Читать, думать, творить
Владимир Карташев
Моя малая родина
Об авторе и его рассказах
Детство и юность автора подборки этих коротких рассказов – военного журналиста полковника в отставке Владимира Пантелеевича Карташева – прошли в одном из поселков Сотринского леспромхоза, что на севере Свердловской области. Место таёжное, малообжитое. По таксационной карте района оно значилось как «220 квартал». Неизвестно почему этот населённый пункт на протяжении нескольких десятилетий так и не обрёл официально другого названия. Но это не смущало жителей поселения. Они быстро привыкли к необычному названию и стали между собой его называть лаконичнее: Двадцатый.
Как юридическое лицо, этот лесопункт в настоящее время не существует. Не выдержало конкуренции дикого капитализма его производство. Нижний склад, лесозавод, тарный цех и узкоколейная железная дорога закрылись. Работоспособное население разъехалось. Остались в поселке старики, вдовые бабы, да инвалиды.
О том, что здесь когда-то бурлила жизнь, сейчас напоминает только размытая дождями и временем фраза «220 квартал», когда-то старательно выписанная белой краской на крыше лесопунктовской конторы.
Другое дело человек. Он помнит свою жизнь по наиболее ярким событиям и эпизодам – смешным, трагическим, поучительным, обидным. Они, как репей, если вцепились в память – душу не отдерёшь.
Короткие рассказы Владимира Карташева – это значимые события в жизни таёжного поселка, живые картинки детства, тёплое слово о земляках. Это наша история, ушедшие годы, в которых жило целое поколение россиян. Оно, несомненно, заслуживает памяти.
Особый женский день
Аванс и получка на Двадцатом – особый женский день. Дело в том, что по давно утвердившейся традиции зарплату мужей получали их бабы. Во-первых, многие из них работали в поселке, поэтому могли занять очередь за деньгами пораньше, тогда как мужикам с дальних лесосек это было не с руки. Во-вторых, надёжнее – не пропьёт мужик лишнюю десятку на стороне. И в-третьих, считали: не мужское это дело стоять в очереди.
Сегодня очередь в конторе женщины заняли с самого утра, хотя знали, что деньги на лесопункт привезут только к вечеру. Так вот, толпа баб, 20–30 человек, уже к обеду представляла собой общее женское собрание поселка. В другом месте не очень-то поговоришь, в магазине – тоже. Здесь же, в тесном коридоре конторы, общение друг с другом доверительнее. Разговоры обычно велись обо всём, кроме политики. Считали, это прерогатива их мужей. Неизвестно кем было установлено это правило, но соблюдалось оно неукоснительно. Зато с удовольствием, по несколько раз в день, бабы перемывали «косточки» жене нового технорука, приезжих медичек, учительницы. Рьяно защищали своих отпрысков.
– Мой Борька – умница, недавно его в школе записали в ударники, – хвасталась перед товарками рабочая водокачки Верка Хомлева.
– Не хуже твоего Борьки учится и мой Василий. Только четвёрки носит домой, – вторила ей Полина Пермякова, десятник Нижнего склада.
Так-то оно так, только их матери не знали, что «примерные» дети в это время не в школе, а на крыше заброшенного сарая играют на деньги в «буру» с такими же, как они, мальчишками.
Такие разговоры не прекращались ни на минуту. Но чем ближе наступал момент выдачи денег, тем беспокойнее становилась очередь. Наконец, открывалось маленькое окошечко кассы. Слышался громкий голос кассирши: «Только не толкаться и не орать, подходите по очереди…»
Вроде бы спокойная на первый взгляд толпа баб, заполнившая коридор конторы, тут же взрывалась. Оказалось, что Катька Фёдорова очередь не занимала вообще, а Дуську Агапову видели только с утра и то мельком. Она же, непонятно почему, стоит уже у заветного окошечка. Крики, шум, визг заполняют замкнутое пространство конторы. Кто-то вцепился в волосы соседке, припоминая ей кокетливые взгляды на «своего» мужика, и козла, которого она специально пускает к ней в огород. В ответ сыплются встречные обвинения. Круг воюющих расширяется. В атаку идут уже бабы, стоящие на улице. Очередь перепутывается. Теперь никто точно не может сказать кто за кем стоял. В это время самые вёрткие бабы оказываются у кассы и первыми, как здесь говорят, отовариваются.
