Читать, думать, творить

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Главная → Проза → Александр Малькевич → Молитва Стратегоса

 

 

 

Александр Малькевич

Молитва Стратегоса

Рассказ о войне, братстве, вере и людях

 

Об авторе

Малькевич Александр Александрович родился 14 июня 1975 года в Ленинграде. Российский журналист, военкор, писатель, автор ряда книг художественной литературы.

Жил и работал во всех четырёх новых субъектах Российской Федерации, а также в Харьковской области; отмечен наградами этих регионов и медалями Министерства обороны РФ. Указом Президента Российской Федерации за мужество и отвагу, проявленные при исполнении профессионального долга (при организации эвакуации мирного населения из Херсона), награждён орденом Мужества.

В 2025 году – организатор волонтёрских и гуманитарных миссий. В 2026 подписал контракт и ушёл воевать в зону СВО.

С 2025 года пишет рассказы о специальной военной операции, основанные на реальных событиях: «Красотка» и «Спасти рядового Бабку» вышли в издательстве «Проспект» в 2025 году, «Роды под "Ураганом"» там же – в 2026 году. Весной 2026 году в издательстве «КПД» (Алексей Колобродов, Захар Прилепин, Олег Демидов) вышла его повесть «Мариуполь. Останься живой!»

Работает в редком для современной фронтовой литературы жанре – помимо «героической прозы», которая выходит в больших издательствах, пишет короткие рассказы о войне, где героика соседствует с живым юмором и человечностью.

 

 

 

    «Нет деления ни на национальности, ни на религии.

    Мы все с вами – войско Иисуса.

    Мы защищаем ценности, ниспосланные нам Богом».

 

Пыль на блокпосту пахла полынью и соляркой. Такой запах въедается не только в форму – в память. Командир отряда с позывным Гюнтер сидел на ящике из-под снарядов и, щурясь, смотрел куда-то вдаль. В рации потрескивал эфир – привычный, неровный, живой.

Гюнтер любил эти редкие минуты относительного затишья, когда между выездами, докладами и задачами можно было просто слушать своих.

А слушать было что:

– Аллаху Акбар, брат, прикрой левый фланг!

– Господи Иисусе, да бегу я уже, бегу…

– Будда милосердный, ну и жарища сегодня.

Сидевший рядом боец с позывным Славян усмехнулся в усы.

Вот она – Россия. Не телевизионная, не кабинетная, не уложенная в удобные формулы, а настоящая: многоголосая, упрямая, разная. Здесь, на войне, она как будто сжалась до размеров штурмовой группы, до одного блиндажа, до одной дороги, до одной рации на всех – и оттого стала только виднее.

Гюнтер не раз говорил об этом журналистам, когда те пытались вытащить из него какую-нибудь «красивую фразу»:

– Когда ребята домой звонят, такое разноязыкое многоголосье слышишь – и это круто. Где ещё такое встретишь?

И это не была заготовка для интервью. Это была правда.

Его бойцов объединял русский язык – шероховатый, фронтовой, иногда матерный, но удивительно точный. И ещё – нечто большее, чем присяга, быт или общее направление на карте. Некая внутренняя связка, которую каждый называл по-своему, но чувствовали одинаково.

Их Главный Командир, душа, мотор, стержень Спецназа «Ахмат» Апти Алаудинов часто говорил им, всем своим бойцам, вещи простые, но тяжёлые, как камень: «Нет деления ни на национальности, ни на религии. Мы все с вами – войско Иисуса. Мы с вами защищаем ценности, ниспосланные нам Богом. Каждый из нас несёт ответственность за будущее наших детей, за будущее наших внуков. Каждый из нас должен делать то, что зависит от себя лично, должен выжать весь максимум. Это наша с вами задача».

На гражданке о таких словах, возможно, спорили бы. Здесь – нет. Здесь понимали их смысл без пояснений. Потому что в окопе очень быстро отпадает всё лишнее. Остаётся только главное: кто рядом, прикроет ли он тебя, понесёт ли раненого, вытащит ли, поделится ли последним глотком воды, выдержит ли вместе с тобой ещё один день.

Гюнтер поднял глаза.

У блиндажа уже суетился Шамиль с позывным Суетолог. Аварец, дважды раненый, кавалер ордена Мужества, он и правда был центром любой движухи – маленьким вечным двигателем в пыльной (временно! так-то он был ещё тот модник!) форме.

