предстать пред Ним на небесах, а время пасти овец Его на земле и защищать их с мечом в руке, как Пётр, первый апостол Его, в Гефсиманском саду.

Голос Стефана крепчал, звенел, и речь его теперь уже была похожа на призыв.

– Почему мы должны заискивать перед саддукеями и фарисеями, захватившими Храм! Разве не говорил Он, что в один час может его разрушить, а в три – восстановить и создать новый. И разве Он не воскрес, смертью Своей поправ и саму смерть. И разве действительно не воздвиг Он новый храм в наших сердцах – Церковь Христову! Не Он ли сегодня собрал нас всех здесь, в доме, где в последний раз преломил хлеб и испил чашу с учениками своими!

Теперь уже глаза Стефана горели ярким, почти металлическим огнём, и сам он уже становился похожим на Ангела. Не хватало только огненного меча в руке и языка пламени над ним, пожирающего неверных.

– Это знамение свыше! Это сами Ангелы вручают нам меч правосудия, дабы мы подняли его над головами тех, кто пролил кровь Искупителя и верного ученика Его.

Стефан даже занёс руку над головой, будто это и не рука вовсе, а тот самый меч, карающий перст Господень, и даже сделал шаг по направлению к двери, будто за ним не два десятка мирных безоружных людей, а целое войско небесное, но в этот миг встал Пётр и нежно обнял грозного оратора.

– Нет, нет, Стефан, мой любезный епископ, – ласково заговорил Пётр, будто успокаивая ребенка. – Да, действительно, кровь невинных вопиет, и лицо Господне обращено против делающих зло. И он, конечно, придёт, карающий Ангел, чтобы истребить их с земли. Но нас, учеников своих не к мечу призывал Учитель. Вот за этим столом Он как раз и говорил нам: «Не воздавайте злом за зло, или ругательством на ругательство; напротив, благословляйте, зная, что вы к тому призваны…» Ибо, и это уже говорю вам я, Его первый ученик и товарищ, кто любит жизнь и хочет видеть добрые дни, тот должен удерживать язык свой от зла и уста свои от лукавых речей. Уклоняйтесь от зла и делайте добро, ищите мира и стремитесь к нему. Потому что очи Господа обращены к праведным, и уши Его – к молитве их. Кто сделает вам зло, если вы будете ревнителями доброго?! Не это ли хотел сказать Господь устами Сына Своего, освободив нас из темницы и собрав в этом доме. А если и пострадать нам придётся, то – что в том? И Христос ведь, чтобы привести нас к Богу, пострадал за грехи наши, праведник за праведных был умерщвлён во плоти, но ожил духом.

Но, кажется, слова Петра не до конца остудили пыл Стефана. И хотя блеск глаз его уже утратил металлический оттенок, а может только спрятался поглубже, но лицо его не переставало светиться огнём искупления. Он даже попытался отстраниться от апостола и уже вновь набрал в грудь воздуха, чтобы проповедовать с новой силой, но тут, отделившись от тёмного угла у двери, к Стефану мелкими быстрыми шажками подплыла девушка, остановилась как раз напротив грозного оратора и, ласково улыбнувшись, смиренно скрестила на груди руки. Стефан опешил и в первый миг даже не сообразил, что перед ним вот так неожиданно и чудесно вдруг объявилась единственная и любимая дочь его Юдифь. О-о! Он-то знал, как она это умеет – будто ниоткуда вдруг неожиданно объявиться перед ним в смирении и любви, а главное – объявиться именно в те минуты, когда он гневался, был чем-то недоволен, и тут же одним взглядом, улыбкой успокоить грозного епископа. Даже себе он не мог до конца признаться, что задолго до появления Учителя, задолго до его праведных слов о любви к ближнему, он всё это уже знал, видел, чувствовал в глазах своей дочери. А Иисус только выразил словами то, что уже было в его сердце.

– Юдифь, – вмиг, переменившись в лице, почти выдохнул Стефан, – а ты как здесь, я даже не приметил, когда ты вошла.