Вообще женские скандалы на Двадцатом по эмоциям, жестокости и накалу страстей намного отличались от мужских. В них – ни тени благородства, ни даже маломальского достоинства. Видимо, в этих драках-скандалах женщины делали своеобразный энергетический выброс накопившихся отрицательных эмоций – от тяжёлой физической работы, постоянной заботы о хлебе насущном, тяжёлых бытовых условий.
К девяти вечера показательные выступления «нравственности» женского пола лесопункта заканчивались. Теперь нужно было успеть в единственный в поселке промышленно-продовольственный магазин. В день получки он закрывался в 23 часа. Сделать покупки с получки каждый считал делом святым.
Бостоновый костюм
Материально в Северном семьи жили трудно. Как говорится, от получки до получки. Зарплаты низкие, подсобного хозяйства никакого, семьи большие. Поэтому справить, скажем, более-менее приличное пальто или костюм для абсолютного большинства жителей посёлка было дело непростым.
Нужно накопить необходимую сумму денег, съездить в районный центр и попытаться там найти нужную вещь. Повезёт – купишь. Нет – вернёшься ни с чем. В промтоварных магазинах кроме ширпотреба ничего нельзя было купить. Семья Кости Бабина, вальщика лесопункта, извернувшись, на отпускные деньги купила по случаю бостоновый костюм. Это было неординарным событием не только в семье, но и в жизни лесопункта. Соседи, знакомые завидовали обновке у Бабиных. И было отчего. «Парадную» форму одежды жители надевали только по случаю государственных праздников и Нового года. Остальное время ходили, что называется, в чём придётся. Кто носил спецовку, кто домашнюю робу, а кто обходился и военной формой. У бывших фронтовиков она к тому времени ещё сохранилась.
Свой бостоновый костюм Костя Бабин надел 1 мая. Прошёлся по посёлку, зашёл в магазин, клуб. Все, с кем встретился, по достоинству оценивали его обнову. После обеда с женой отправился к свояку. В посёлке была железная традиция: майские и октябрьские праздники отмечать коллективным застольем. Собирали две-три семьи и несколько часов гуляли от души. Затем компанией шли в соседний дом. Гулянка продолжалась, но уже в расширенном составе.
К вечеру поселок, как улей, начинал гудеть от пьяных криков, громких песен и свиста. Тут в дело вступали поселковые бабы. Они ловко выхватывали из-за столов своих мужиков и тащили их домой. Не обходилось без мордобоя. Наиболее агрессивные из них поколачивали за это своих жён.
Костя Бабин пошёл домой сразу. Жене не пришлось его уговаривать. Выпито и съедено было за двоих. Проходя мимо магазина, он попросил свою Татьяну купить бутылку «Зубровки».
– Обойдёшься, – бросила она мужу, – и так целый день в три горла пил.
Костя обиделся.
– Не купишь?
– Не куплю!
– Пожалеешь!
– Ещё чего!
И тут Бабин неожиданно спрыгнул с тротуара. Пошатываясь, пошёл к грязной луже, которая жирным пятном блестела рядом.
– Купишь бутылку? – ещё раз спросил он жену.
– Нет!
– Тогда смотри!
Костя решительно шагнул в грязь.
– Что ты делаешь, ирод, – закричала Татьяна. На тебе же бостоновый костюм.
– Ну и пусть!
Бабин сделал ещё несколько шагов вперед.
– Купишь?
– Ни за что!