Рядом копался в двигателе многострадальной «буханки» луганчанин Никита с позывным Ник. Машина стояла без лобового стекла: старое треснуло, новое всё ещё ехало по извилистым маршрутам военной логистики, которая быстрее всего существует на словах.

– Суетолог, не гони сегодня как на «Формуле-1», – как-то по-отечески обратился к нему Гюнтер.

– Командир, обижаешь, – Шамиль поправил бейсболку козырьком назад, и уже по этому жесту было ясно: собирается ехать как минимум на пределе здравого смысла. – Мы аккуратно. Максимум сто в час. Чтобы дроны не догнали.

– Буханка развалится.

– Не развалится, – авторитетно сказал Ник, натягивая мотоциклетный шлем. – Я её скотчем перемотал. Держит не хуже сварки.

В кузов, перехватывая автомат, забрался боец Халк из Питера. Халком его звали исключительно из чувства глубоко укоренившегося фронтового юмора: телосложением он больше напоминал не супергероя, а аккуратного подземного гнома. За маленький рост все ласково звали его еще и Паспарту. Он деловито уселся на кучу ветоши, как человек, едущий по привычному делу, и даже не подозревал, что через несколько минут станет героем местного военного фольклора.

Гюнтер проводил их взглядом и вздохнул – точь-в-точь как папа непутевых детей.

... Рванули они, конечно, лихо.

Дорога была разбита так, будто по ней прошлись не техника и время, а чья-то отдельная злая воля. Грязь летела веером, причем в прямом смысле в лицо пассажирам «буханки», лишенным защиты в виде лобового стекла.

Суетолог, пригнувшись к рулю, вдавил педаль в пол, словно хотел убедить и машину, и дорогу, и саму войну, что останавливаться он не собирается. Ник ехал рядом, как космонавт – в мотоциклетном шлеме с опущенным стеклом, чистый, сосредоточенный, почти нарядный на фоне общей хляби.

Во всяком случае, голову, лицо и глаза он защитил.

– Скорость – наше всё! – орал Шамиль, уворачиваясь от веток.

– Главное, чтобы глаза не залепило! – проорал в ответ Ник.

Потом «буханка» нашла яму.

Не яму даже – филиал Марианской впадины. Удар был такой силы, что скотч на кузове, кажется, впервые усомнился в собственном предназначении. Из-под колёс рванул грязный гейзер и смачно накрыл кабину. Шамиля и Ника окатило чернозёмом с головы до ног.

Но самое интересное происходило в кузове.

Паспарту, мирно дремавший на ветоши, от толчка вылетел вперед. Поскольку лобового стекла не было, траектория его полёта оказалась почти безупречной: между плечом Суетолога и приборной панелью – в сторону очень сомнительной свободы. Он летел, как маленький, но гордый артиллерийский снаряд, с тем выражением лица, которое бывает у человека, не успевшего понять, что именно с ним случилось.

Если бы не реакция Шамиля.

Даже залепленный грязью, почти вслепую, он каким-то звериным боковым зрением уловил это движение. Рука метнулась в сторону – и в следующую секунду Паспарту уже висел вниз головой над несущейся под колесами дорогой, пойманный за лодыжку.

– Твою ж… дивизию! – выдохнул Суетолог, одновременно тормозя так, что «буханку» повело боком. – Ты куда, малой?!

– Трясёт сильно! – только и ответил Паспарту, продолжая делать вид, будто так и было задумано.

Потом эту историю пересказывали неделями. Чистенький Ник в закрытом шлеме, облепленный грязью Шамиль, визг тормозов и болтающийся вниз головой Халк-Паспарту, спасённый за ногу, как мешок с картошкой особой стратегической важности.

Так рождались фронтовые анекдоты – не придуманные, не отполированные, а такие, какие только война и умеет сочинять сама: дикие, смешные и страшные одновременно.

С другой стороны, вот именно из таких сцен – смешных, нелепых, почти бытовых – и состоит война куда чаще, чем принято думать. Не сплошной ужас и не сплошной героический плакат, а странная, рваная ткань, где рядом живут грязь, молитва, смех, усталость и смертельная серьёзность.

Но война никогда не позволяет слишком долго жить в одном регистре. Стоит тебе рассмеяться – и она уже поворачивается другой стороной.

Когда стемнело, наступила Великая Суббота.

