Читать, думать, творить
Сергей ДЕЙНЕКО
Дата публикации: пятница, 9 октября 2026 г. | Дата обновления:
Вам не понять – вы же офицер
Детектив
Об авторе
Дейнеко Сергей Александрович родился в 1958 году в семье военнослужащего. Детство и юность провёл на ракетном полигоне в Астраханской области.
В 1982 году окончил военно-юридический факультет Военного Краснознаменного института Министерства обороны СССР. 11 лет служил на следственно-прокурорских должностях в Киевском, Забайкальском, Дальневосточном Прибалтийском (в 1991 году был преобразован в Краснознамённую Северо-Западную группу войск) военных округах.
В 1993-2002 годы в Главной военной прокуратуре контролировал расследование преступлений, занимался аналитической и методической работой. С 1999 года – начальник отдела криминалистики и методики - помощник Главного военного прокурора. В декабре 2002 года уволился с действительной военной службы.
Пишет прозу и стихи. В 2023 вышла книга стихов «Возрастные ограничения 33+».
Полковник юстиции в отставке.
О г л а в л е н и е
Глава 1. В отпуск пойдёшь, когда…
Глава 7. Труп уехал, следствие осталось
Глава 12. Безнадёжные противоречия и «подозреваемые»
Глава 13. Физический поиск. «Радавой» Махмудов. Скатерть
Глава 1. «В отпуск пойдёшь, когда…»
Кровля на весеннем ветру громыхает. Жена вздрагивает, засыпает. Жестяная канонада ей нипочем, а мне не спится. Медленно выползаю из-под одеяла. Не скрипя половицами, отступаю на кухню. Табурет ледяной, но… слишком давно не писал предкам.
«Добрый вечер, мамочка! Привет ближайшему родственнику и сестре! Привыкаем в нашей отдаленной местности получать письма. Даже Юля-старшая пишет своей маме и божится, что уже месяц ей не звонит, хотя ничто, кроме желания сэкономить, ей в этом не препятствует.
Меня «порадовали». В День космонавтики стартую в отпуск, так как «живых» дел в конторе пока нет, и если не отпуск, то светит отправка на полгода в Сумгаит, где для разгребания известных событий формируют следственные бригады. шеф на такой срок меня лишаться не хочет. Да и я жду квартиру. Обещают выделить через пару недель. Лучше заниматься в отпуске её ремонтом, чем отрываться на полгода от семьи, тем более что отпуск тут аж сорок пять суток.
Может быть, позже создадут-таки в конторе участки, а до того ждут вашего сынулю командировки по необъятным просторам от Семипалатинска до Уссурийска.
Ваша драгоценная «мнучка» здорова и свои главные обязанности исполняет добросовестно – растёт и умнеет. На днях отправим свежие фотографии этого ребёнка. Пока всё! Целую. Сын.
02:25, 11.04.88. Арканск»
Конверт заклеен и подписан.
Озябший организм, не касаясь горячего тела жены (не разбудить бы), вползает под одеяло.
Скоро рассвет. Бессонница. Она, конечно, продлевает сознательную жизнь, и не циклон, грохочущий кровельной жестью, её причина, и даже не жарко навалившаяся во сне жена, а разные, порой несуразные мысли, которые вылились среди ночи в это самое письмо.
Всё не верится, что впервые за шесть лет следственной работы приближаюсь к первому восточному отпуску. Приближаюсь без отравляющих грядущие праздные дни мыслей о нерассмотренных судом делах, без судорожной зачистки письменного стола и сейфа от заволокиченных и неразрешенных материалов проверок, или от дел оконченных, но не сданных в архив, от разнообразного бюрократического и криминалистического хлама…
И даже не чувствую досады на то, что в пятницу не получил отпускные, что не удалось прихватить к отпуску выходные дни и уже наступивший понедельник.
Подступивший отпуск мнится непривычно длинным. Сорок пять суток, да ещё два дня на дорогу самолётом до Европы – европейской части страны – и обратно. Это «компенсация за дикость», как шутят здешние старожилы.
Билетов на самолёт до этой самой Европы всё равно на неделю вперёд нет. Это единственное, наверное, проявление дикости, так как здешние места вовсе не кажутся глухими или дремучими. Центр Арканска отстроен под руководством ссыльной европейской интеллигенции на деньги сибирских золотопромышленников. С прошлого века в нём действует полдюжины высших учебных заведений, есть театры, музеи, сады и парки.
Часу в четвёртом ночи ветер загибает, наконец, над балконом лист кровельной жести и стихает. Через пару часов сквозь тревожную дрему взглядываю на будильник. До звонка минут пять. Давлю на кнопку, чтобы не разбудить моих драгоценных девушек, а себе шёпотом командую: «Подъём!»
Электробритвой привычно обдираю до ссадин кадык. Параллельно готовлю завтрак. Дочке – овсянка и сок, жене – кофе и пара бутербродов, себе – вчерашний ужин.
Чищу зубы, обжигаю кёльнской водой «побритость». С глубоким выдохом свожу крючки и пуговки обмундирования. Не зря жена ужин отбирает.
Переношу на своё место ребенка – под бок к жене. Господи, какое нежное, тёплое чудо! И лепечет сквозь сон что-то так строго…
Ставлю на тумбочки возле любимых их завтраки и бесшумно выскальзываю на работу. На лестнице вспоминаю слова о ребенке, что крутятся в голове с бессонной ночи. Притормозив на лестничной площадке, заношу их железным кохиноровским карандашом в любимый «графоманский» блокнотик.
Как сладко спит моё дитя,
В мечтах девчоночьих летя.
Мы с нею ссорились, спорили, ссорились весь вечер,
А нынче сон обиды лечит.
Торчит упрямый локоток,
Пренебрегая одеялом,
И лишь коралловый роток
Лепечет язычком усталым –
Сурова отповедь его,
Да жаль – неясно ничего.
Вот теперь на работу!..
До конторы1 дворами, и через дыру в заборе рукой подать. Неподалеку от прорехи в штабной ограде гастроном, захожу туда. Утро раннее, и возле главного прилавка алкаши еще не столпились. Значит, есть надежда, что наши маркитантки увидят щиты с мечами в петлицах и отпустят товар до законных одиннадцати утра.
– Милые девушки! Утро доброе! Помогите бедолаге следователю в отпуск уйти, ага? Как чем помочь? Заберите поскорее вот эти два талона и сорок рублей. А взамен в непрозрачный пакетик, да-да, вот в этот черненький, положите четыре бутылочки арканского разлива… И сдачи не надо, – шепчу той, что оказалась ближе.
– Хороших вам любовников, драгоценные! – это уже громко от дверей, чтобы всем магазином обернулись и запомнили.
Вот и крыльцо конторы. Тесновато в трёх кабинетах штаба тыла, но говорят, что скоро в собственное здание переедем. Хорошо, Гармонина пока нет. С некурящим Никитой легче. Неужели весь день опять сидеть без дела?..
Захожу поздороваться с шефом и замом. Они пока обитают в одном кабинете. Вот он, любимый шеф! Веки раздвигает пальцами, видно, бравенько вчера разговелся.
– Здравия желаю, Пётр Афанасьевич! И вам, Владислав Андреевич, утро доброе!
– А ч-чего это т-ты, Стёпа, ещё не в отпуске?
– Изверг вы, Пётр Афанасьевич! Знаете же, что отпускных не начислили, отпуск только завтра, а я ещё и не проставился. Как управлюсь со всем этим, так в День космонавтики и стартую на отдых. Мне, как питомцу ракетного полигона, день этот весьма приятен.
Верещит телефон дальней связи. Кто это шефа так рано тревожит?
– Агафонов на проводе!
– …
– Христос в-воскресе, Толстый! Как успехи?
Ага! Это Гармонин телефонирует. Он же Палыч, он же Толстый. Что за пургу он там несёт, раз шеф лаяться начинает?
– Не богохульствуй, комсомолец! Ишь ты! Не воскресе, а оттаявши! Хватит хохмить! Давай с начала и подробней! Парнеев этот девятнадцатого ноября пропал?.. Правильно я запомнил?
Парнеев. Фамилия вроде бы знакомая. Ну да! Это же Чалдонов её тут первым произнес вместе с любимой ракетной датой2. Помню, Яков Федотыч, как вы в декабре предыдущего года на оперативке шефу докладывали про свой выезд в Хорышевскую авиадивизию. Звучало это примерно так:
«По указанию вашему, товарищ подполковник, в Хорышево охватил я, как говорится, оба авиаполка, базу и оба батальона связи. Там по части законности край непуганых идиотов. Прокурор ближайшего Черноямского гарнизона к ним, наверное, даже в баню и за спиртом не приезжал, поскольку авиация Хорышевская не окружного подчинения и за неё прокуратуру Дальневосточного военного округа особо не дерут… и она, соответственно, Черноямского прокурора тоже. В штабах ни дознаний, ни учёта недостача, ни сведений по травматизму, ни отказных материалов по всем этим вопросам вовсе нет. Учёт не запущен, а отсутствует, и отцы командиры с этим согласны. Какое-никакое дело уголовное возбудить, так сразу на армию кивают! Мол, ЧВС3 или зам его, Полоскалов который, за это кишки мгновенно выворачивают и обратно не вправляют. Вот они и лакируют обстановку. Начальникам штабов, их помощникам, начфинам и начмедам я задачу обрисовал на совещании в штабе у комдива, чтобы они все данные подняли, обобщили и представили. Сроку дал им на это сутки, а сам поехал в райотдел милиции и центральную районную больницу – узнать, с чем туда местные военные обращаются и доставляются.
В больнице нашёл начальника авиационно-технической службы базы. Майор Винтицкий его фамилия. Лежит с инфарктом. Спрашиваю: почему не в Черноямском медсанбате или Арканском научно-исследовательском авиагоспитале?.. Отвечает, что его жена в этой ЦРБ старшей медсестрой работает и уход лучший обеспечивает. Вот он при ней и лечится, пока документы о его увольнении где-то в Москве по Главкомату ВВС ходят. А начальник милиции мне самый свежий материальчик и выложил. Оказывается, командир базы – подполковник Мокров его фамилия – к нему двумя днями раньше приехал с заявлением об исчезновении младшего сержанта Парнеева. Видимо, мало спиртику Мокров районному милиционеру привёз, а может быть, какая кошка между ними по гарнизону пробежала, но милиционер мне это заявление выложил без колебаний. Этот Парнеев якобы за три дня до дембеля в тёмное время суток пошёл по военному городку с кого-то какие-то долги получать. И пропал! В базу от его матери из Ростовской области запрос пришёл. Недоумевает женщина! Посылка от сына с дембельскими подарками поступила, а его самого почему-то нет. Спрашивает она, куда Гриню-сыночка дели, и обещает подъехать перед Новым годом, если сын раньше не появится. Я эту самую мать в Хорышево дожидаться не стал, а заставил Мокрова дело об оставлении Парнеевым части возбудить.