– Хорошо!
Костя сел на корточки
– Покупай, а то сяду в грязь! В гробу я видел твой бостон, – хрипло предупредил он жену.
– Люди, посмотрите, как мой изверг издевается надо мной! – заорала на всю улицу баба. Полгода копили на костюм, а он – на тебе – враз изговнять его хочет!
Возле Бабиных стали собираться люди. Одни из них подбадривали Костю, мол, не сдавайся, держи марку. Другие – наоборот, осуждали его поступок.
– Изверг, – орала Татьяна.
Тут она не выдержала:
– Не садись, дома есть «Зубровка»!
– Поздно!
Бабин тут же плюхнулся в грязную лужу.
– Молодец, Костя! Так надо учить баб!
Жена завыла в голос.
Нахохотавшись вдоволь бесплатным «спектаклем», зрители стали расходиться по домам. Бабин истуканом сидел в луже.
– Вставай! – Татьяна, шагнув в грязь, стала тащить его за рукав.
– Уйди!
Костя с трудом поднялся и, не отряхиваясь, побрёл домой. С бостонового костюма тоненькими струйками стекала грязевая жижа. В нескольких метрах от него мелкими шажками семенила жена. Праздник удался на славу.
Сука лысая
Муж моей старшей сестры, Пётр Фёдорович Зубарев, работал секретарём парткома леспромхоза. На видном месте в его кабинете висел портрет тогдашнего первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР Никиты Сергеевича Хрущёва. В октябре 1964 года его отправили на пенсию за перегибы и ошибки. Для Петра Фёдоровича это был шок. Он, детдомовец, воспитанный партией и комсомолом, безоговорочно веривший руководителям государства, вдруг узнал, что Хрущёв чуть ли не враг социализма. Зять снял портрет со стены и унёс к себе домой. В тот же день до чертиков напился.
Сестра вечером пришла к нам домой расстроенная. Побыв некоторое время, попросила меня сходить к ним домой и узнать, что делает ее муженёк. Разве мог я отказать сестре в этой просьбе? Тут же собрался и уже через десять минут стучался в квартиру свояка. Тишина. Постучал сильнее. Наконец, из-за двери раздался пьяный голос Петра Фёдоровича:
– Вам кого?
– Открывай, свои!
Хозяин долго возился со щеколдой.
Захожу на кухню. Бардак, какого свет не видел: остатки закуски, пустые бутылки, опрокинутое помойное ведро с картофельными очистками. У стены портрет Хрущёва. Рядом секретарь парткома с кухонным ножом в руках. Взмах – и на полотне появилась большая дыра.
– Что, сука лысая, получил, – сквозь пьяные слёзы выкрикивает Пётр Фёдорович, – на ещё, волюнтарист долбанный! И так, пока портрет не превратился в лохмотья. На следующий день зять пришёл к нам домой и, виновато пряча глаза, стал извиняться. Потом, улучшив момент, тихо спросил меня:
– А кто портрет Хрущёва порезал?
Я только развёл руками. Вскоре секретаря парткома перевели начальником лесопункта. Прошло почти пятьдесят лет с тех пор. Но Пётр Фёдорович до сих пор считает, что надругался над портретом не он.
Жена технорука
Почему-то технические руководители (в обиходе – техноруки) на лесопункте долго не держались. Может, потому, что присылали на эту должность молодых людей, окончивших техникумы и институты. Работали они хорошо, и их вскоре забирали на повышение. Может, по бытовым условиям: многие были городскими, не привыкшими к простоте таёжного посёлка. Но факт оставался фактом: менялись часто.
Очередной технорук приехал из Свердловска. Его местные рабочие запомнили плохо, а вот жена в памяти поселковых жителей осталась надолго. Особенно – среди женщин.