На передовой такие дни ощущаются особенно остро. Не по календарю – по внутреннему напряжению. Как будто сама память вдруг становится слышнее взрывов.

Гюнтер сидел в блиндаже и просматривал сводки при тусклом свете лампы, когда в проёме возник Святой. Позывной у него был такой, что новички поначалу ждали увидеть либо фанатичного православного, либо человека с какой-то особой церковной историей. Но Святой был правоверным мусульманином. Позывной ему дали за характер – тихий, ровный, мирный.

– Командир, Мурманск где? – спросил он, перебирая чётки.

– На ПВД (пункт временной дислокации – Авт.), отдыхает. А что такое?

– Скоро наши православные в храм поедут, который за поворотом. Попрошу его свечи поставить. За всех нас. За живых и за павших.

Гюнтер медленно отложил карандаш.

Он многое видел за эти годы. И штурмы, и потери, и людей, которые держались из последних сил, и тех, кого ломал пустяк. Но были моменты, пробивавшие сильнее любого прилёта. Потому что они напоминали: война войной, а человек внутри неё всё равно ищет дорогу к небу.

– Ты же мусульманин, Святой.

– Бог един, командир, – спокойно ответил тот. – Наш Апти Аронович так говорит, и я так думаю. А свеча – это просто просьба к Нему. Пусть Мурманск передаст, что мы тут держимся.

И в этом не было ни позы, ни стремления понравиться. Это было сказано просто – а значит, по-настоящему.

Гюнтер вспомнил еще одну фразу Командира. Не для камеры, не для внешнего эффекта – для своих, для тех, кто уже устал, кто уже видел лишнее и кому нужна была не красивая речь, а опора: «Самое важное – мы находимся на Священной войне. Она для нас священна. Мы должны понять это в первую очередь. Если вы верите в Бога, то ваши силы увеличатся в два раза, в три, в десять раз. Верьте в Бога, Он нас не оставит!»

На гражданке такие слова оценивают рассудком. На передовой – иначе. На себе. Когда не спал двое суток. Когда в тебе, по всем законам, уже не должно оставаться никакого ресурса. Когда впереди задача, а сил, кажется, нет. И вдруг они находятся. Не от пафоса. От смысла. От веры. От того, что ты не один – ни среди людей, ни перед Богом.

Пока Мурманск и ещё несколько ребят заходили под своды полуразрушенной церквушки, Святой стоял снаружи, задрав голову к небу. Он контролировал его в самом буквальном смысле: «Вепрь» в руках, четки на пальцах, взгляд – в темноту.

Разные конфессии. Один окоп. Одно небо.

От этой сцены мысль Гюнтера сама собой ушла в прошлое – к тем, кого уже не было.

Он вспомнил первый состав своего (теперь!) отряда связистов. Но тогда у них был другой командир, грек Симос. Собственно, и позывной у него был Грек – потому что он был родом из города Салоники.

Человек с тяжёлой судьбой и прямой спиной. Он покинул родную страну за свою поддержку Сербии и России, ушёл туда, где, как считал, проходит настоящая линия выбора. Кавалер двух орденов Мужества. Погиб здесь, на этой земле, в августе двадцать третьего.

Гюнтер хорошо помнил, как Симос общался по рации со своим сыном Арсеном (с позывным Стрела). Они постоянно переходили на греческий – и тогда из динамика лилась непривычная, красивая, гортанная речь, звучавшая среди русской матерщины и сухих команд почти как эхо другой эпохи.

Особенно часто звучало одно слово: «Стратегос».

– Красиво звучит, – спросил тогда Гюнтер у Стрелы. – А что это?

– Генерал, – с уважением ответил парень, кивая в сторону штаба.

Но чем дольше шла война, тем яснее становилось: дело не только в переводе. Стратегос – это не просто звание. Это тот, кто умеет собирать человеческую волю в один кулак. Тот, кто говорит с бойцами не сверху вниз, а как будто внутрь – туда, где держится самое важное. Не про строевую абстракцию, а про смысл, без которого на войне долго не живут.

И потому в памяти Гюнтера осело ещё одно его слово. Настоящее напутствие Стратегоса: «Когда каждый из вас начнёт думать, что он – тот самый человек, от которого зависит будущее нашей страны, вот тогда будет от вас и результат, и решение, и удача».