На днях дознаватель материалы сюда попутным бортом подвезёт. Ещё поручил провести инвентаризацию той службы, начальника которой в райбольнице нашёл. Он увольняться надумал, а в полках замы по инженерно-авиационной службе жалуются, что склады у этого майора запчастями забиты, но что-нибудь получить невозможно, так как необходимого имущества там не отыскать. Он, наверное, учёт запустил, создавая излишки, чтобы потом украсть. А теперь и украсть боится, так как сам запутался. Вот и всё. По результатам восстановления учёта недостач, травматизма и т. д. я отдельный рапорт вам представил».
Шеф, терпеливо выслушав доклад, со знанием дела подметил: «Весна покажет, кто где гадил! В каком-нибудь сугробе найдётся этот урод, зверьём обглоданный».
А к середине января текущего 1988 года подоспела обещанная жалоба матери пропавшего воина. шеф эту жалобу вслух и с выражением прочёл на очередной оперативке.
«Председателю Президиума Верховного Совета СССР, Генеральному секретарю ЦК КПСС Горбачёву М. С.
копии:
Министру обороны СССР Маршалу Советского Союза Язову Д.Т.
Генеральному прокурору СССР Рекункову А.М.
Главному военному прокурору Попову
Прокурору ДВО
Уважаемый Михаил Сергеевич!
Пишет вам солдатская мать незаконно признанного сбежавшим дезертиром младшего сержанта Парнеева Григория гражданка Аббасова В. Г., проживающая в городе Атомграде.
Сын честно исполнял свой долг в Хорышевской авиационной военной базе и должен был демобилизоваться в конце 1987 года, но домой не приехал.
Командир части подполковник Мокров считает сына дезертиром и возбудил уголовное дело.
Но мой сын не мог убежать за три дня до демобилизации.
Я была в части, там все сына вспоминают добрыми словами. А его сослуживец, который летел со мной от Акбаровска до Ростова-на-Дону, сказал, что видел на одном солдате, который остался служить до весны, часы, которые ремонтировал моему сыну».
Так-то вот первая дальневосточная зима заканчивается, ага?.. Тут к страстной седмице даже Арканск от сугробов освободился и подсох, а в Хорышево, значит, весна показала, где и кто гадил…
Похоже, отпуск-то откладывается.
Однако не очень-то в этот отпуск среди весны и хочется. Другое дело – успеть жену с дочкой на витамины к родне на запад отправить, пока на помощь Гармонину не послали. Хорошо хоть, талоны на водку отоварил…
Помню-помню, как шеф Гармонина напутствовал, когда три недели назад повторно в Хорышево отправлял: «Делай там, Толстый, что хочешь! Сожри весь дивизионный спирт! Переспи со всеми дивизионными связистками, машинистками, кладовщицами, санитарками и официантками! Но когда снег начнёт таять, ты возле тела должен оказаться раньше командования!»
Это шеф имел в виду, что когда «весна покажет, кто где гадил», то Палыч первым должен появиться возле трупа Парнеева, буде таковой вдруг обнаружится, так как дело, возбуждённое по команде Чалдонова «о самовольном оставлении воинской части младшим сержантом Парнеевым», содержит много разнообразно-невнятного.
Ну, чтобы ясно было – засеяно дело всякими настораживающими сведениями о неслужебной деятельности Парнеева. От этих сведений неизвестно, куда было бы деться. Кабы Парнеев где-то живым попался – проверять замучаешься. А теперь, судя по телефонному диалогу, он уже не живой.
Проверять-то всё равно надо будет, только принятие решений облегчится – ведь с покойника, известное дело, много не спросишь, а все кому не лень на него всю грязь и сольют. Не иначе.
Еще помнится, что когда Гармонин дело читал, то плевался и матерился. И вот на что жаловался…
С одной стороны, командиры Парнеева характеризуют как ленивого и наглого сержанта. Мол, звание ему присвоили в школе младших авиационных специалистов незаслуженно. Звание своё он не оправдывает. Личный состав и аэродромную технику ему доверять как бы нельзя.
Но те же командиры дают показания, что жалоб на Парнеева от молодых солдат не было. Не настучали командирские стукачи, что Парнеев чморит салаг, напивается пьяным или ходит в самоволки.
А рядовые сослуживцы – «деды», «черпаки», «щеглы» и «духи» на допросах поведали, что и характер и кулаки Парнеев имел твёрдые. На всех сроках службы неуставные поползновения на свою персону жёстко пресекал. Говоря просто, неразумных дедов лупил, а с разумными дружил. И дружба держалась на том, что у Парнеева всегда водились деньги! Причём больше, чем ему присылала мама или выдавало за службу государство.
На контрольный же вопрос, который дознаватель всем задавал, чтобы не упустить версию об убийстве и возможном сокрытии трупа Парнеева, все допрошенные отвечали, что им ничего не известно о наличии у Парнеева неприязненных отношений с кем бы то ни было – как в гарнизоне, так и за его пределами.
Отсюда и основной вопрос, на который за всю зиму не найден ответ. С чего бы Парнееву вдруг самовольно оставлять часть? Указаний на его убийство тоже не имелось.
Проверять всё это в первый раз Гармонин выехал в дивизию в середине января. А когда возвратился, то вся контора слышала, как шеф Палыча отодрал за то, что тот не разобрался, кто же в дивизии носит часы Парнеева, как о том сообщила в жалобе гражданка Аббасова.
Однако что-то я на воспоминания отвлёкся, а о чём тем временем уважаемый коммунист-руководитель по телефону гутарит? Вот же нахватался от казачка-то, от Глушакова…
А шеф, похоже, Гармонина по телефону допрашивает. Жаль, не слышно, что Толстый отвечает.
– Говоришь, ещё вчера после тёплого дождичка?
– …
– Боец, значит, гайку снимать пошёл и труп в том сугробе нашёл, что под забором автопарка?
– …
– Внутри или снаружи?
– …
– Внутри? Эт-т-то хорошо!
– …
– Череп, значит, проломлен? А чем?
– …
– Ещё не зна-а-аешь? И ножом дважды в спину. Не знаешь каким?
– …
– А-а-а! Не вскрывали ещё? Ну, вот это на самом деле хорошо!
– …
– Ну, пришлю я тебе…
– …
– Кого, спрашиваешь? Да всех пришлю! И сам приеду, будь готов!
– …
– Как готов? Ну, запасайся вазелином и намыливайся. А на вскрытии ты должен стоять возле эксперта! Записывать всё, что он произнесёт – и в протокол, и не для протокола! Меня не встречать! К самолёту прислать какого-нибудь дознавателя, чтобы всех, кто со мной прилетит, в столовую и гостиницу проводил. Всё! До встречи!
Что-то сурово шеф разговор с Толстым закончил. И трубкой телефонной чуть аппарат военный не развалил. Интересно, какие теперь ценные указания последуют?..
Ну вот и они, долгожданные!
– Всё слышал? – шеф на меня, стоящего у двери глаза поднял. – Нашёл Толстый этого урода! «Глухарь» на контору повесил! Иди теперь, обрадуй жену, – в отпуск ты пойдёшь, когда убийство раскроешь да дело в суд направишь!
«Молчи, Стёпа! – сам себе мысленно бормочу. – Молодец, что не спрашиваешь: а почему я?»
Вот и шеф твои мысли подслушал.
– Ну что ты там мычишь, Ивахов? Я же отмыл тебя! Даже при нашей вшивой нагрузке помог с тебя взыскание снять, которое ты с прежнего места службы привёз! Оправдывай теперь доверие!
Шефу за доброе отношение спасибо, конечно, особенно за направленное «авансом» прокурору округа ходатайство о снятии ранее наложенного взыскания. Но раскрывать убийство, когда труп перезимовал в сугробе, занятие-то не козырное! Какие там следы – что на трупе, что на месте его обнаружения, где труп, судя по вопросам шефа, до весны кем-то скрытый пролежал?.. Ни места преступления, ни орудия убийства, ни исполнителя. А подозреваемых, почитай, вся дивизия, жители гарнизона и его окрестностей, с которыми убиенный «неприязненных отношений не имел».
Однако пора шефу ответить. Глубокий вдох!
– Есть! Спасибо! Понял, Пётр Афанасьевич! Готов к труду и обороне!
– Ещё один пионер, ети его налево! Толстый, тот просто «всегда готов». А ты? К какому труду? К какой обороне? Иди уже домой, Степан! Собирайся! Водку, что в пакете звенит, с собой возьми! Там-то Гармонин, небось, всё в гарнизоне выжрал, пока труп искал.
Что остаётся? Изображаю исполнительного придурка. «Кругом!» – сам себе командую вполголоса. Не ударить бы при повороте пакетом с бутылками о косяк…
Выхожу из кабинета. А в коридоре никуда не спешу, дальше слушаю. И слышу, как шеф настойчиво по рычагам телефона стучит – связи с командармом требует. А одновременно заму бубнит, сомнениями делится.
– Вот же сукины дети! Что наш Гармонин,что эти наши поднадзорные военачальники. Разве не мог Толстый ко мне домой вчера дозвониться? А эта голубень военно-воздушная – командиры хорышевские! Разве из воинских уставов не знают, что прокурор армии уведомляется обо всех ЧП не-за-мед-ли-тель-но! Ведь командарму наверняка ещё вчера доложили, что труп найден. И командарм молчит! А ведь это он по закону должен мне о преступлениях первым докладывать, а не от меня информации такой дожидаться!
– Да уж, Афанасьич! – подаёт голос зам. – Не хватает ещё, чтобы прокурор Черноямского гарнизона по привычке о трупе на своей земле раньше нас через свой Дальневосточный округ Главному военному прокурору доложил. Ему-то местные менты наверняка на всякий случай капнули.
При этом в канцелярии дверь открыта и тётки сидят молча – тоже слушают, чем прокурор так взволнован.
А Никиты на службе ещё нет – окошко над дверью кабинета не светится. Сбрехну, что ключи от кабинета дома забыл и жду Никиту, ежели кто в коридор выглянет.
Ой, пока тут сам себе обстановку объясняю, кажется, телефонистки шефу командарма дали.
– Здравия желаю, товарищ командующий! Это вас Агафонов – прокурор ваш беспокоит.
– …
– Чем обязаны, спрашиваете? Да вот думаю, не пора ли нам в Хорышево слетать.
– …
– Как зачем? Сон дурной видел. Видимо, мяса переел вчера, когда разговлялся.
– …
– Это, говорите, к Полоскалову? А он что, и за антирелигиозную пропаганду в армии отвечает? Так он не потянет! Меня бабка ещё в сорок четвертом фронтовом году крестила и до самой школы еженедельно в церкву водила. Так что ЧВС и КПСС отдыхают.
– …
– Так можно уже сон-то рассказывать?
– …
– Валяю! Приснилось мне, что хорышевский комдив со своим командиром базы Мокровым вас подставляют!
– …
– Как? Как обычно подставляют – скрывают совершенное в дивизии в прошлом году тяжкое преступление против личности.
– …
– А я и не темню! Неужели вам вчера из Хорышево не доложили, что в автопарке аэродромной роты нашёлся труп младшего сержанта Парнеева?