Выглядела она экстравагантно для тех далеких пятидесятых годов прошлого столетия. Обязательно летом носила шляпку с вуалью, чёрные ажурные перчатки, туфли на высоком каблуке. На лицо наносила яркий макияж, жирно красила губы и брови. Лоб украшали выщипанные в ниточку брови и жидкие локоны волос. И всё это – на фоне поселковых баб, вечно ходивших в кирзовых или резиновых сапогах, фуфайках и серых платках. В общем, не любили они жену технорука, но терпели, как- никак жена начальника.
Это случилось в магазине. Городская дама купила булку, прихватив её двумя пальчиками. На крыльце оступилась, и булка выпала из рук. Стоявшая тут же тетя Катя, примечательных габаритов женщина, простуженным голосом пробасила:
– За хрен берёшься, небось, двумя руками, а за хлеб – так двумя пальчиками, интеллигенция хилая!
Жена технорука, не поднимая булку, побежала домой. Вскоре они уехали. Но знаменитая фраза лесопунктовской обрубщицы сучьев тети Кати жива в посёлке до сих пор.
Ленину и не снилось
Рабочий клуб в этом таёжном поселке был единственным местом, где по выходным собирался весь поселковый народ. Работала библиотека, красный уголок, танцплощадка. Люди старшего и среднего возраста обычно располагались в библиотеке и красном уголке. Там полным ходом шла игра в шашки, шахматы, домино, велись споры о текущей политике.
Молодёежь толпилась на танцплощадке. Звучали фокстрот «Рио-Рита», танго «Бэсамэ Мучо», вальсы.
В середине вечера возле клуба появлялся Леонид Коренев, молодой человек лет 30. В шляпе, сером френче, до блеска начищенных хромовых сапогах. На фоне молодёжи, ходившей в модных в то время вельветовых куртках, он выглядел вроде бы начальником, хотя работал на железной дороге простым бригадиром. Солидность Леониду придавал объемистый том «Капитала» Карла Маркса, который он держал под мышкой.
С загадочным видом пять-десять минут Коренев выстаивал у танцплощадки, разглядывая молодёжь, будто ни с кем не знаком, затем появлялся в библиотеке и ждал, когда здесь наберется больше народа. Тогда с важным видом подходил к библиотекарше и громко говорил:
– Людмила Дмитриевна, спишите с меня первый том «Капитала». Попрошу второй…Знаете, первую книгу запоем прочёл. Очень полезное для молодёжи издание.
Старался говорить Коренев так, чтобы его слышали окружающие. Если ещё видел, что к разговору прислушиваются присутствующие, его прорывало. Начинал сыпать иностранными словами, экономическими терминами и ещё бог знает чем.
Старалась показать свою образованность и библиотекарша, бывшая десятник Нижнего склада.
– Обязательно порекомендую «Капитал» Карла Маркса подрастающему поколению, – ворковала она, – капиталистов нужно знать изнутри. Недавно вот познакомилась со сталинской работой о языкознании. Потрясающая вещь!
– Знаком, знаком с работой товарища Сталина, – вторил ей Коренев.
Все, кто находился в библиотеке, с интересом прислушивались к разговору.
– Люди начитанные – сразу видно, – с завистью сказал игравший в шашки Николай Ладейщиков. – Были бы все такие, может, пьянства стало бы меньше.
– Знамо дело, поубавилось бы пьяниц, – поддержали Ладейщикова остальные.
– К следующему выходному постараюсь добить второй том «Капитала», – сказал поклонник Маркса библиотекарше. Готовьте третий…
Далеко пойдёт у нас Леонид, – сказала Людмила Дмитриевна, как только за Кореневым закрылась дверь.
К сожалению, таёжникам так и не удалось проследить дальнейшую судьбу Леонида. Женившись, он уехал из посёлка. Только он один и читал на 220-м «Капитал» Карла Маркса.