– Ты был очень занят, отец. Ты говорил так страстно, и так внимательно тебя слушали, что меня никто и не заметил, – она приподняла руки, поправила капюшон на голове. И только тогда Стефан обратил внимание, что она одета во всё чёрное, лишь белая косынка, подобно полоске света, слегка поблескивала из-под балахона, обрамляя её спокойное, но очень бледное лицо.

– Почему ты в чёрном, о ком скорбишь?

– О нас, отец, о нас грешных. Ко мне ведь тоже этой ночью явился Ангел и он…

– Что ты, что ты? – оборвал её Стефан. – Я всё знаю про Ангела.

Он обнял дочь, погладил её по голове.

– Но разве мы не бессмертны, разве Иисус, наш заступник перед Отцом, не вымолил нам прощение!

– Конечно, бессмертны, но только Господь знает наш путь до конца, мы лишь должны исполнить Его волю.

Стефан крепче обнял дочь, прижал её к себе и вдруг вновь, как и в прошлую ночь у себя в доме, отчётливо услышал слова Ангела, и точно понял, что за чашу придётся ему испить. Им всем испить. Он обвёл грустным взглядом присутствующих. Да-да, никому из них, никому не миновать сей чаши, и будет она тяжела. Но эта страшная мысль даже как-то успокоила его. И сердце вдруг до краёв заполнилось любовью и нежностью к дочери, к людям вокруг, к Господу. Прежде всего, к Господу. И уже не хотелось возражать Петру, и уж тем более кому-то грозить огненным мечом возмездия. «Господи, какие они несчастные, – грустно подумал Стефан, – те что не любят Тебя, не верят в Тебя!»

Давно они так не собирались, чтобы все вместе, чтобы спокойно, грустно, светло. С той самой пасхальной вечери. Только теперь в центре за столом восседал Пётр, по правую руку от него Иоанн, дальше братья Заведеевы, Левий-Матфей; Андрей, которого назовут потом Первозванным. Слева – Стефан, муж преисполненный веры и Духа Святого, дальше – Филипп из Вифсиды, Нафанаил из Канны Галлилейской, Фома и Симон Зилот… И многие из двенадцати и многие из семи.

Привечали гостей Мария и сын её Иоанн-Марк, юноша юный и пылкий, а также Мария Клеопова, мать Иакова, и Юдифь, дева кроткая и благонравная.

Пётр преломил хлеб и благословил чашу, которая пошла по кругу. Потом благословил и ту неведомую ещё чашу, которую вскоре им придётся испить. Теперь это уже все понимали. И осознавали, зачем это сегодня Господь их собрал вместе.

Наступила удивительная тишина, какая бывает только на Востоке, когда с заходом солнца пустеют улицы, укладываются спать люди и бесчисленные твари, населяющие город. А в небе, чёрном и жирном, как только что вспаханная земля, медленно разворачиваются звезды – красные, жёлтые, голубые…

Осторожно скрипнула дверь, подул ветерок, колыхнулся огонь в свечи, от взметнувшегося пламени на стене забегали странные страшные тени. И застыл Пётр с чашей в руке. Показалось, что это Иисус снова пришёл к ученикам своим и уселся в центре стола. Даже послышалось приветствие, которым Он всегда предварял своё появление. То ли ветер прошелестел, то ли голос Его раздался:

– Шалом…

– Шалом, Господи.

– Вот и Бог с нами, – тихо произнес Пётр и отхлебнул из чаши глоток вина.

– Бог с нами, – повторил Стефан, а за ним и апостолы и другие собравшиеся.

Вообразить это было тем легче, что вспомнилось, как сам Иисус говорил: «Когда соберётесь во имя моё, и я буду среди вас». А может, действительно в тот миг Он был с ними, как тогда, в последний раз, у озера на горе Эленойской. И снова, как и тогда, послышался Его голос:

– Симон Ионин, любишь ли ты меня?

– Люблю, Господи! Ты всё ведаешь, и Ты, наверное, знаешь, как я тебя люблю.