– …
– Да-да, того самого, что ещё девятнадцатого ноября пропал. Я же вам про сокрытие этого факта в декабре представление вносил. А вы по доброте своей только в январе за это Мокрова наказали, чтобы ЕДВ4 не лишать.
– …
– Позвольте, товарищ командующий, усомниться: что у вас, что-то с памятью сталось? Лучше скажите, во сколько вылетаем.
– …
– Есть! Спасибо! Понял! В четырнадцать с нулями буду под крылом и заодно проверю, проводится ли в нашей воздушной армии борьба с суевериями.
– …
– Спрашиваете, как проверю? Да плюну или помочусь перед винтами5, а потом посмотрю, сядет командир лайнера за штурвал или больным скажется.
– Иди… Агафонов, со своими шуточками! – прорывается из телефона вопль командарма и слышится треск брошенной трубки.
– Позвонил бы ты, Владислав Андреевич, на командно-диспетчерский пункт да спросил, был ли в плане на сегодня самолёт на восток, – просит шеф зама. – А то каким-то неискренним мне командующий показался.
Шеф-то ишь, какой обучаемый – за мной следом институтскую придурочную фразу повторил. А что же заму про планы с КДП ответят?..
Вот – телефон вновь верещит. Шеф трубку взял, слушает. Про какую-то проверку кого-то спрашивает – мол, была ли в плане? Поблагодарил за информацию и трубку положил.
– Не звони никуда, Владислав Андреевич. Это хорышевский комдив извинялся, что про обнаруженный накануне труп ни прокурору, ни в штаб армии не сообщал. Он сам выезжал с ведома командующего на охоту в северные районы, командир базы в его отсутствие докладывать «через голову» не посмел, а у начштаба дивизии полковника Собакина в стрессовой обстановке сильно заболела голова и он якобы доложить просто забыл. Проверка дивизии на ближайшие дни не планировалась, и самолёта с командармом на борту комдив не ждал. А теперь ждёт, переминаясь с ноги на ногу.
Да уж! Подфартило с отпуском!
Лучше было бы в ближайшие недели всё же в отпуске оказаться, чтобы не оказаться виноватым в том, что убийство не раскрыто.
Впрочем, главным виноватым на будущее я уже назначен. Сказал же шеф, что отпуск не светит, пока дело в суд не направлю. А пока оно не раскрыто, и командарма и прокурора за труп руководство будет каждого по своей линии драть нещадно. Командарма – если убийца окажется его подчиненным, а прокурора – если мы с уважаемыми коллегами убийцу не установим. Тогда нас с шефом долго будут склонять и спрягать на всех совещаниях, сборах, подведениях итогов, во всех обзорах следственной практики. Могут и наказать.
Шефу этого допускать нельзя. Ему пора становиться полковником. Да и я из-за этого снятого уже взыскания почти год старлеем перехаживаю. Верно шеф сказал, что оправдывать доверие надо…
И чего в коридоре стоять? Пойду уже, соберусь в командировку.
Глава 2. Вылет «на труп»
Вот и стоянка смешанного авиаполка. Шеф уже тут, встречает наш автобус и командует:
– Владислав Андреевич! Яков Федотыч! Степан! Никита! Пристраивайтесь с левого фланга к тем, кто у самолёта построился.
А сам озирается, не прибыл ли командующий.
Шагах в десяти от стремянки-трапа Ан-26 толпятся офицеры отделов и служб штаба воздушной армии. Подкатывает на «Волге» командарм. Шарит глазами в толпе, останавливается на красной фуражке Агафонова и украдкой оглядывается на бетонку перед винтами. Ох, не бздите, товарищ генерал, сухая она, не исполнил шеф своих угроз, да и не собирался.
Командир корабля предлагает построиться – что-то произносит, только не уставную команду «Становись!» Не похожи на строй две шеренги, что напротив трапа образовались. Не пехота однозначно. Как-то вяло командир корабля о готовности к полёту командующему докладывает. Просит разрешения на проведение предполётного инструктажа. А командующий добро не даёт. Любопытно: чего ему не хватает?
– Повремени, командир! Что-то много их тут! Нам пять часов лететь. Тебе же до Закраинки топлива не хватит! Или ты эту ораву в Байкал по пути сбросишь? Начальники отделов и служб! Доложите, чьих тут сколько?
– От медслужбы трое!
– Двое от продслужбы!
– От службы войск трое!
– Мой зам один летит! – это начфиз, конъюнктурщик хренов, орёт.
За службы вооружений, ГСМ и АТС по одному отозвались.
Отмалчивается начальник контрразведки армии – от него авиаторы хрен докладов дождутся.
Молчат человек пятнадцать политработников: у их рулевого загар-то посвежее, чем у командарма.
Шеф тоже молчит, хотя нас с ним пятеро. Может быть, не возьмёт он меня с собой, на телефонах в конторе оставит? Но шеф молчит.
А командующий опять заговорил:
– Ну, за двенадцать человек доложили, а остальные? Вас тут человек сорок! Не влезет на борт столько, да и деньги командировочные экономить нужно! Начмед!
– Я!
– Летишь один!
– Начпрод!
– Я!
– Летишь один!
– Начфиз!
– Я!
– Не летит твой заместитель, а из «службы войск» летит один!
– Есть!
– Денисов! ГСМ!
– Здесь!
– Не летишь!
– Есть!
– Вооруженцы и АТС – вызовем, если прокурор потребует!
– Прокуратура? Хм-м-м! Прокурор, неужели все нужны? Впрочем, вам виднее!
– Полоскалов! Сократи своих политрабочих до трёх человек! Командир корабля! Проводите инструктаж!
– Есть, товарищ командующий!
Командир корабля-то… прямо как стюардесса на борту пассажирского лайнера выступает! А чего шефу неймётся?
– Товарищ командующий, разрешите обратиться!
– Да, товарищ подполковник, слушаю вас!
– Как-то неловко получается, товарищ командующий!
– Что неловко?
– Начпрода берём, значит, закусить будет чем. А гэсээмщика вы оставляете. Что закусывать будем, непонятно!
– Хрен с вами! Денисов! На борт!
Забавная планировка в этом самолётике. Передняя треть фюзеляжа за кабиной экипажа – салон командующего. Стол и возле него попарно кресла, между кабиной экипажа и салоном – кабинка сортира. С командармом остались Полоскалов, шеф и контрразведчик. Борттехник им картонную коробку с выпивкой и закуской занёс. А простым смертным лететь в грузовом отсеке на откидных пластиковых сиденьях.
Глянь-ка, Денисов нам места занял! Хороший приятель у шефа. Чего он там говорит?
– Места, ребята, в хвосте у грузовой аппарели на самолётах этого типа – лучшие. Здесь только вначале свежо, а когда надышат – самолёт-то герметичный, не Ан-12, то как раз здесь будет чем дышать, да и вибрация поменьше, чем в районе центроплана возле движков. Вот за ширмой ведёрко – это на Ан-26 сортир для пассажиров «гаража». Кто первый сходит, тот после посадки его и выносит! Поэтому в полёте ведром никто, как правило, не пользуется.
Мы разъяснение молчаливо учитываем, чтобы в полёте не опозориться.
Однако взлетели.
Кругом знакомые все лица – эти лица Никите намедни объяснения давали. Жаль, работы с августа было немного, а то бы лучше познакомились. Ну да ничего, мы и без особой нагрузки с коллегами притёрлись – везёт, вроде бы как с сослуживцами.
Вот шефа взять, к примеру.
Пётр Афанасьевич Агафонов – прокурор воздушной армии, давно перспективный подполковник юстиции, не скрывает, что лично под него и ещё двух однокашников по военно-юридическому факультету военно-политической академии старший товарищ из руководства Главной военной прокуратуры организовал формирование трёх «полковничьих» контор.
В Арканск шеф прибыл из Таврии, но вспоминать любит Новую Землю, где делать было почти нечего и хватало времени «стрелить» полярного гуся да белого медведя, если забредёт.
Взгляд у шефа добродушный, лукавый, рукопожатие огромной, разбитой боксерской ладони мягкое, сухое и тёплое. В основном он всегда на хозяйстве при телефонах.
Чтобы выпороть за упущения подчиненного, напрягается неимоверно, сначала над цыганистыми глазами брови в кучку собирает, губы дудочкой совсем по-ребячьи вытягивает, прокашливается, шумно сглатывает слюну – истребляет дурашливые интонации, связки настраивает на суровый лад, а глаза свои, неистребимо шельмоватые, при этом отводит в сторону. И наконец почти шёпотом выдавливает: «Вы… почему?! Нет! Ты! Ты чего это в деле намудрил?! Я тебе челюсть в одиннадцати местах одним ударом сломаю, если то, что на закладках отмечено, к утру!.. Нет! До обеда! Да нет, йоп-твою…! Через пятнадцать минут не устранишь!» и так далее.
Опять же, от взыскания меня отмыл – зачтётся ему доброта такая.
И с заместителем шефу и остальным в конторе вроде бы тоже повезло: бывший «важняк», и зовут этого подполковника юстиции Владислав Андреевич Уточкин (забавная такая фамилия при его гвардейской стати). Он не скрывает, что в нашу контору перевёлся, чтобы ближе к дембелю обустроиться в своем родном Арканске.
Он курит азартно, работает легко – не стесняется сделать быстро и качественно сам то, что не доходит до других, школит незлобиво и по делу. Но язва он всё же порядочная: «И этому вас в Военном Краснознаменном институте Министерства обороны СССР учили? Вот нам в Арканском государственном университете даже на юрфаке курс русского языка прочли, чтобы мы таких ошибок, как вы тут (тычет пальцем в дело), не допускали».
Говорят, что дома ждут его красавица жена и три дочери, а на борту рядом с ним сидит Чалдонов Яков Федотович – помощник прокурора армии, майор юстиции. Чалдонов тоже из местных, но по службе не растёт давно, а в звании перехаживает ещё дольше из-за природной арканской несговорчивости, характерной для метисов русско-тунгусского происхождения.
Следующий по рангу в конторе я сам – старший следователь и старший лейтенант юстиции Ивахов Степан Саввич.
А ещё имеются два следователя. Тот, что постарше, – старший лейтенант юстиции Гармонин Сергей Палкович… пардон, Павлович, который попал к нам из прокуратуры местного гарнизона. Где явно не заметили, что его безмерная лень компенсируется глубоким академизмом юридических знаний, приобретённых в одном легендарном вузе.
На вопрос шефа, как такого бездельника из университета не изгнали, Палыч весьма аргументированно ответил – сказал, что с юридического факультета Казанского университета никого не выгоняют, так как вскоре после отчисления одного студента-юриста в стране случилась большая резня, табак и водку стали распределять по карточкам и талонам.
Всей стране известно, что с юридического факультета Казанского университета в конце XIX века исключили будущего вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ульянова (Ленина).
Интересно, чего он сегодня ещё шефу по телефону наотвечал, что шеф чуть на «вы» не перешёл.