Очередь
С вечера Ликино полнилось слухом: завтра в магазине будут давать муку. Это по секрету сказала соседке Муська Конакова, продавщица поселкового магазина. Та – под честное слово зятю. Тот – товарищу по работе. Через час страшную тайну уже знал весь посёлок.
Очередь стали занимать с вечера. Чтобы теплее было, ночью жгли костер, кипятили чай в ведре, вели разговоры о светлом будущем – нужно вот только потерпеть какое-то время.
Наша семья тоже заняла очередь. Сначала у магазина дежурила мама, потом – сёстры. К утру в очередь стали мы с братом, поскольку наступило воскресенье и не нужно было идти в школу.
Возле магазина появилась Верка Тарасова, местная скандалистка и матерщинница.
– Кто последний?
– Все первые сегодня, съязвил старик Пантюхин.
– Помолчи, пердун старый, – не осталась в долгу Верка. – Спрашиваю. Кто последний?
– Я, – отозвалась Люська Поливцева.
– За тобой буду держаться!
– Сейчас очередь переругается, Верка заявилась,- заметила тетя Феня, техничка из конторы.
Как в воду глядела баба. Не прошло и получаса как Тарасова уличила соседку в том, что она, якобы, не стояла в очереди.
- Утром я её дома видела. Не могла она оказаться впереди меня.
Тарасова стала оттеснять товарку от крыльца магазина.
-Уйди, стерва! – заорала соседка, – чай домой пить ходила. Как и все, ночь простояла. Подтвердите, люди!
– Вроде бы стояла, – неуверенно проговорил дед Пантюхин.
– Стояла, но вроде? – не отступала Веерка. – Значит, никого не было здесь.
– Да перестань, Тарасова, морочить людям голову! – ввязались в склоку бабы с лесозавода. – Уйди!
– Что значит «уйди»! Я – за справедливость!
Постепенно стали находиться сторонники и противники Верки Тарасовой. Ругань набирала обороты. Вспомнили «добрым» словом всех, кто любил отовариться без очереди.
– Муська идёт! Сейчас откроется магазин.
Взвинченная ночным бдением толпа, ринулась в помещение. В мгновение ока она придавила меня к прилавку
– А-а-а! – невольно вырвалось у меня.
– Ребёнка задавите! – услышал я.
Толпа на секунду остановилась, но уже через секунду вновь так сдавила, что дыхание остановилось. Увидев мое состояние, стоящий рядом мужчина стал расталкивать очередь.
– Выпустите мальчонку на улицу!
Не помню, как я оказался на крыльце магазина. Болели ребра и голова. Подошла мать и забрала меня домой. Она не успела к открытию магазина.
Муки в тот день на всех не хватило. Растрёпанные и злые бабы расходились по домам, на чём свет ругая Муську и друг друга.
На неделе муку наша семья всё-таки достала. «Осчастливил» Иван Макарюк, местный пекарь. Отец несколько дней после работы колол дрова для пекарни.
Взрыв
На вырубах вокруг посёлка лесхоз заготавливал сосновые пеньки. Взрывники не обременяли себя беспокойством о сохранности своего имущества. Поэтому в нашем посёлке не было ни одного пацана, который не имел бы десять-пятнадцать метров бикфордова шнура. Его резали на куски, поджигали и бросали в водоём. Отрезки шипели, извивались на поверхности воды, брызгали фейерверком. Было красиво, особенно ночью.
Более продвинутые ребята имели ещё и капсюли. В него вставлялся кусок шнура, он поджигался и, когда догорал, его бросали в воздух. Над головой раздавался взрыв. Круто! Но тут была одна особенность. Бросок нужно было рассчитать так, чтобы взрыв случился в самой верхней точке полёта.
Весной, когда до конца учебного года оставалось не больше недели, двое поселковых хулиганистых братанов Качинских взяли аммонитовую пятидесятиграммовую шашку, вставили в неё несколько метров бикфордова шнура и бросили «бомбу» в выгребную яму школьной уборной. За сараем подожгли шнур. Мирно покуривали украденную у отца «Приму», ждали результата.