– Я знаю. А знаешь ли ты, как я люблю тебя? Теперь вот и паси овец Моих. Истинно, истинно говорю тебе…

Но тут на улице раздался какой-то крик, странный, глухой. Будто ударили кого ножом, но не убили. И ярче запылал огонь на свечах, и видение исчезло…

 

• К оглавлению

 

 

 

Чудесное прозрение святого Савла

На восьмой день пути Савл и его спутники вступили, наконец, в обширную плодородную равнину, которая здесь, вблизи Дамаска, уже значительно отличалась от бесплодных выжженных солнцем областей Интурии, которые они только что миновали. Узкая тенистая дорога, проложенная здесь прямо по откосу горы на толстом слое чернозёма, беспрестанно пересекающаяся ручейками, и сама, как ручей, извивалась среди оливковых, абрикосовых и сливовых деревьев, сплошь перепутанных виноградной лозой. Идти теперь было радостно и легко, даже не верилось, что всего в нескольких километрах отсюда голая и злая пустыня. Шли быстро и весело и даже к вечеру ещё не чувствовали усталости, но когда солнце зацепилось на западе за величественный снежный купол вершины Гериона, напоминающего седую голову старца, Савл дал команду остановиться. Остановиться, чтобы, по его же словам, набраться сил перед решающим ударом. Цель экспедиции в Дамаск боевой группы молодых фарисеев – а это все были давние и проверенные товарищи Савла, настоящие бойцы – была понятна и Богоугодна – быстро и жёстко очистить город от секты распятого Назарея, недавно организованной здесь его последователями, сбежавшими сюда из Иерусалима, где по воле Господа и синедриона начали, наконец, всерьёз бороться с этой ересью.

Выбрав удобную поляну недалеко от обрыва, они уселись на небольшом холмике между двумя раскидистыми маслинами, лицом к городу, уже виднеющемуся в ложбине между двух параллельных горных цепей, сжимающих русло Фарфара в его нижнем течении. Достали лепёшки, вино и с жадностью молодости набросились на еду. И только Савл, к недоумению своих спутников, лишь отщипнув немного хлеба, тут же вскочил на ноги и стал яростно вышагивать между деревьев. Отсюда, с поляны, было видно, что он жестикулирует руками, время от времени хватается за голову, будто с кем-то разговаривает, спорит. А когда один из его товарищей – Иапр, обеспокоенный поведением друга, подошёл к нему со спины и, желая успокоить, положил руку ему на плечо, Савл испуганно вздрогнул, резко повернулся и даже, кажется, в первый миг не узнал его. Да и сам Иапр с трудом узнал своего начальника, настолько лицо его было искажено.

– Что с тобой, Савл? – прошептал в нерешительности Иапр.

– А-а-а, это ты, – облегчённо выдохнул Савл. – А я уже решил, что за мной пришли.

Иапр от неожиданности потерял дар речи. Ну, право, кто может «прийти» за Савлом, самым ярым защитником Закона, любимцем синедриона и самого Анны! Да ещё здесь, посреди пустыни.

– Мне всё время кажется, – продолжал между тем Савл, будто находясь в забытьи, – что это не я иду казнить грешников, а я сам великий грешник и это меня должны казнить. Вот только никак не пойму, в чём же мой грех? Впрочем, наверное, это всё от солнца – напекло! Ты же знаешь о моём здоровье.

Иапр действительно был одним из немногих, кто знал о некоторых странностях Савла: в минуты осоБого напряжения и непреодолимой страсти тот вдруг переставал понимать, где он и с кем, а то и вовсе закатывал до белков глаза и начинал быстро говорить на каком-то непонятном языке; и вдруг падал на землю, некоторое время бился в лихорадке и затихал вскоре. «Это Бог с дьяволом борются в моей душе», – говорил тогда Савл и страстно и долго потом молился.

– Ты бы отдохнул немного, поел, выпил вина, оно бы и полегчало, – пытался успокоить его Иапр.

– Да-да, конечно! Вот только закончим здесь, в Дамаске, выкорчуем всю эту нечисть и тогда я… – он грустно и как-то криво улыбнулся, – и поем вволю и отдохну…

Затем резко повернулся и, почти оттолкнув Иапра, быстро направился к обрыву, с которого весь Дамаск был как на ладони. Но не Дамаском любовался Савл. Со стороны было видно, что он снова будто впал в какое-то забытье – вновь размахивает руками, хватается за голову и опять кому-то страстно что-то доказывает, с кем-то разговаривает, спорит.