Другой следователь – лейтенант юстиции Глушаков Никита Ильич – прибыл в контору днём раньше меня.
Его из военного института выпустил мой же начальник курса, но пятью годами позже. Это значит, что с воинским воспитанием у него всё в порядке, и это хорошо.
Нагрузки большой Никита пока не видел, но именно его трудам контора обязана тем, что офицеры штаба армии в курсе, где обитают офицеры прокурорские, и почти все теперь знают друг друга в лицо.
Вот оно как вышло.
С момента создания и до сегодняшнего полёта к трупу Парнеева, то есть почти девять месяцев, конторе по своему предназначению – в поднадзорных войсках – заняться было почти нечем: совместной директивой Генштаба Вооруженных Сил СССР и Главного военного прокурора о её создании всем прокурорам, которые ранее обслуживали войска воздушной армии, запрещалось передавать во вновь созданную прокуратуру незавершённые дела и проверки.
А шефу край как требовалось подтвердить обоснованность создания возглавляемого им правоохранительного органа. Вот он и обобщил информацию о состоянии преступности и воинской дисциплины в частях и соединениях армии, дивизии которой дислоцированы на территории шести военных округов – Приволжского (Энгельс), Уральского (Кольцово), Среднеазиатского (Чаган), Сибирского (Емельяново), Забайкальского (Белая) и Дальневосточного (ещё примерно семь аэродромов-гарнизонов) – где полк, где дивизия, где склад или полигон и так далее.
Обобщенную информацию вместе с Уточкиным и Чалдоновым он перепроверил, объехав и облетев все перечисленные гарнизоны, и в первом же году существования нашей конторы учёл за воздушной армией преступлений в полтора раза больше, чем за любой год предшествующей пятилетки. Из этого последовал очевидный вывод, что поднадзорное командование и политорганы с армейским беззаконием сражаются недостаточно.
Политуправление ВВС от такого обильного негатива отвыкло и со своего московского верха спустило политуправлению армии вопрос: каким же образом коммунист Агафонов П.А. 1944 г.р., чл. КПСС с 1966 года, состоящий на учёте в парторганизации штаба армии, лично содействует укреплению воинского правопорядка?
Получив такое ценное указание, ЧВС армии, весьма пожилой генерал-майор, опасаясь перед неизбежным дембелем за свои седины, руки умыл, а вот его заместитель – загорелый и скороспелый подполковник Полоскалов (который нынче с шефом в салоне командующего следует), предвкушая грядущий служебный рост, никак не мог не ответить на вопрос, поставленный политуправлением ВВС. В итоге где-то в январе наблюдала вся контора некоторые драматические события.
Сидит шеф в кабинете, половину стола своему боевому заместителю уступил, сам покатым боксёрским плечом подпирает провисшую на одной петле дверку четырехстворчатого, встроенного в стену шкафа. Заходит вдруг к нему с вопросом от политуправления ВВС товарищ Полоскалов.
Шкаф в этой истории особое место занимает, так как на его антресоли шеф закидывает похеренные материалы. «Похерить» – это не ругательство, а исторический такой термин из старинного писарского, канцелярского обихода, означающий буквально – зачеркнуть текст двумя линиями крест-накрест, то есть старославянской буквой «херъ», и в следственной практике значащий «прекратить дело» или даже скрыть, то есть не зарегистрировать – не показать в отчёте материалы в установленном порядке и тому подобное.
Но закидывает шеф материалы лишь тогда, когда получает от командования информацию об урегулировании конфликта, которую заодно перепроверяет по своим каналам его приятель – начальник контрразведки воздушной армии.
Скажем, поступает материал про «контузию правого глазного яблока, причиненную рядовому Шахмурзаеву сержантом Безуглым на почве личных неприязненных взаимоотношений» или о недостаче в ТЭЧ – технико-эксплуатационной части – ремонтном подразделении какого-нибудь авиаполка спирта, возможно, хранящегося в сейфе у вышестоящего командира. И можно, конечно, материалам таким дать ход, то есть учесть в специальной книге «сигнал», провести по нему проверку и даже по материалам проверки уголовное дело возбудить и тоже учесть.
Но как только следователь в деле укажет, что кроме неустановленного «вора» есть ещё должностное лицо, которое надлежащим образом не организовало хранение и учёт недостающих литров спирта, то немедленно эти литры найдутся – трудно их потерять или растратить в дивизии, которая списывает эту техническую жидкость на полёты не одну тонну в месяц.
А в отношении рядового Шахмурзаева тоже неминуемо выяснится, что он та ещё скотина и задолбал добросовестного сержанта Безуглого самоходами к землякам на гарнизонную теплицу, которая вроде бы и не очень далеко – на другом конце аэродрома.
Станет также известно, что сержанту Безуглому, перед тем как он «контузил» правое глазное яблоко Шахмурзаева, «травматический разрыв барабанной перепонки» причинил вовсе не «из ревности местный житель во время пребывания Безуглого в увольнении», а за «систематическое отсутствие в подразделении этого самого Шахмурзаева» лично командир отличной роты охраны (или связи, или автороты) капитан Иванов (или Петров).
Да и какая разница, какой роты командир и как его фамилия, если он этой ротой командует уже девять, а может быть, одиннадцать или пятнадцать лет, квартиры за это время под Смоленском (Брянском, Краснодаром, Вологдой), откуда двадцать лет назад он поступал в авиационно-техническое, или инженерное, или командное военное училище, никто ему для семьи из пяти человек не предлагает. И дослуживать и доживать свой век на пенсии этот «пятнадцатилетний капитан» обречён в далеком Хорышево – «Херышево», где у него уже и квартира, и огород с парником из добытых где-то на службе металлического уголка, болтов, оргстекла, и гараж, и лодка на ближайшем водоеме, и балок-заимка для охоты в соседнем таёжном районе.
И сделаешь такого ротного козлом отпущения, посадишь на скамью подсудимых, и когда ещё командир базы найдёт, вырастит, воспитает нового такого командира, способного не только разогнать матом и (или) черенком лопаты толпу подчинённых узбеков, дерущуюся с толпой армян из соседней роты, но и ещё на очень-очень-очень многое, если не на всё.
…Так вот, про шкаф и прочее.
Полоскалов с шефом поздоровался, присел на единственный в кабинете стул, временно свободный от задницы улетевшего в командировку Чалдонова, и заговорил.
– Товарищ подполковник! Политуправление изучило ваши обобщённые представления о состоянии воинского правопорядка в частях и соединениях нашего объединения. О мерах, которые командованием и политорганами принимаются, вам даны ответы.
Шеф, не сказав ни слова, отворил, как обычно, пальцами припухшие веки и недоуменно так навёл на Полоскалова свои плутоватые очи.
– Разве не получили ещё? Доставят. Не сегодня, так завтра!
Не выдержав прокурорского прищура, видимо, забыв, что расстояние от штаба армии до штаба её тыла всего несколько кварталов, Полоскалов продолжал:
– А я пока вот по какому поводу. У меня, как председателя партийной комиссии объединения, возник вопрос. Представление это ваше правильно, но вот вы лично, товарищ Агафонов, как коммунист-руководитель, и ваши подчинённые, среди которых больше половины коммунисты, какие лично вы меры принимаете для укрепления воинской дисциплины?.. Вот мы на партийной комиссии вашу информацию обсудили и решили, что надо бы вас лично заслушать на следующем заседании. Не пора ли вам лично отчитаться перед партийными органами, каков ваш личный вклад в укрепление правопорядка в войсках объединения?
Шеф знал о дикорастущем по партийно-политической линии штурмане Полоскалове, его манерах и маневрах. Начало этому знанию не Чалдонов положил в приведённом выше докладе, а командиры частей, в которых шеф успел побывать.
Они рассказывали, как после своевременного возбуждения в отношении разного рода разгильдяев уголовных дел, их со всей пролетарской ненавистью употребила возглавляемая Полоскаловым парткомиссия, поставив вопрос, который прозвучал наконец и в кабинете шефа.
А ещё в сумрачном коридоре первого этажа штаба армии давит на глаз прибитый по указанию Полоскалова напротив входа стенд. На нём, как будто от горизонта, разделяющего стенд на небесно-голубую верхнюю и серую, разлинованную под бетонное покрытие аэродрома нижнюю части, с гермошлемом в руке, приветственно помахивая свободной рукой офицерам, входящим в штаб, выступает пенопластовый авиатор. Над его головой флюоресцентной гуашью сияет лозунг: «Трезвость – норма жизни лётчика!» Ниже под стеклом по мере выявления обновляются фотографии авиаторов, уличённых в пьянстве, а также решения партсобраний и приказы командования об их наказании.
Предложенный Полоскалову стул располагался между приставным столом и стенным шкафом. Услышав вопрос, заданный ему лично, Агафонов принял на своём стуле вертикальное положение, проявляя больше самоуважение, нежели учтивость.
Шкаф, лишённый опоры на плечо шефа, вздрогнул. Над головой Полоскалова, протяжно скрипнув, отворилась дверка антресоли. Взглянув на дверку, он любезно осведомился:
– Прикрыть её, что ли?
– Будьте так добры! – ответил шеф.
Отодвигаясь от стола, Полоскалов сначала зацепил шкаф спинкой стула, а затем плечом, потом встал и дверку энергично прихлопнул.
При этом на антресолях предательски отворилась другая дверка. Из-за неё, небрежно набросанные на полку кривой стопочкой, стали сползать на нежданного гостя пыльные папки с угробленными материалами. Они лениво падали одна за другой на голову, грудь, плечи гостя, просто на стол или на пол.
– Погоны не оторвало? – поинтересовался шеф, когда лавина макулатуры с антресолей сошла.
– А что это? Что это такое?! – вопросил партийный руководитель, увидев на папочках надписи: «Уголовное дело», «Дознание», «Материалы проверки по факту…»
– Это, товарищ подполковник, мой личный, лично мною не вложенный вклад в укрепление воинского правопорядка! Если я его лично вложу, как мне это законом предписано, так у вас лично партбилет отнимут, а погоны от стыда сами отвалятся!
Сквозь свежий загар, нажитый в знаменитом авиационном санатории Чемитоквадже, на лице Полоскалова проступила краска. Он нагнулся к лежащим на полу папкам, но шеф его упредил.
– Не поднимайте! Прикажу тут прибрать, пыль смахнуть, полы сполоснуть…
Возвращаться к поставленному вопросу сообразительный Полоскалов не стал. Слегка запинаясь и путаясь в словах, он выразил надежду на дальнейшее плодотворное сотрудничество в деле укрепления воинского правопорядка и удалился.
Разговор этот поневоле слушала вся контора, в том числе канцелярия, где работали люди не чужие и подчиненным Полоскалова – жёны двух офицеров штаба армии.
Чтобы желания возвращаться к вопросу о партийной ответственности работников прокуратуры у Полоскалова или его руководителей впредь не возникало, шеф после этого визита сделал два нехитрых дела.