Взрыв встряхнул угол строения. Оно чуть приподнялось, но тут же встало на своё место. Братаны были сильно разочарованы ничтожностью последствий столь блестяще продуманной операции. Но тут неожиданно из женской половины уборной с душераздирающим визгом выскочила пожилая полная техничка и помчалась в школу. Её дикое а-а-а... умолкло за захлопнувшейся входной дверью.
Если бы это произошло сейчас, то на окраине посёлка, наверное, был бы срочно построен аэродром для прибытия правительственной комиссии, все СМИ сообщили бы о факте терроризма. Но тогда всё обошлось пропесочиванием озорников на школьной линейке. Перед нами стояли два хулигана-«рецидивиста» (из выступления директорисы) и молчали, их головы был низко опущены на грудь. Директриса стояла рядом и утомительно клеймила их позором, пытаясь зажечь школьную аудиторию праведным гневом. Не получилось. Ребята только завидовали «геройству» одноклассников. А глаза у девчонок блестели восторгом.
Дома на «подвиг» сыновей родители посмотрели, как говорится, сквозь пальцы. Мать – промолчала, как-будто ничего и не случилось. Отец, как всегда пьяный после работы, попытался, было, наставить на путь истинный своих отпрысков, но после нескольких слов заснул на полу мертвецким сном. На этом инцидент был исчерпан.
Банка алычового варенья
Сказать, что выборы для двадцатовских мужиков и баб – рядовое событие – значит, ничего не сказать. Прежде всего это возможность отовариться дефицитными продуктами на избирательном участке и только потом – важное политическое событие. Поэтому в шесть утра все население на ногах. Поодиночке и группами люди спешили в клуб.
Избирательный участок наряден и торжественен. На фасаде клуба транспаранты и патриотические лозунги, герб СССР. Привлекает внимание и зал голосования. На видном месте портреты Ленина и руководителей Советского правительства. С любовью оформлен «Уголок избирателя». Бросаются в глаза напольные дорожки, цветы на столах. Их по случаю торжественного события принесли в клуб сами жители поселка.
Опустив бюллетень в урну, все направляются прямиком в буфет. Здесь уже, что называется, яблоку некуда упасть. Стоит звон граненых стаканов, звучат подвыпившие голоса.
К девяти вечера, за исключением лесника Ивана Северина, проголосовали все жители поселка. Но лесник наотрез отказывается исполнить свой гражданский долг. Его жене вчера в магазине не досталось алычового варенья.
После уговоров, Иван выдвинул ультиматум: отдаст голос только за сладкий дефицит. В поселковой избирательной комиссии инцидент отнесли к чрезвычайному происшествию. Доложили в район. Оттуда поступила команда: требование избирателя исполнить.
Тут же состоялось экстренное совещание поселкового триумвирата в лице начальника лесопункта, начальника ОРСа (отдел рабочего снабжения – Ред.) и участкового милиционера. После упорных поисков алычовое варенье нашлось в подсобке столовой соседнего лесопункта. Туда сразу же снарядили транспорт. Через полтора часа председатель избирательного участка с несколькими банками сладкого продукта стоял в прихожей дома Ивана Северина.
– Теперь другое дело… Вот только жалко, выборы не каждый месяц, – ворчал лесник. – Дом был бы полная чаша.
Клятва на верность
–Наш вождь товарищ Сталин тяжело заболел, – сказала нам на уроке классная руководительница. – Об этом сообщили по радио и написали в газетах.
– А вожди разве болеют?
– Конечно, дети, болеют. – Октябрина Ивановна маленьким платочком вытерла выкатившуюся слезу.
Через два дня в школе объявили траур. Умер вождь всех стран и народов Иосиф Виссарионович Сталин. Хотя занятия в школе были отменены, домой учительница никого не отпустила. Все находились в классе. Октябрина Ивановна и девчонки плакали. Нам, пацанам, было жалко вождя, но как-то со слезами не получалось. Наоборот, настроение было приподнятое, ведь сегодня свободный от учёбы день!