О, если бы кто подслушал сейчас его страстный шёпот, то очень бы удивился. Савл в этот последний вечер перед решающей, по его же словам, битвой с еретиками Дамаска беседовал как раз с Первым дьяконом секты Распятого Стефаном. Совсем недавно именно он, Савл, бросил первый камень в этого страшного еретика, забитого тогда по велению синедриона у Поклонной горы. И вот теперь зачем-то спорил именно с ним и именно ему что-то вновь яростно доказывал. И что странно, это было далеко не в первый раз. Хотя, если бы кто спросил Савла, о чём это он обычно спорит с бывшим врагом своим, он, наверное, так и не смог бы ответить. Вот и сегодня, в виду Города, яростно размахивая руками, он всего лишь повторял как молитву одну, в общем-то, глупую, ничего не объясняющую фразу – даже некое наставление, как-то высказанное ему первосвященником: «Камень не должен быть слишком большим, а то он сразу убьёт, и приговоренный так и не почувствует своей вины, но не должен быть и слишком маленьким, потому как не причинит никакой боли».

«Ты-то это понимаешь, Стефан? Понимаешь! – как бы увещевал забитого камнями первосвященника Савл. – Должен быть как раз, чтобы помещался в мужскую ладонь – и долго, и больно».

«И долго, и больно!» – грозил невидимому собеседнику молодой фарисей, сжимая ладонь, как и в ту злополучную минуту, когда Стефана уже вывели за город, и Савл уже подобрал себе подходящий камень…

И ему действительно представлялось, что камень, тот самый, не большой и не маленький, вновь в его ладони, и он даже определённо чувствовал, как тот жжёт его ладонь. И именно это жжение, казалось, тревожит его сознание, не даёт насладиться предчувствием победы. «И это в такую минуту! – пытался успокоить себя Савл, – когда передо мной целый город, дрожащий от страха и готовый покориться». Савл даже сделал движение, будто бросил камень. Жжение в ладони вроде действительно прекратилось, но покоя в душе так и не прибавилось. Казалось, надо только что-то вспомнить очень важное, сосредоточиться на какой-то мысли и всё успокоится, встанет на свои места. Савл попытался это сделать, даже для верности обхватил голову руками и сдавил её что было сил.

«Это вот я, начальник партии молодых фарисеев, – мысленно заклинал себя Савл,– вон там под деревом мои спутники и товарищи, беззаботно развалившиеся на травке. Там, внизу, Дамаск, и трепещущие от страха хулители Закона. И их, конечно, надо изничтожить во славу Божью. А Стефана нет здесь, его вообще больше нет».

И тут что-то кольнуло в сердце: «Ах, да, ещё та женщина! Может это беспокойство как раз связано с ней». Савл буквально уцепился за это воспоминание: «Да, она подошла тогда ко мне после казни, когда Стефан уже лежал окровавленный в груде камней, а он, Савл, стоял на возвышении, и, казалось, что все, в том числе и назареи, преклонили перед ним головы. Она не преклонила. Ну и что? Просто смотрела в глаза своими холодными голубыми, почти синими, как небо Иерусалима, глазами и говорила очень тихо, спокойно. Он тогда едва различал её слова. Но и различив, всё равно до конца не понял их смысла. Это было вроде предостережения.

– Не ведаешь, что творишь, Савл», – едва шептала она. И еще:

– Он найдёт тебя. Не бойся и не проси, Он сам найдёт…

Тогда он просто отмахнулся:

– Я всё ведаю и никого не боюсь!

Но всё что-то тревожило тогда Савла. И именно появление той женщины, почему-то испортило ему тогда настроение. И теперь именно тот факт, что он не успел или не захотел её спросить, а кто же он – тот, который должен его найти, как раз почему-то тревожил его и сейчас.

«Так что же тогда было не так? – в который раз спрашивал теперь Савл. – И чего это я «не ведаю»? Ведаю, ещё как ведаю! И Господь ведает и ведёт меня! – Савл даже вознес к небу руку и на минуту замер, будто подбирая слова молитвы.