Во-первых, написал прокурору округа и Главному военному прокурору донесение о том, что в связи с вопросами о личном вкладе в укрепление законности и правопорядка в поднадзорных войсках, поставленными перед ним от имени политорганов Военно-воздушных сил руководителем политоргана поднадзорного объединения, этому руководителю даны разъяснения о формах и методах реализации законных полномочий прокурора объединения.
Во-вторых, выдал Никите некоторые поручения, которые тот с молодёжным энтузиазмом исполнил.
Никита истребовал в арканском военторге данные о выделенных штабу армии годовых лимитах легковых автомобилей и мотоциклов.
В Арканской городской госавтоинспекции с Никитой по его запросу поделились сведениями о перерегистрации приобретенных офицерами штаба армии за счёт этих лимитов машин и мотоциклов на новых собственников.
В городском управлении «Сберегательных касс» Никите представили выписки о движении средств по счетам новых автовладельцев (ну не было в то время для органов следствия банковской и прочих тайн при официальном письменном обращении!).
У самих новых автовладельцев Никита получил объяснения, подтверждающие, что свои кровные, бережно накопленные деньги они потратили на покупку автомобилей у выявленных Никитой офицеров штаба армии.
Сопоставив суммы, уплаченные новыми автовладельцами, с теми, за которые машины приобретались в военторге, Никита от офицеров, перепродавших свои автомобили, получил покаянные объяснения о том, что они существенно завысили цены на автомобили.
Покаянные потому, что дополнительные средства, полученные продавцами при завышении цены автомобилей, являются неосновательным обогащением в результате пока что уголовно наказуемой спекуляции.
С учётом «добровольного» внесения «обогащения» в доход государства, Никита в возбуждении уголовных дел в отношении «спекулянтов» отказал, но это по сей день не мешает шефу в любой момент решение подчиненного отменить.
Лимиты на приобретение дефицитных «Волг», «Жигулей», «Москвичей» и «Запорожцев» штабу армии продолжают выделять – вот и есть о чём помолчать в самолёте некоторым штабным офицерам в присутствии оказавшихся с ними на борту работников прокуратуры.
Попутчики, однако, занимаются тем, что припасли на дорожку. Кто преферансом, кто чтением, а кто, как Никита, прослушиванием через наушники популярной музыки посредством модной портативной стереосистемы.
У меня в портфеле тоже чтиво припасено. Приобрел его вместе с женой. Где она его взяла – не признаётся. Обращаюсь к нему редко – подобное не поощряется даже в обстановке перестройки и гласности. Время читать возникает, как правило, лишь в командировках, когда остаёшься один в купе вагона или номере гостиницы. На корешке и обложке всего одно слово: «Библия».
За три года с длительными перерывами одолел едва ли третью часть текстов томика, отпечатанного в 1923 году в Лейпциге на тончайшей бумаге меленьким шрифтом. Дополз до тридцать первого псалма: «Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты». Однако вытащишь такую книжицу из портфеля, а попутчики не покроют – Полоскалову капнут. А он станет шефу упреки высказывать в недостаточности атеистического воспитания подчиненных. Остаётся только воспоминания вспоминать, да о будущем думать, да пытаться понять – почему думать про хрень служебную обычно легче, чем о родных и любимых.
Каково им там?.. Квартира служебная, стены единственной обитаемой комнаты промёрзли и сыростью воняют, хорошо, что прежний житель утеплителем и фанерой их обшил. Холодильник вроде бы не пустой, и до зарплаты всего неделя, но кто её девчонкам принесёт, если вся контора на выезде? Авось шеф раньше вернётся и догадается деньги подчиненных получить и в семьи передать – надо будет подсказать ему на прощанье.
А на улицах арканских тем временем весенний ветер мечется, дочку на прогулку толком вывести некуда – во дворах пыль столбом да грязь прошлогодняя.
Жена, узнав, что вместо отпуска случилась командировка в местность, которая ещё на два часовых пояса восточнее, сосредоточилась, притихла, спрятала глаза. Они едва-едва с дочкой догнали папу на новом месте службы месяц назад, так на тебе – нашёлся долгожданный покойник. Не шибко давно семейная жизнь в колею вошла и, уезжая, не утешал жену, ничем не обнадёживал: не на войну же улетаю, знает, за кем замужем. Да и чем её утешить – пообещать раскрыть убийство? Дочке тоже разве объяснишь, чем мама расстроена… Прильнула кроха Юля-младшая к Юле-старшей, и замолчали обе.
Оставалось только сложить в бездонный портфель с командировочным барахлом фотоаппарат, рулетку, водку и бутерброды (спасибо благоверной, нарубила наспех), расцеловать насупленного ребёнка, обнять растерянную жену, присесть на дорожку, получить контрольный поцелуй в маковку и, не оглядываясь, выйти к автобусу.
Вот и спрашивается: какого хрена на жену дулся, когда с прежнего места службы в Арканск убывал? – Она впервые мужа аж за пять часовых поясов провожала, а тебе, вишь ты, тревога её какой-то неискренней показалась – это что же ей, волосы рвать на себе надо было? Оно понятно, пока сам рос, родители, в связи с переводами отца к очередному месту службы, не расставались. Но есть же и другие резоны – всякую женщину, занятую младенцем, неустроенность и неопределенность военного быта раздражает, настораживает и расстраивает. Чего же страшного в том, что оценка этих раздражителей у тебя с женой не совпадает? Ну, сменил я, следуя за отцом, четыре гарнизона и семь квартир, но её семья тоже кочевала за военным папой, правда, квартир поменяла, слава богу, всего три, и все – в пределах одной уютной Риги. Так это же не повод на жену дуться, сам же сколько сил положил, чтобы из прошлогодних хворей-болячек своих девочек – и большую и маленькую – вытащить.
Так какого же хрена теперь сетовать на недостаточность их житейской закалки – окрепли и догнали уже в Сибири, среди зимы прискакали, хотя могли и дальше жить в тепле и комфорте у бабушек, мужа и отца дожидаясь. Вот и нечего мудрить – сказать жене спасибо надо за хладнокровное здравомыслие. Но всё равно есть в этом некая недоговорённость, невысказанность каких-то слов, которые, наверное, могли быть сказаны, но сказаны не были.
Поэтому есть и ощущение, что женой не совсем понят, а всякие непонятки требуют объяснения, оправдания. А где оправдание, там, вероятно, и вина – чья, порой не ясно, а в чём – и вовсе не ясно. И раз она есть, то необходимо понимание, а там и прощение. Но что прощать-то?
И чего это вопросы в голове так роятся, путаются? Собственные сомнения и домыслы где-то глубоко таятся, а вот доводы разума, которыми старшая Юлька руководствуется, на поверхности лежат, они простые и понятные. И не надо поэтому мнимую недолюбленность в себе лелеять, не надо терзаться тем, что полгода разлуки жена перенесла со спокойствием, неотличимым от равнодушия. Знает же она, за кого выходила замуж, и сам знал, кого в жёны взял.
Но сдержанность её всё же почему-то расстраивает, и дочь вся в маму – такая же партизанка (хотя чего ожидать от ребенка неполных трёх лет?). А каким недоуменным взглядом провожала – что за недоразумение этот папа, который всю её жизнь постоянно где-то пропадает. Какая ерунда эта неудовлетворённость отношениями с женой, когда ребёнок такой беспомощной улыбкой провожает…
Где там наш блокнотик с карандашиком? Запишем, что думается по этому поводу под боум-боум-боум авиационных движков.
Мне безответное дитя
глазами тихо улыбнулось,
и боль давнишняя вернулась,
за не пережитое мстя.
«Мстя» – вот же дурацкое слово. «И мстя моя будет ужасна», – вспомнить бы, кто это ляпнул. Но другого слова пока нет.
И недосказанная речь
застряла в горле горьким комом.
Тянул очей девчачьих омут,
и душу продолжало жечь
предчувствие своей вины
во всём, чего никто не делал.
Дитя на мир глядело смело,
не зная… тьмы.
Потом допишу, чего ребенок не знал. Задница вовсе от вибрации замлела – кажется, снижаемся. Самый тревожный этап перелёта. Летишь убийство раскрывать, а сам не знаешь, долетишь ли. До земли долетишь точно.
Забавная штука жизнь. Пока из Хрекова в Арканск к новому месту службы следовал, пока знакомился с сослуживцами, ожидал приезда семьи, батрачил – заменял в других конторах коллег в период их отпусков или помогал в связи с высокой загруженностью, пока расследовал разную оформительскую мелочёвку, осваивал транспортные авиасредства и дислокацию поднадзорных войск, жили эти войска своей жизнью – сложной, напряженной, а по большому счёту рутинной, и дожил в этих войсках свою жизнь Гриня Парнеев. Дожил, не задумавшись ни разу, сколь коротка она бывает, а его сослуживцы свои жизни продолжили. И не только они. Стоп!
Под невесёлые размышления и комичные порой воспоминания полёт пролетел… Да-да – именно пролетел, не прошёл, не миновал, ага! Пролетел незаметно.
Двигатели сменили тон.
Пока встречами голову не заморочили, лучше вспомнить – что там ещё Гармонин рассказывал после своей первой командировки про этого Парнеева со слов командиров, которые встречались с его мамой, что вычитывал из показаний допрошенных по делу сослуживцев?
Никита сморщился, вытаскивает радиогарнитуру своей стереосистемы из заложенных при снижении ушей.
– А давай, Никитушка, побеседуем, пока снижаемся, – предлагаю молодому, встретившись взглядами.
– Уши заложило. Не услышу, что скажешь.
– А ты не слушай, ты мне расскажи, что помнишь из рассказов Палыча про убиенного Парнеева? Я услышу, а твоим ушам полегче будет, пока рот открыт.
– Ну, мне запомнилось, как рассказывал он, что родила Парнеева мама от иногороднего Аббасова. Его фамилию в своем паспорте сохранила – обозначила, что побывала замужем. В нашем южном краю это для матерей-одиночек лучше, чем без такой записи. Однако сынульку Гришечку оформила на свою девичью фамилию, оставив его на воспитание собственному отцу – донскому казаку, в честь которого сына и нарекла. Сама же мамаша в своем Атомграде стала на вазовском автосервисе кладовщицей, что ли, и незадолго до Гришкиного совершеннолетия стала жить с начальником местной госавтоинспекции.
Когда Гришка кулинарный техникум закончил, то мамкин хахаль его кондитером устроил на круизный теплоход. По Дону до фига таких ползает и через Волго-Дон аж до Москвы и Перми ходят. Вот на борту такого судна ментовский пасынок и достиг призывного возраста. Это даже не Палыч, а дознаватель, который первичные материалы дела в контору привёз, рассказывал со слов кого-то из его земляков донских. Так те земляки говорили, что Гриша на корабле был представителем маминого друга по вопросам разной спекуляции – вплоть до переброски левых машин. А при этом втихаря возил еще наркоту маковую или конопляную, которой у нас в южных провинциях до фигища, и перед призывом его где-то в «порту пяти морей» опера едва не приняли, но он оторвался. Когда об этом мент атомградский прознал, то решил быстро пасынка в армию отправить. Ещё говорил дознавала, что в ШМАСе Гриша больше спортом увлекался, но слегка освоил и профессию водителя аэродромной снегоуборочной машины – шнекороторного снегоочистителя.