Октябрина Ивановна раздала нам чистые тетрадные листочки.
– Дети, – обратилась она к нам. – Сейчас каждый из вас напишет клятву верности заветам нашего вождя Иосифа Виссарионовича Сталина. Вы должны пообещать, что будете учиться не только на четыре и пять, но и быть достойными продолжателями его славных дел.
– А что если в делах я не смогу быть похожим на товарища Сталина? – задал вопрос острый на язык Витька Ефименко.
– Значит, предашь его имя, – сказала Октябрина Ивановна. – С такими учениками нам не по пути. Правда, дети?
Мы молчали, так как не понимали, что означает быть продолжателями славных дел вождя.
– Давайте, пишите! – оборвала дискуссию учительница.
Через полчаса мы положили ей на стол свои клятвы. В них добросовестно написали всё, о чём просила Октябрина Ивановна: об отличной учёбе, примерном поведении, активном участии в построении коммунизма. Наши тетрадные листочки учительница аккуратно скатала в рулончик и перевязала красной ленточкой.
– Ваши клятвы будут храниться в учительской за портретом Иосифа Виссарионовича Сталина, –сказала педагог.
Через несколько лет был развенчан культ личности Сталина. Исчез из учительской и его портрет. С ними наши клятвы, аккуратно перевязанные красной ленточкой.
Честное всех вождей
Самой распространенной клятвой для нас, детей послевоенной поры, была фраза «честное ленинское». Эти слова были гораздо весомее, чем, «честное октябрятское» или «честное пионерское». Поэтому, если надо было убедить товарища в чём-то значимом, обязательно клялись «честным ленинским». Врать или обманывать после этих слов право уже никто не имел. Такова была вера в ленинский авторитет, которую в нас воспитывали, как говорится, с младых ногтей – дома, в детском саду, в школе.
Позже, с кончиной вождя всех стран и народов Сталина, к словам «честное ленинское» стала добавляться фраза «честно сталинское». Клятва получалась вдвойне тяжеловеснее, поэтому – более значимой.
Мы обычно клялись друг перед другом, когда надо было придать своим обещаниям весомость, когда оценивали или подтверждали свои поступки, когда убеждали товарищей в безусловной справедливости своих действий. Со временем торжественный смысл этой клятвы стал утрачивать свою значимость. Слишком много вождей появилось с годами – Маленков, Булганин... Теперь многие из нас, подтверждая, например, правдивость своих слов, говорили: «честно ленинское, честно сталинское, честно маленковское и честно булганинское». Но как бы много не было вождей, мы всегда старались сдержать данную нами клятву.
Сашка Андреев, наш одноклассник, пообещал принести нам кулёк пороха для стрельбы из поджига. Так называлось самодельное оружие, главной деталью которого была металлическая трубку с более-менее толстыми стенками и без шва. Порох Сашка должен был незаметно взять у отца. После того, как он торжественно произнёс слова клятвы, мы успокоились – не подведёт пацан.
Прошёл день, второй, третий. Пороха не было. И тут Сашка заявил, что красть его у отца не будет.
– Ах ты, шкура продажная! – первым взорвался Шурка Серебрянский. – Вождей продаёшь! – и залепил Андрееву оплеуху.
– Не продавал я вождей! – заревел Сашка. – Просто боюсь отца. Узнает – убьёт!
– Пусть лучше убьёт, чем вождей продавать, – не унимался Шурка. – Поклялся ведь…
После прихода к власти Хрущева мы ещё некоторое время продолжали клясться руководителями партии и правительства, однако уже поименно их не называли. Говорили просто: «Честное всех вождей!»
Скоро клятвы наши прекратились. Мы повзрослели.
К о н е ц