Неожиданно и как-то подозрительно быстро над вершинами Гермиона собрались тучи. Очевидно, вот-вот должна была разразиться гроза. А грозы в этих местах бывали яростные и злые. Это Савл знал не по рассказам. Ещё мальчиком он ходил этой дорогой со своим отцом и однажды, также под вечер, началась гроза. На всю жизнь он запомнил этот грохот и ужасающий ливень огня. Но даже не они больше всего испугали его тогда, а искажённое от страха лицо отца. Это действительно было жутко. Будто крепость, которая защищала его, за которой было тепло и спокойно, вдруг в один страшный миг рухнула, и он остался один на один с этим миром, с ещё неведанным и непонятным Богом. Ведь Савл и тогда уже ни на миг не сомневался, что это именно Он, грозный и всемогущий Господь, имя которого даже произносить нельзя, разносит по небу глас Свой и мечет над головами огонь Божий. И что это именно ему, Савлу, Он что-то указывает своим грозным перстом. И именно Его, всемогущего, Савл молил тогда пощадить его. Зато после отцу уже не надо было объяснять прозревшему вдруг мальчику, как это – «ходить под Богом». И какая это великая радость, что они – иудеи, предки самого Авраама, когда-то заключившего с Ним, с таким сильным и грозным, вечный Союз, и с тех самых пор все «под Ним ходят».

Именно это детское воспоминание, наконец, успокоило Савла, вернуло ему силы и уверенность. «Какая там женщина! Какой Стефан, когда Сам Господь всемогущий освещает мне путь!»

Заворожённый, с поднятой вверх рукой, Савл смотрел в небо, где стремительно собирались тучи и уже сверкали над обречённым городом лёгкие пока всплески огня. «Это ли не знак! Это ли не Господь огнём Своим предупреждает еретиков, что он, Савл, их судья, уже у порога, и никому из преступивших Закон не будет пощады!» Он взглянул на своих спутников. Они мирно похрапывали, вольно раскинувшись меж деревьев. «Несчастные, – подумал Савл, – они спят в тот самый момент, когда, может, Сам Господь решил прислать Ангела Своего, чтобы передать нам волю Свою, как тогда праотцам нашим на горе Синае». Но спутники преспокойно похрапывали, а Ангела всё не было, и город внизу все погружался и погружался во мглу, и всполохи над домами взлетали всё выше и ярче.

Вдруг неожиданно, как и тогда в детстве, Савла стал накрывать какой-то необузданный, почти животный страх. Он упал на колени, вознёс к небу руки и, то ли от ужаса, то ли от нетерпения, закричал во всю силу своего голоса и своего страха:

– Господи, спаси и сохрани! Научи меня, Господи; не ведаю, что творю!

Но никто не услышал этого страшного крика обезумевшего человека, потому как в тот же миг ударил оглушительный гром, и яркая, через всё небо от вершины Гермиона до отрогов Антиливана, прорезала мир молния. Савл в ужасе обхватил руками голову, упал в траву, прижался к земле, и… в тот же миг, будто оборвалось всё! Ничего не стало: ни грома, ни молнии, ни самого Савла. Он ничего не слышал, не видел, не чувствовал, его действительно будто и не было. Всё существо его как бы превратилось в одну пульсирующую точку, и именно сама эта точка, а вовсе не Савл, была в каком-то томлении и ожидании. Потом – а времени тоже не было, как не было света, пространства, звука – где-то в самой дали всё охватившей бесконечной черноты вспыхнул едва заметный огонёк и стал приближаться к тому, что теперь было Савлом, постепенно превращаясь в холодное светлое пятно. И вот оно, большое, дрожащее, уже совсем рядом, можно даже протянуть руку и дотронуться до него, но в том- то и дело, что никакой руки не было! И тут всё существо его, воплощённое теперь в точке, и как бы бывшее самим Савлом, вдруг плавно и спокойно перетекло в этот синий, холодный и почему-то нестрашный и странно знакомый свет. И услышал Савл до боли знакомый голос на таком родном и почти забытом уже арамейском языке:

– Что ж ты остановился, Савл? Входи, это ведь твой дом. Не бойся, я не буду тебя наказывать за то, что ты не читал сегодня Пророков. Ладно, не хочешь быть раввином, будь ткачом. Я отдам тебя завтра на учение к Иссааку. Ремесло хотя бы прокормит тебя. Запомни: еврею, даже если он гражданин Рима, нужно постоянно работать, чтобы не умереть с голоду. Кто не работает, тот пусть и не ест.