– Ну да, – договариваю за Никиту, – если бы воинскую специальность Парнеев освоил не «слегка», то стал бы он рядовым механиком-водителем. А так при распределении из учебки ШМАСовские командиры, видимо, допризывные организационные таланты в нём узрели. Заметили, что ему способнее не работать руками, а командовать голосом. Должны же они были отчитаться о привитии необходимых в армии командирских навыков некоторым своим выпускникам. Вот и присвоили ему воинское звание «младший сержант», чтобы после учебного подразделения могли его в авиационно-технической части назначить командиром отделения водителей – непосредственным начальником тех пацанов, что освоили машину лучше, чем он, но умели не командовать голосом, а работать руками.
– А в Хорышевской дивизии, – продолжает, дослушав мои рассуждения, Никита, – новые начальники быстро просекли Гришины наклонности. Они, от греха подальше, освободили его и от личного состава, и от техники, а личный состав и технику оградили от Гриши, то есть командовать людьми и техникой ему не доверили. Грубых нарушений воинской дисциплины Парнеев не совершал, а о своих наклонностях поводов догадываться до поры до времени не давал. Поэтому в рядовые его не разжаловали.
– Понятно! Сержанты с равного по званию ничего потребовать не могли, а офицеры по службе от него ничего и не ждали, лишь бы сам не залетал да их тем самым не подставлял, – рассуждаю вслух. – Грех большего требовать от сержанта, у которого нет подчиненных и закрепленной техники, разве что регулярно назначать в разные суточные наряды. Сам такое в нашем институте проходил, когда попросил меня от должности командира отделения освободить, – рассказываю Никите. – Наш с тобой начальник курса просьбу мою удовлетворил и лычек меня не лишил, но в наряды стал я ходить чаще бывших подчиненных, правда, в относительно тихие и спокойные – по этажу дежурным в учебном корпусе или разводящим в караул.
– В Хорышевской авиационно-технической базе для Парнеева таких нарядов нашлось в аэродромно-эксплуатационной роте тоже целых два – по роте и по автопарку. Там в дни, когда проходят полёты, в наряд по автопарку дополнительно выделяется личный состав для оцепления аэродрома – на две подъездные бетонки пацанов ставят с палочками и фонариками, чтобы не допустить появление на стоянках, рулёжных дорожках и взлётке какого-нибудь заезжего автотранспорта. Вот тут-то Гриня и развернулся. То ли дед-казак в нем прорезался, то ли хитромудрый Аббасов, а скорее всего оба, но Гриша скоро определился, в какой наряд ходить лучше.
– Помнится, что-то про бизнес говорилось, которым Парнеев занимался…
К нашему с Никитой разговору подключается сидящий рядом Денисов.
– Про авиационный солдатский бизнес вам, ребята, надо представлять вот что. В Хорышево авиационная дивизия укомплектована примерно полуторным комплектом лётного и инженерно-технического состава. Этот личный состав обеспечен меховым обмундированием и питается в двух лётных столовых, технической и солдатской, десятки официанток, поварих, судомоек и уборщиц в каждой. Дивизия также потребляет за день лётной работы по нескольку бочек спирта, сотни тонн иного горючего, прорву разных других материальных ценностей. Громадное ресурсное обеспечение.
– Спасибо, Юрий Карлович! Можно теперь догадаться, какой наряд покойник предпочитал и почему. Явно дежурным по парку ему было веселее и интереснее. Понадобилось по делам шкурным метнуться – отправляемся проверять оцепление, на законных основаниях болтаемся между гарнизонными дорогами, «контролируем», как бойцы несут службу, а по пути решаем вопросы с полезными людьми.
Оп-п-па! Вот и коснулись колёса бетонки, а бетонка дала в ответ по пяткам всем пассажирам.
С прибытием тебя, Степан Саввич, на всегда родную землю!
Глава 3. Новоселье
Покидаем воздушное судно, пардон, корабль – в военной авиации даже транспортные самолёты – «корабли». Стоянка освещена прожекторами, оглядываюсь. Что за плюгавый старлей к шефу с докладом подкатил?.. Нос помятый – боксёрский, наверное, глаза бродят где-то по сторонам, пока докладывает. И что он там плетёт? Ага! Доносятся обрывки фраз. Оказывается, старший лейтенант юстиции Гармонин немедленно после доклада по телефону в Арканск убыл в город Черноямск, в военную судебно-медицинскую лабораторию – на вскрытие трупа Парнеева.
А вот и шеф решил своим подчинённым докладчика представить. Оказывается, это военный дознаватель первого авиаполка старший лейтенант Садиков Виталий Витальевич, и он нас отведёт на ночлег. Сам шеф убывает с командармом, которого встречает командир дивизии.
Ну что же, проследуем за нашим гидом. Тут, в Хорышево, почти девять часов вечера и ещё по-зимнему темно. Фонари гарнизонные нервно перемигиваются в такт с тарахтящим где-то неподалеку с перебоями резервным дизелем.
Поднимаемся в «нумера». Третий – верхний этаж гарнизонной гостиницы. Знойное жилище Садиков нам у командира базы выхлопотал. На две комнаты – кабина совмещенного санузла. Занавески на окнах засаленные, как кухонные полотенца у хреновой домохозяйки. Мебель – буковые стулья, прикроватные казарменные тумбочки и койки с панцирными сетками. Вода из крана разноцветная. Холодная – ржаво-рыжая, а та, что теплее, – молочно-свинцового оттенка.
Бросаю портфель, фуражку и пальто на койку, присаживаюсь на буковый стул. Стул не вибрирует. Благодать!
Уточкин мундштук беломорины заломил, задымил. Чалдонов тоже за сигаретой полез. Никита тоскливым взглядом водит по стенам, мухами засиженными. Садиков всё что-то блеет. Кажется, за упоительный комфорт нашего стойбища извиняется. Вот молодец – ещё и Гармонина мимоходом заложил:
– Палыч ваш в основном-то у меня проживает. Со временем командование обещало всем подыскать что-нибудь получше, а пока вот – чем богаты.
– Не война, перезимуем! – успокаивает его зампрокурора.
Попыхивая папироской, он начинает вечернее выступление. Слушаю его и задумываюсь: ох, зачем же вы, Владислав Андреевич, произнося свой текст, на меня всё поглядываете? Как будто мне больше других нужно то, что вы излагаете. Впрочем, доверие руководства надо ценить. Внимательно слушаю, что нам руководитель сообщает.
– Следственная практика подсказывает, что «глухари» такого рода, как этот, в один-два дня не раскрываются. Настраивайтесь на работу долгую, нудную, кропотливую. От командования помощи не ждите – ему не нужно, чтобы мы убийство раскрыли. Здесь территория открытая, местные жители по аэродрому шарахаются куда и когда захотят. Пока не вычислим убийцу, военные будут все на аборигенов валить. Кстати! Если наберётся достаточно данных, исключающих причастность военных к убийству, то спихнуть дело на территорию – святая наша обязанность, чтобы избавиться от «глухаря», ежели он таковым останется.
Чалдонов с сигаретой за спину зама зашел и в окно уставился. Как бы обозначает, что не он младшим коллегам излагает еретическую идею спихнуть дело территориалам.
– И даже по этому варианту, – продолжает Уточкин, – пахать надо не меньше месяца. Допросить всех, кто в дивизии служит, и тех, кто уволился после убийства. За это время прокуратура округа и ГВП6 со всех штаны снимут. Сию минуту определить конкретный круг лиц и кого-то расколоть на убийство мы не сможем. Одногодки Парнеева уволены, а остальные если полгода молчали, то и сейчас будут молчать. Поэтому уже завтра нужно начинать готовить вразумительные донесения вышестоящим прокурорам с описанием того, как мы тут все возможные версии выдвинули, как мы их «с применением последних достижений криминалистической науки и технических средств – фотоаппарата, рулетки, пишущей машинки, а также современных методик расследования убийств и передовой тактики производства конкретных следственных действий грамотно отрабатываем, организовав эффективное взаимодействие с органами военной контрразведки, районными отделами МВД и КГБ».
– Что-то, может быть, подскажут судмедэксперты, – предполагает Уточкин. – Облегчит это раскрытие или нет – неизвестно. Шеф, вероятнее всего, сделает так, чтобы командарм и его свита нам не мешали. Между остальными обязанности распределим пока так. Я у комдива выбиваю транспорт, дознавателей от каждой части, кабинеты и пишущие машинки для нашей работы. Яков Федотыч идёт по штабам и службам собирать весь компромат, какой попадётся. Начинает с самого простого – со служебных карточек личного состава аэродромной роты и выясняет, кого за что наказывали, у кого с кем конфликты могли быть. То же самое в политотделе дивизии сделает с донесениями о состоянии воинской дисциплины за последние полтора года. Шефа попрошу, чтобы помог организовать ознакомление с документами, которые пишут подчиненные его ко́реша – начальника армейской контрразведки.
– По всем фактам, что мало-мальски тянут на криминал, надо возбуждать уголовные дела! Это на случай, если убийство не раскроем. Вы в аппаратах окружных не служили, поэтому объясняю. Наказывают в нашей системе на самом деле не за то, что преступление не раскрыто, а за то, что процент нераскрытых преступлений в округе становится выше, чем в среднем по всей системе военных прокуратур, если сравнивать один округ с другими.
Неужели окончил выступление? Нет, ни хрена! Причмокивает – беломорину оживляет угасающую, и продолжает.
– Степан Саввич! С утра вместе со мной, а может быть, с участием Гармонина и судмедэксперта, с применением фотосъёмки и составлением схем самых разных, осматриваешь повторно место происшествия. Допрашиваешь понятых и других участников того осмотра, который вчера проводился милицией с участием Гармонина. Ты, Никита, как учили, наверное, в институте, пишешь для дознавателей подробнейший список вопросов, которые они будут задавать свидетелям. Мы тебе эти вопросы будем подсказывать, вплоть до самых идиотских, типа: «Не марсиане ли Парнеева тюкнули?»
Учтите, драть нас всех, и больнее всего шефа, будут в первую очередь за неполноту мер, принятых к раскрытию. Поэтому охватить допросами надо всех, кто в окрестностях гарнизона за время службы Парнеева появлялся. Поручения о допросе уволенных в запас направим к местам их жительства, сначала однотипные. А когда информации накопим, то направим новые, но уже с детализирующими вопросами, а то и с приложением повесток о явке к нам.
Планирование всего этого, Степан, за тобой. Планы пиши и рисуй всех видов, какие знаешь и какие только придут в голову. Таблицы, схемы, диаграммы, графики с указанием событий, персоналий, связей – квадратиками, кружочками, стрелочками, с привязкой к местности и сопоставлением событий по времени. Проверяющий из округа приедет через месяц и при отсутствии такого планирования тут же доложит, что мы организовать работу не умеем. А через три месяца о том же скажет зональный в ГВП, куда дело, если преступление не раскроем, тоже обязательно затребуют для изучения. Из округа в ГВП дело направят уже с приказом о наказании нас властью прокурора округа или с проектом приказа о наказании и нас, и нашего окружного зонального властью Главного. Тогда, соответственно, по итогам года…
Дверь в прихожей хлопнула. Кто идёт – шеф?.. Гармонин?..
