Читать, думать, творить
Литературные портреты
Блог Милы Загарей
(Хельсинки, Финляндия)
Не Есенин против Маяковского, а их посмертные маски
Владимир Маяковский. Фото: Абрам Штеренберг. (Распространяется по лицензии CC-BY 4.0)
Сергей Есенин. (Распространяется по лицензии CC-BY 4.0)
Иногда культурная война начинается не с лозунга, а с книжной полки. Стоят рядом два томика – Маяковский и Есенин. Оба поэта – великие. Оба давно вышли за пределы школьной программы. Оба принадлежат русской культуре так прочно, что спорить об их величине бессмысленно. Но спор здесь не о стихах. И даже не о том, кто кому ближе по темпераменту. Речь о другом: о том, как после смерти поэта превращают в знак. В удобный флаг. В дубинку. В икону, которую можно вынести на площадь и сказать: вот он – «наш», а тот – «чужой».
В позднесоветском культурном воздухе постепенно происходил именно такой сдвиг: от Маяковского – к Есенину. Не в смысле любви к поэзии. Любить Есенина совершенно естественно. А в смысле смены символического центра тяжести.
Маяковский в массовом советском восприятии был поэтом будущего, стройки, класса, города, революционного напора. Его строки работали как мотор: «Через четыре года здесь будет город-сад».
Есенин, наоборот, всё чаще превращался в образ утраченной «настоящей России»: деревня, берёзы, золотая голова, хулиганская нежность, тоска, кабак, гибель, «замученный поэт». Его сложная, противоречивая, живая фигура постепенно сплющивалась до удобной открытки: поэт русской земли, которого не поняла и погубила советская эпоха.
И вот здесь начинается самое интересное. Маяковский сам прекрасно понимал, что спорит не просто с Есениным, а с соблазном красивой смерти. В статье «Как делать стихи?» он писал о работе над стихотворением на смерть Есенина и формулировал задачу почти как политическую операцию: нужно было «парализовать действие последних есенинских стихов», сделать есенинский конец не романтическим и не заразительным, а противопоставить ему трудную красоту жизни. То есть для Маяковского Есенин был не врагом. Скорее – павшим товарищем по опасному ремеслу. Поэтом, который оказался на другой стороне внутреннего разлома: паровоз – и корова, город-сад – и деревенская Русь, материалистическое будущее – и тоска по почве. При жизни это был литературный конфликт. После смерти – стал идеологическим.
Один из самых сильных образов Маяковского военного времени связан с Зоей Космодемьянской. В «Повести о Зое и Шуре» есть сцена: ночь, лес, костёр, последний паёк, перед заданием кто-то говорит: «Как жить хочется!» – и Зоя начинает читать на память Маяковского. Не романс, не молитву, не жалобу, а «город-сад». Там же вспоминают, что Маяковский был одним из её любимых поэтов. Это важная деталь. Для поколения комсомольцев Маяковский был не бронзовым бюстом из кабинета литературы. Он был языком, на котором можно было говорить со страхом смерти. Не утешать себя прошлым, а держаться за будущее.
И вот теперь другой полюс. В 1944 году в оккупированной Риге выходит томик Есенина – «Избранные стихотворения», издательство «Культура», 212 страниц, тираж 5000 экземпляров. Сам по себе факт издания Есенина не преступление и не компромат на поэта. Но важен контекст: оккупационная территория, антисоветская среда, редактор и составитель Вячеслав Завалишин, писавший под псевдонимом В. Казанский. В биографиях Завалишина указано, что в годы войны он публиковался в пронацистских изданиях «За Родину» и «Новый путь». Вот здесь и надо быть точными. Не Есенин виноват в том, что его читали коллаборационисты. Поэт не отвечает за руки, в которые попала его книга после смерти. Но мы имеем право спросить: почему именно этот образ оказался так удобен антисоветской эмиграции и правым националистическим кругам?
Ответ прост и неприятен: потому что из Есенина можно было вырезать всё неудобное и оставить только миф. Не живого Есенина – противоречивого, бунтующего, революционного в одних строках и трагически надломленного в других. А «есенинскую Россию» – без индустриализации, без класса, без большевиков, без города-сада. Россию как вечную деревню, которую якобы пришли уничтожить чужие, железные, городские силы.
Именно так культура становится полем мародёрства: с погибшего противника снимают шинель, перешивают и выдают за свою. Этот механизм хорошо виден в истории НТС – Народно-трудового союза российских солидаристов. В интервью Ростислав Полчанинов, член НТС с 1936 года, вспоминал, что в эмиграции «очень любили Есенина», а Маяковского «всерьёз не принимали». Там же НТС описан как организация белой эмиграции, ориентированная на борьбу с большевизмом, а после войны – как структура, выпускавшая и распространявшая антикоммунистические издания. Академическая работа историка Бенджамина Тромли (Benjamin Tromly) даёт ещё более жёсткий контекст: НТС рассматривается как праворадикальная эмигрантская организация, часть членов которой в годы Второй мировой служила в немецких разведывательных и пропагандистских структурах, а после войны организация встроилась уже в холодновоенные схемы американских спецслужб.
И снова: речь не о том, чтобы «осудить Есенина». Это было бы глупо. Речь о том, что Есенин оказался удобен для антисоветского мифа, а Маяковский – неудобен. Потому что Маяковский слишком прямо связан с революционным будущим. Его трудно вычистить от советскости. Его нельзя легко превратить в пасторальную открытку. Он весь – напряжение, стройка, конфликт, классовый нерв, плакат, боль и команда идти дальше. Есенина же можно было отделить от его реальной биографии, от его революционных стихов, от его сложного отношения к эпохе – и оставить «русую голову на плахе». Очень красивая, очень горькая, очень удобная картинка.
Позднее этот же мотив всплывает уже в перестроечной культуре. В фильме «Завтра была война» Искра Полякова, воспитанная в строгой комсомольской системе координат, открывает для себя Есенина через Вику Люберецкую. После трагедии она читает стихи Есенина на могиле подруги. Фильм вышел в 1987 году и стал частью большого эмоционального пересмотра советского прошлого. И здесь снова работает та же дихотомия: Есенин – как право на чувство, личность, боль, протест против казёнщины. Маяковский – как язык системы, дисциплины, идеологического нажима.
Но это тоже упрощение. Потому что настоящий Маяковский был не только «громкоговорителем власти». Он был трагическим поэтом колоссального внутреннего напряжения. И настоящий Есенин был не только «поэтом берёзок». Он был человеком революционной эпохи, а не фарфоровым пастушком из лавки национального сувенира. В этом и состоит главная подмена. Сначала берут сложного поэта. Потом отрезают всё, что мешает. Потом превращают его в знак. А потом этим знаком бьют по другому такому же сложному поэту. Так Есениным били по Маяковскому. Деревней – по городу. «Почвой» – по революции. Слёзной Россией – по советскому проекту. Красивой смертью – по трудной жизни. И потому исторически честная задача сегодня – не выбрать одного против другого. Не отдавать Маяковского казённому плакату, а Есенина – националистической лавке. Нужно вернуть обоих из рук тех, кто сделал из них манекены. Потому что настоящий конфликт проходит не между Есениным и Маяковским. Он проходит между живой культурой – и теми, кто после смерти поэта превращает его в оружие.