С каждым словом становилось понятней, что это голос отца. И это – Тарс, тот самый грязный, весёлый, восточный город, где прошло его детство. Савл свернул на знакомую узкую улочку, даже услышал, как расплескались под ногами помои, вылитые из соседнего дома беззубой тёткой Софой, подошёл к крыльцу, откинул холстину и вошёл в дом. У того, вошедшего в дом, Савла уже были и руки, и ноги, и глаза, и он всё видел, слышал и чувствовал. Но был он теперь одновременно и мальчиком, с опаской вошедшем к себе домой, и юношей, барахтающимся в пыли со своим бывшим другом Иоаном-Марком, и уверенным в себе мужем, бросающим камень в лицо Стефана, и нынешним Савлом, прижавшимся к земле. И сейчас ему было страшно. Он стоит перед отцом, ожидая наказания за то, что так и не выучил откровения пророка Илии из большой кожаной Книги, хранящейся в сундуке в их доме, из-за которой им так завидовали соседи, и которой так гордился отец. Ведь даже сам раввин иногда приходит её читать. По преданию, Книга эта попала к ним ещё во времена Помпея. Её подарил деду римский легат, его друг, с которым они воевали с персами. Отец говорил, что она из самого Храма. Савлу нравилось держать её в руках, так тепло и приятно было ощущать её гладкую кожу, но читать её он не любил – слишком заумно там всё было и далеко не всё понятно. И вот теперь отец его, уже пожилой, облысевший сгорбленный старик, стоит у стола, положив руку на ту самую Книгу, и внимательно смотрит на Савла своими пронзительными голубыми глазами, полыхающими из-под сросшихся чёрных бровей.

– Рассказывай теперь, куда ты идёшь, Савл? – грозно спрашивает отец, теребя свою уже посеребрённую бороду.

– В Дамаск, устанавливать истинную веру!

– А как же ты будешь её устанавливать, если ты так и не прочитал Пророков?!

Савл хотел было объяснить ему всё: и про грозу, которая так напугала его, и про Стефана, и про ту незнакомку с холодными голубыми глазами, так похожими теперь на глаза отца, и про свои сомнения, что вдруг вползли в его душу у самого входа в Дамаск. И даже открыл, было, рот, но увидел вдруг, даже скорее понял, что это вовсе не отец стоит перед ним, а тот самый убиенный им Стефан. Правда, не тот грязный, с окровавленным лицом и злыми глазами, а совсем незнакомый – спокойный, чистенький, прибранный. Лицо светится, а реденькие, седые волосы лежат рядком один к одному, словно только что их тщательно причесали. Нет, Савл не испугался, не удивился, а просто понял, что этому старцу ничего не надо объяснять, а просто смотреть и слушать.

– Велик грех твой, Савл, но и покаяние твоё будет велико,– заговорил между тем старец, похожий на Стефана, – когда Он отыщет тебя и простит. А я, видишь вот, как и обещал тебе, – Савлу даже показалось, что старик подмигнул, – сижу здесь одесную^Прим. Бога. – И он показал рукой на пустое пространство около себя. И странное дело, вроде никого и не было вокруг, но Савл нисколько не сомневался, что Он здесь, рядом.

Но сначала Савл услышал всё-таки Его Слово. Голос был негромкий, даже скорее тихий, но заполнил он собой всё пространство. И тут же исчезли и дом его, и отец, и похожий на Стефана старец.

– Савл! – окликнул голос. – Что же ты гонишь меня, Савл?