Гармонин таки! Вот он – голову в комнату просунул.
– Ты весь заходи, Палыч, не стесняйся.
– Здравия желаю, Владислав Андреевич! Привет, мужики! Ну, вы почти устроились. Как долетели?
– Не звезди попусту! Нормально долетели! Что вскрытие показало? Садись, рассказывай!
Эк зам на него рявкнул-то!
– Присяду, Владислав Андреевич! Да и вы садитесь. Федотыч! Мужики! Кто стоит, присядьте, чтоб не упасть. Ну, все присели?
Интригует Гармонин – дождался, пока все уселись, даже зама, заглядывая в глаза, подтащил под руку к стулу, усадил. Затем (небось, всю дорогу из морга репетировал, как будет докладывать) выпаливает на одном дыхании:
– У Парнеева два сквозных пулевых отверстия в грудной клетке, выходные отверстия на куртке при осмотре трупа на месте обнаружения приняли за ножевые порезы, его добивали, когда он упал, тремя-четырьмя ударами по затылку чем-то металлическим с краями овальными, как затыльник приклада, но с более острой кромкой, от которой образовались открытые оскольчатые переломы костей свода черепа в теменно-затылочной доле справа, а в проекции переломов на лбу слева ссадины со следами грязи типа мазута. Парнеев за зиму так промёрз, что долго вскрываться не хотел, часа четыре назад стало возможно с трупом работать. За час-полтора до смерти он ел виноград или какую-то булку с изюмом.
Даже не болтливый по жизни Никита выдыхает: «Вот так подарочек!» А Гармонин добавляет: оказывается, в роте, где Парнеев служил, оружия уже лет пять как нет. Оно сдано на склад за ненадобностью, так как эта рота аэродром летом метет, а зимой чистит ото льда и снега.
Зам тоже как-то инструкторский запал убавил, сквозь Гармонина глядя бубнит, что пока место убийства не отыщем, да элементы выстрела не найдём, да все стволы в дивизии не проверим, то версию никакую конкретную и не выдвинешь, и не проверишь. Не говоря уже о том, что обо всех передвижениях следователей по гарнизону в поисках места убийства как командование, так, наверное, и убийца знать будут.
Гармонин начинает лязгать портфельными замками. Вытаскивает бумажку какую-то и говорит, что у него список подозреваемых есть.
Тетрадный листок. Мятый. Еще влажный, со слегка расплывшимся текстом. Текст – перечисленные в столбик имена, клички, фамилии двадцати семи человек. Перед фамилиями даты, а после фамилий, через чёрточку надписи: « – шп.1-10 р.» или «–сп.0,5-20 р.».
– Эта шпаргалка, – Гармонин поясняет, – в бумажнике убитого лежала рядом с комсомольским билетом, деньгами и правами водительскими, которые пока подсыхают у экспертов.
Авиацию, когда в Киевском округе работал, доводилось обслуживать разнообразную, а потому сокращения «шп.» и «сп.» мне понятны. Объясняю заму и остальным:
– Это список должников, Владислав Андреевич! Кому, когда и сколько спирта или «шпаги»7 Парнеев толкнул и сколько за них ему должны. Не зря шеф Денисова взял! Первую ревизию назначим по линии службы горючего!
– Ну да, Стёпа… Денисов тебе хоть завтра принесёт акт или справку об отсутствии в этой дивизии недостачи спирта и прочих ядовитых жидкостей. И хрен ты это проверишь!
– Когда Денисову людей покажем, которым Парнеев это горючее в количестве десяти-пятнадцати литров в неделю поставлял, а до того с чьим-то участием хранил да ещё разливал по поллитровкам, то есть приводил в товарный вид, чтобы продавать, то никакие акты от уважаемого Юрия Карловича нам нужны не будут. И смотрите, Владислав Андреевич, даты всего лишь сентябрь-октябрь охватывают. В эти месяцы праздников никаких нет. Никита, глянь в календарике, эти даты на выходные выпадают, когда бойцов в увольнение отпускают?
– Это дни рождения. Что ещё солдат может среди недели праздновать? – подключился к обсуждению списка Чалдонов. – И если перемножить, то получается, что за два месяца ему эти двадцать семь бойцов задолжали что-то около четырёхсот рублей. За год при таких оборотах около двух с половиной тысяч набегает! Это половина стоимости самых дешёвых «Жигулей» или хороший мотоцикл с коляской. В этих краях и за меньшие деньги убивают.
– Много денег рядом с запиской нашлось? – спрашивает Гармонина зам.
– Примерно половина моей зарплаты.
– Точнее!
– Сто сорок рублей купюрами от рублёвых до четвертных.
– Ты, Федотыч, конечно, убедительно выручку за алкогольную продукцию рассчитал, но явно не из корысти нашего клиента убили, – размышляет вслух Владислав Андреевич.
Тут из-за спин уважаемых коллег, нависших над списком, раздается жалостливый голос Садикова:
– Товарищи, а вы ужинать-то думаете? Или в прокуратуре это не принято? В дальней авиации своевременный приём пищи обязателен, ибо, как заявляют представители лётного состава, лучше иметь, пардон, большую попу, чем маленькую язву. Техническая столовая работает круглосуточно. Давайте провожу вас? Прокурор-то ваш с командующим отужинал, а потом их на одной из гостевых квартир разместили.
Что он мелет, этот Садиков? Кто тут на ночь глядя ещё по столовым шакалить будет, когда есть у нас в портфеле пяток бутербродов арканских да четыре пузыря водки, не выпитых в честь отложенного отпуска?.. Достаю их из портфеля. Выставляю на ближайшую тумбочку, только водку не всю, а для начала две бутылки.
– Ну и ладненько, Виталий, – говорит Уточкин. – Раз шефа нашего увезли, ты принеси-ка нам из столового чего-то в дополнение к Стёпиной водке и бутербродам. На том сегодня и закончим.
Виталик убегает исполнять указание, а Гармонин эдак с упреком произносит:
– При Садикове о водочке не надо! Он не заложит, просто пить ему вредно. Он не обижается даже, когда ему не наливают, но если выпьет и подведёт, то переживает очень. Раньше спортом занимался и чемпионом Арканской области по боксу среди юношей в лёгком весе был. И сейчас в своем весе за полк, дивизию и армию бьётся, когда надо. Кружок боксерский для гарнизонных детей в Доме офицеров ведёт. Только пить не может. Из-за этого с женой недавно развёлся. Как запьёт, так не видать от него работы никакой недели полторы-две. А так человек бесценный. Протоколы пишет содержательные. И главное, он тут всю службу – после военного училища. лет семь уже – и всю дивизию знает. Кто где служит, с кем живёт и пьёт, что охраняет и что имеет.
Минут через двадцать возвращается Виталик с коробочкой. Вилки, ложки, стаканы, истекающая соком миска винегрета, накрытая другой миской, тарелка с отбивными, тоже накрытая другой тарелкой, хлеба буханка, по пачке сахара и чая. Захлопотал, расставил, нарезал хлеб. Спросил, у кого видели кипятильник, и побежал заваривать чай.
– Что и следовало ожидать – шеф представительствует, а мы тут разгребать и огребать готовимся, – говорит Уточкин. – Степан! Откупоривай свои пузыри. Гармонин! Руки-то помыл после трупа?
– Ага!
– Тогда разливай первую сразу на пять стаканов поровну! Оба тоста сегодня мои. Никому не встревать! Первый: «Да не постигнет нас печальная участь младшего сержанта Парнеева. За наше здоровье!»
Едва успели закусить, звучит второй тост: «За наш счастливый случай, коллеги! Он нам нынче ох как необходим!»
В добытой Виталиком трёхлитровой банке закипает вода для чая. Стенки банки покрываются первым, ещё прозрачным рыжим налётом.
– Садиков, что это за химические опыты? – спрашивает зам.
– Вода в гарнизоне из артезианской скважины, но кругом болота, и железа в воде раз в тридцать больше нормы. Железоуловители на водокачке не справляются. Для приготовления пищи воду машинами возят, а моются этой.
Гармонин многозначительно вздыхает: мол, теперь видите, куда меня шеф загнал? Присутствующие безмолвствуют. Вид воды расстраивает явно больше, чем нераскрытое убийство.
Водка в кровь всасывается, но разговор не клеится. Глаза кое у кого слипаются. Присутствие зама – начальника и явного авторитета – тоже сковывает. Байки о делах давно минувших дней что-то не звучат. Зам никаких распоряжений не получал и тоже не в своей тарелке. Вновь заговорил. Сомнениями делится.
– Агафонов с распределением обязанностей и задачами, что я вам на завтра нарезал, согласится. О себе у меня мысль одна: хорошо, что успел до прибытия в нашу контору получить подполковника. Ещё радует, что явных негодяев и бездельников среди нас нет. У каждого есть стимул поработать на собственную профессиональную репутацию. Все вы знаете, что нормальный прокурор уже на КПП любой части три уголовных дела возбудит. Вот Федотыч, как самый опытный среди вас, пусть возбуждает. Степан, со своей склонностью к детализации, всяческой систематизации и структурированию, будет обеспечивать полноту и всесторонность расследования убийства. Задача Гармонина – гонять дознавателей, организовывать явку на допросы, доставку, мотаться по гарнизону и окрестностям. А Никита должен под присмотром старших товарищей уже не разовые задачки решать, как зимой с этими машинами перепроданными, а освоить организацию большого расследования да руку набить на особо мелких делах, которых Яков Федотыч, может быть, навозбуждает. Моё дело – всех вас из виду не упускать и шефу об успехах докладывать вовремя. А уж шеф для общей пользы и так сделает всё, что ему по должности положено…
Агафонов и в самом деле, едва оказавшись на борту в салоне номандующего, приступил к работе по обеспечению раскрытия убийства, а вернее – по устранению препятствий к его раскрытию.
Сначала он подколол командующего: извинился, что не успел помочиться перед винтами самолёта. Пока тот сглатывал слюну и втягивал ноздрями воздух, не зная – смеяться или возмутиться, шеф извинился ещё раз, но уже за свою глупую шутку по поводу авиационных суеверий. Тут же он переключился на Полоскалова, который прислушивался, но так и не понял причины извинений Агафонова.
– Павел Викторович! Вы, наверное, не знаете, а ведь все мои подчиненные регулярно смотрят телевизионную программу «Время», читают газету «Правда», а некоторые даже журналы «Коммунист Вооруженных Сил» и «Военная мысль».
– Что вы хотите этим сказать? – вопросом на вопрос ответил будущий ЧВС. – Это же обязанность каждого члена партии.