Наверное, именно поэтому это имя – Стратегос – и звучало у всех с таким уважением. Не как что-то книжное, не как чужое слово, а как точное определение человека, за которым идут не по принуждению, а потому что верят.

Симос и Арсен. Отец и сын. Греки – и русские воины. Их связь, их служба, их память – всё это тоже было частью одной большой, сложной, многослойной страны, которую невозможно уместить ни в паспорт, ни в анкету, ни в набор удобных определений.

...Когда служба закончилась, Мурманск вышел из храма и молча пожал Святому руку.

Никто не говорил лишнего. Никто никого не убеждал. Просто в этом рукопожатии было то, что на войне ценится выше слов: признание, братство, уважение.

На завалинке у блиндажа Суетолог доедал шоколадный батончик и смотрел на звёзды так, словно они висели не где-то в космосе, а прямо над их крышей из бревен и мешков с песком.

И вдруг негромко, почти буднично, сказал: «И если завтра мой язык исчезнет, / То я готов сегодня умереть».

Это был Расул Гамзатов.

Аварец из Дагестана читал великого аварского поэта – без сцены, без жеста, без всякой литературности. Просто потому, что на войне стихи иногда возвращаются сами, когда человеку нужно опереться на что-то древнее и большее, чем он сам.

Рядом сидел Али, второй аварский боец отряда – тоже из Махачкалы. Он помолчал, а потом вздохнул:

– Шамиль, ну ты знаешь… я же языка не знаю. Вообще.

– Горе ты моё, – беззлобно отозвался Суетолог. Потом помолчал и добавил уже серьезнее: – Зато русский знаешь. На нём и воюем. На нём и молимся мысленно. Русский дух, брат, он не по паспорту. Не по крови. И даже не по тому, знаешь ли ты язык предков. Он в другом. Это когда ты готов поймать Паспарту за ногу. Прикрыть Святого, пока он, как наше мини-ПВО, работает. И русскому мужику Мурманску доверить свечку поставить за упокой души грека Симоса. Понял?

Али молча кивнул.

Где-то вдалеке глухо громыхнуло. Земля приняла этот звук без удивления. Отряд Гюнтера затихал перед новым днём – каждый со своими мыслями, со своей верой, со своими потерями и своим упрямством.

И Гюнтер вдруг особенно ясно почувствовал: то, о чём так любят рассуждать в мирных студиях и тех самых «московских гостиных», здесь не требует объяснений. Здесь это не лозунг. Не поза. Не правильные слова к случаю.

Это – в уважении к Стратегосу. В суете Шамиля. В тихой просьбе Святого. В погибших, которых помнят по именам. В живых, которые смеются, даже когда смерть совсем рядом. В том, что грек становится своим. Аварец читает стихи. Питерский Паспарту летит из «буханки» как снаряд. Мурманск ставит свечу не только за своих, а за всех.

И никто не спрашивает, где чья кровь чище и чья молитва правильнее.

Потому что в настоящем аду человека проверяют не происхождением.

Его проверяют тем, способен ли он остаться человеком.

А это и есть самое трудное.

Не просто выжить. Не просто выполнить задачу. Не просто дотянуть до утра.

А – не ожесточиться до конца. Не оскотиниться. Не потерять в себе то, ради чего вообще стоит держать оружие в руках.

И, может быть, именно поэтому их так трудно сломать. Невозможно!

Потому что перед тобой не просто подразделение. Не просто люди разных национальностей, вероисповеданий и биографий. Перед тобой – братство, скреплённое общей бедой, общей памятью, общим языком и общей надеждой на смысл, который выше страха.

...Эфир в рации продолжал жить своей жизнью. Потрескивал, ругался, просил, докладывал. И в этом многоголосии – аварском, русском, греческом, кавказском, северном, городском, степном – звучала одна и та же, до боли узнаваемая интонация.

Интонация страны, которая в самые страшные времена собирается не по крови, а по духу.

И пока в этом эфире звучат такие голоса; пока один ставит свечу за другого; пока третий ловит четвертого за ногу, не давая ему вылететь навстречу смерти; пока живые помнят павших, а вера оказывается сильнее усталости и страха, – у этой страны есть нечто большее, чем только сила оружия.

У неё есть то, что не поддаётся расчёту.

Память. Верность. Братство. И душа.

А значит – есть и сила выстоять. И победить.

 

 

К о н е ц

 

 

 

 

 

⇑ К началу