Савл нервно оглянулся, но никого вокруг не увидел и уже было приоткрыл рот, чтобы спросить, кто тут, но тут Он и Сам явился. Но не тот привычный – всемогущий, всесильный, грозный, каким всегда представлял Его себе Савл, и чей Глас и Меч метались тогда в его самом ещё детстве и грохочут сейчас над Дамаском, а этот… Распятый из Назарета. Савл никогда не видел Его живым, представлял лишь по рассказам Его учеников или просто зевак, певших Ему осанну в тот день перед Пасхой. Даже через некоторый туман, в который Он был окутан, Савл рассмотрел, что был Он высок, строен и скорее худ, но вовсе не измождён, как, казалось бы, следовало ожидать. Тонкие чёрные волосы, ниспадающие на плечи; светлое, почти прозрачное лицо с маленькими засохшими пятнами крови вокруг лба и с ярким шрамом на подбородке. «Видимо ушибся, когда упал, придавленный крестом», – вспомнил Савл рассказы зевак. И снова те самые голубые, почти синие глаза, и свет из них – ровный, холодный. Они смотрели на Савла без злости, без осуждения, даже без вызова. Скорее с сочувствием. Но больше всего его поразили руки, вернее, ладони. Тонкие, длинные, почти прозрачные, они лежали скрещенные на животе. И только Савл опустил глаза, как увидел на них огромные зияющие раны. «Это же от гвоздей!» – метнулось у него в голове. И страстно захотелось вдруг подойти и прикоснуться к ним, но Савл все же сдержал себя и только спросил:

– А Тебе не было больно, Господи?

– Было больно…

«Странно, – подумал вслух Савл, – а я всегда думал, что Тебе было не больно». И словно оправившись от наваждения, неожиданно спросил:

– А ты кто, Господи?

И тут же осёкся, осознав всю нелепость своего вопроса, в котором уже явно присутствовал ответ.

– Ах, да, Ты тот самый Иисус Христос из Назарета, распятый и воскресший на третий день. – И склонил в измождении голову. – Ты и вправду нашёл меня. Но зачем, Господи?

– Не трудно ли тебе, Савл? Ты с такой яростью гонишь меня.

– Трудно, очень трудно; не ведаю, что творю, Господи. Прости и научи меня, что делать теперь, если Ты Христос, а я грешник великий.

– Встань на ноги и иди, куда и собирался. Там всё случится. Отныне нарекаю тебя Павлом и будешь ты апостолом Моим, первым служителем и свидетелем!

– Но почему я, Господи?

Но никакого ответа не последовало. Какая-то сила швырнула теперь уже Павла на ту самую поляну, между двух огромных олив. Громыхало небо, метались молнии. Спутники его уже давно не спали: некоторые, в ужасе закрыв руками уши и устремив глаза в небо, стояли на коленях и истово молились. Другие, прижав к лицу ладони, катались по земле и что-то кричали невнятное и невразумительное. И только Павел спокойно стоял во весь рост посреди этого хаоса и даже, кажется, улыбался. И тут полоснула молния, такая яркая, что Павел невольно закрыл глаза, и сразу вдруг наступила какая-то нереальная, первозданная тишина. И долго-долго, по крайней мере, так казалось Павлу, она стояла стеной вокруг него – застывшая и нерушимая. Сам же Павел и разрушил её:

– Кто здесь, что здесь случилось?

Он попытался открыть глаза, только что прикрытые от вспышки молнии, и в ужасе понял, что не может этого сделать, будто корка какая покрыла веки, и нет никаких сил их разлепить.

– Я что, ослеп? – задал он вопрос в пустоту.

– Ты был слепой, а теперь прозреешь! – прозвучало откуда-то издалека. Впрочем, Павел не был уверен, что это чей-то реальный посторонний голос, слова скорее звучали в его голове и ничего пока не объясняли.

– Ты живой, Савл? – это был уже реальный голос Иапра. Даже не голос, а крик, полный ужаса и отчаяния. И он буквально звенел теперь в ушах.

– Я, конечно, живой, а что это здесь было? Ты видел Его?» – будто нащупывая под ногами почву, осторожно заговорил Павел.

– В тебя ударила молния, – скороговоркой отвечал Иапр, и голос его дрожал, то ли от пережитого волнения, то ли от страха, – ты вспыхнул, потом засветился весь, превратился в огненный столб и даже будто вовсе исчез. Мы отшатнулись, повалились на землю, закрыв глаза, а когда открыли их, наступила вдруг тишина. И вот снова явился ты и говоришь теперь.

– А Его-то вы видели? – осторожно спросил Павел.

– Кого его? – удивился Иапр.

– Господа нашего Иисуса Христа из Назарета, преданного и распятого первосвященниками нашими в канун Пасхи в четырнадцатый день нисана в святом городе Иерусалиме! – Павел отнял руки от лица, и все вокруг увидели струпья на его глазах и в страхе отпрянули.

Ты ослеп, Савл! – закричал Иапр, – ослеп от ереси! Разбойника и еретика называешь Господом нашим. Опомнись!

– Вот, я был слеп, а теперь, когда увидел Его, прозрел – прозрел душою, хоть и не вижу ничего глазами. А вы всё видите, но вы слепы и уже не прозреете никогда, потому как струпья не на глазах ваших, а на сердцах. А сейчас ведите меня в Дамаск, в дом Иуды из Селевкии. Там мне место!

Савл говорил так спокойно и убедительно, что спутники его не смели ослушаться.

Три дня и три ночи лежал без движения Павел в доме Иуды на Прямой улице Дамаска, куда привели его товарищи, и, что самое странное, где его без всяких слов и пояснений приветили и уложили в постель. Павел не пил, не ел, не разговаривал, лишь иногда что-то нашёптывал в забытьи, но слов было не разобрать. Многие правоверные приходили в дом и дивились. Ведь по всему Дамаску уже пронёсся слух о том, что тот, который послан был первосвященниками Иерусалима выжечь здесь ересь, сам в неё впал и теперь лежит бездыханный в доме ученика и последователя Распятого, и Бог наказал его струпьями на глазах и на теле.

Только на третий день в дом вошёл Анания, муж известный в городе, как своим благочестием, так и страстной верой в то, что Распятый – Мессия и чуть ли не Сын Божий. Все бывшие в доме, в том числе и правоверные евреи, расступились перед ним, будто только его и ждали. Анания спокойно прошёл к лежащему и уже почти бездыханному посланнику Иерусалима, наклонился над ним и возложил руку на глаза его. И Павел неожиданно для всех – ведь уже трое суток не слышали его голоса – заговорил.

– Ты как здесь, Анания? – чуть слышно спросил он вошедшего, будто видел его и знал ранее.

– По воле Господа, – отвечал Анания, нисколько не удивившись вопросу. – Иди на Прямую улицу, сказал Он мне, явившись сегодня ночью в дом Иуды, и спроси там Тарсянина по имени Павел. Он молится там обо Мне.

– Я Павел из Тарса, – страстно зашептал ослепший предводитель молодых фарисеев, – и я все дни эти молюсь.

– Господи, отвечал я Ему, – лишь кивнув головой, продолжал Анания, – я слышал от многих об этом человеке, сколько он сделал зла ученикам Твоим в Иерусалиме. И здесь в Дамаске он имеет власть от первосвященников вязать и судить всех призывающих имя Твоё. Но Господь остановил меня словами: иди, ибо он есть мой избранный сосуд, чтобы возвещать теперь имя Моё перед всеми народами и Царями и перед сынами Израилевыми. Только Я знаю, сколько он теперь должен страдать за имя Моё.

Анания замолчал на мгновение и снова продолжил, но теперь уже более твёрдым голосом и даже будто торжественно:

– И вот теперь я здесь, брат мой Павел. Господь наш Иисус Христос, явившийся тебе на пути, послал меня, чтобы ты окончательно прозрел и исполнился Духа Святого.

С этими словами Анания приподнял руку с глаз Павла и вознес её над его головой. К удивлению и ужасу правоверных над постелью вспыхнуло на мгновение и тут же погасло сияние, а с глаз Павла враз отпала чешуя, и он прозрел.

 

• К оглавлению

 

Продолжение следует…

 

 

 

 

 

⇑ К началу