– Хочу сказать, что мои подчиненные свои обязанности знают! Руководящую и направляющую линию партии поддерживают! За помощь они партийному активу и прочей армейской общественности всегда признательны! Что же до партийного руководства в тех формах и теми методами, которые вам лично наиболее близки и понятны, то с этим, пожалуйста, обращайтесь только ко мне! И разъясните это по прибытии в дивизию своим подчиненным. Договорились?
Полоскалов тоже стал раздувать ноздри, но ответить на такое неприкрытое и по меркам политработников недопустимое хамство ему было нечем.
Снимая повисшую неловкость, начальник армейской контрразведки переглянулся с уже отдышавшимся командующим, кивнувшим в сторону «коробочки», и со словами «а что нам на дорожку тыл послал?» стал выкладывать на стол её содержимое.
Контрразведчик-то лучше других знал, что надувать щеки перед прокурорскими бесполезно. Слишком разные полномочия и методы работы. Поэтому своих подчиненных главный армейский чекист по прибытии сориентировал на всяческое содействие прокуратуре армии в раскрытии убийства. А пуще того нацелил на съём всякого компромата, что как придонный ил в отстоявшейся луже будет взрываться мутными облаками от каждого шага прокурорских офицеров по хлябям гарнизона. Не скоро осядет эта муть в море безобразий, что творятся при попустительстве командования и политорганов. Вот и фильтруй, что затрагивает-таки государственную безопасность, а что не очень.
Приземлившись, шеф следовал за командующим по штабам, казармам, паркам, стоянкам самолётов дивизии. И даже в бане, где завершилась их экспедиция, ненавязчиво обращал его внимание на отсутствие тех элементов армейского уклада, который на суконном административном языке называется воинским правопорядком.
В наших «нумерах» тем временем коробочка с остатками ужина убрана. Разбредаемся по койкам.
Опять подо мной панцирная сетка. Самую беззаботную часть жизни на такой проспал – строй, распорядок, сапоги, казарма, лекции и семинары до обеда, библиотека и спорт после. На супружеском ложе не свернуться калачиком, не угреться собственными выдохами так, как под тощим армейским одеялом, не погрузиться без помех в собственные мысли.
А они опять с невнятных обстоятельств убийства Парнеева сбиваются на куда как более тревожные обстоятельства: я оставил жену и ребенка в чужом для них городе. Обе Юли в это время тоже засыпают. Обнять бы жену, но гораздо больше хочется потискать перед сном своего замечательного ребёнка, послушать дочкин лепет, посмотреть, как под сказку «про звезду Алмазку» на нежные пальчики накручиваются русые прядки, указывая, что вопросы маленького Лепаля (он же Кумпасик, он же Пимпусик, он же – несть числа ласковым прозвищам ребёнка двух с половиной лет) скоро иссякнут и чадо вырубится, утомленное дневными детскими хлопотами по воспитанию плюшевого зайчика Кузи или тряпичного рыжего клоуна Серёжи. А жену, вполне отзывчивую на объятия и прикосновения, хочется не просто обнять, а стиснуть до хруста, вдавить в себя всю, вдохнуть её головокружительно. Только куда там! Шеф что давеча сказал? – «В отпуск ты пойдешь, когда убийство раскроешь да дело в суд направишь!»
Но перед сном об этом думать нельзя. Прибегаю к испытанному снотворному – переключаю мозг на лёгкую эротику – мальчишеские грезы и воспоминания о юношеских похождениях. Сначала пересчитываю, перечисляю про себя поименно барышень, в которых безмолвно и безответно влюблялся в детском саду, в школе – Лена, Марина, Лера, Саша, Лариса. Негусто.
Потом вспоминаю девушек, с которыми дружил, встречался, танцевал и тискался в полумраке школьных и курсантских «огоньков», танцплощадок и дискотек, с кем целовался на автобусных остановках или в подъездах, провожая домой из кино или театра, из бассейна во время учёбы в институте – Таня, Света…
Пропускаю, не смея называть (как у некоторых народов не называют имя Бога) большую, светлую, незабвенную первую любовь – пропускаю саднящие воспоминания о ней быстро-быстро, чтобы не казалось неправильным существование без неё, и продолжаю перечень скучноватых успехов: Люда, Марина, Лена, ещё одна Таня, Ира, Нина… Череда имен и лиц смазывается, как под поцелуями помада на губах давней подруги, имени которой не вспомнить. Но не потому не вспомнить, что память подводит, а просто долгожданный сон освобождает наконец от изысканных подсчётов.
Глава 4. Доброе утро
А поутру под дверью санузла собираются пять служителей юстиции.
– Доброе утро, Владислав Андреевич! Всем-всем доброе утро! – так когда-то в Артеке научили здороваться.
– Доброе утро, Степан Саввич! – отвечает Уточкин, приветствует остальных и продолжает: – Спорить насчёт очереди в гальюн, надеюсь, не будем. Первыми пользуются удобствами те, кто моложе. У них это быстрее получается. А пока Никита управляется, быстренько рассказываем, кому что снилось! Мне пока ничего.
– Да ладно, Владислав Андреич, не заливайте. Мы все слышали, как вы во сне кряхтели и губами причмокивали, – опровергает его Чалдонов. – Курили, наверное, да?
– Ты, Федотыч, тоже во сне не молчал, – огрызается зам.
– Храпел, что ли?
– Не-е-т! Какого-то товарища полковника раз за разом на три буквы посылал.
– Будто вы не знаете, что я только с одним полковником могу так разговаривать, да и тот – прокурор округа…
– А я Наташку из столовой второго полка во сне убалтывал под утро, а жена в сон встряла и всё обломала. Не дала продолжить. Но это только во сне! – хвастается, не дожидаясь расспросов, Гармонин.
– А в натуре, тебе Садиков уже свои холостяцкие ключи пообещал, если Наташку уболтаешь, правда? – подает голос Никита, выходя из умывальника. – Вот мне поскорее проснуться хотелось, а то такой облом приснился.
– Не наш «глухарь», надеюсь?
– Приснилось, что прибыл из отпуска в родной военный институт и, как обычно, прохожу медосмотр.
– И у тебя свежий триппер находят! Угадал? – подкалывает Никиту Гармонин, сменяя его в туалете.
– Кто о чём, а вшивый о бане, – огрызается Глушаков.
– Степан! Твоя очередь сон рассказывать, – переключает внимание подчиненных с триппера на сновидения Уточкин.
– Я в эту ночь свой сон не запомнил. Тётки пока не снятся. Рано ещё им во сне являться. Могу служебными снами поделиться. Их у меня уже аж три в личной коллекции.
– О работе, что ли?
– Нет, первый об учёбе. Вот два следующих – о работе.
– Давай по порядку! Только уложись, пока Гармонин на толчке.
– Излагаю. Сдал зимой на втором курсе зачёты по строевой подготовке и уголовному праву. Строевую курсовой офицер Вася Котов зачёл всем автоматом и отведённую на принятие зачёта пару развлекал нас армейскими байками и нестроевыми приёмами с парадным клинком. В ножны его бросал как положено, а также за спиной и через голову. И всё это – не глядя на срез ножен, что очень познавательно для будущих военных юристов! А педагог по уголовке быстро согласился, что курсант М, который бросил через бедро гражданина N, не виноват в его смерти, так как нет прямой причинно-следственной связи между падением N на попу и убившим его через два дня разрывом аневризмы мозгового сосуда. После зачётов убираю снег с территории возле института и вижу, как через дорогу от КПП хулиганы на трамвайной остановке парня со старшего курса, который уже на тротуаре сидит, метелят ногами, а я к ним ближе всех при этом. Бросаю лом, перебегаю улицу и ближнему злодею с подхода заряжаю прямой правой в голову. Он вверх пятками улетает в сугроб, закатывает очи и с выдохом кровью булькает. Я в ужасе! Наверное, убил! Руки мелко так трясутся. И всё это, следуя со службы к очередному трамваю, видит курсовой.
– Ну ты брехать горазд, Стёпа! В полёт хулигана отправил? Так только в голливудских фильмах бьют, – подает голос с толчка Гармонин.
– Как в голове запечатлелось, так и рассказываю. Вспоминай, Палыч, что в судебной психологии говорится об особенностях запоминания и запамятования событий в условиях угрозы жизни и здоровью. И вообще, какай там скорее!
– Не тяни, Стёпа, где сон? – подгоняет Уточкин.
– Рассказываю. Во сне той ночью, после сдачи зачётов и драки, где-то под утро Вася Котов подъехал ко мне на сером в яблоках скакуне, отсалютовал парадным клинком и объявил мне трое суток ареста «за избиение гражданского лица, повлекшее его смерть». А я с перепугу полказармы разбудил воплем: «Не надо под арест, в отпуск хочу!»
– Сон полезный, – заключает Уточкин, – проверку версий убийства Парнеева по неосторожности и при превышении пределов необходимой обороны в план включить не забудь!
– Ну да! Он, наверное, на часового напал, а тот в пределах необходимой обороны продырявил его очередью из автомата. А потом превысил пределы и раскроил смертельно раненному череп в трех местах, чтобы тот не мешал его в сугробе прятать. Верно я понял, Владислав Андреевич? – выходя из сортира, комментирует Гармонин.
– Не умничай, Толстый! Мало ли какие еще абсурдные или чудные обстоятельства выяснятся, – пресекает пререкания Уточкин.
Умытые и побритые, минуем перекрёсток гарнизонных дорог и всей конторой останавливаемся, не доходя шагов двадцать до поворота к столовой, так как со стороны штаба дивизии тоже появляется группа военных. Они, в отличие от местных жителей, одеты не в лётное и техническое, а в повседневное обмундирование. По двойным широким голубым кантам на брюках угадывается командарм, а по фуражке с красным околышем – прокурор армии.
Шеф что-то говорит командарму, отделяется от его свиты, которая останавливается у входа в столовую, и направляется к нам.
– Утро доброе, мужики! Выспались? Владислав Андреевич! Условия у вас нормальные? С программой на сегодня определились? – не дожидаясь ответных приветствий, спрашивает шеф.
– Определились! Тут у Гармонина есть что сказать по поводу трупа.
– Так-так! Толс… тьфу, Гармонин! Доложи, пока эти, – кивает на стоявших с командующим авиаторов, – не подслушивают. Так от чего он помер-то?
– От несовместимых с жизнью двух сквозных огнестрельных ранений грудной клетки и открытых ступенчатых, оскольчатых переломов костей теменно-затылочной области черепа справа.
– Тс-с! – Шеф подносит палец ко рту и вновь кивает в сторону свиты командарма. – Не дай бог раньше времени эти услышат. Никому ни слова о характере ранений. Даже командующему! И как можно дольше!
– Так ведь им для захоронения трупа справку о смерти со дня на день выдадут. Вот все и узнают!
– Вот и позаботься, Гармонин, чтобы эксперты эту справку как можно дольше не выдавали. Ну, хотя бы дня три, а то и пять. А остальным, если вас спрашивать будут, объясняйте, что не закончили исследование, оттаивает труп, что это не кусок говядины, а промерзший за зиму мужчина в пять пудов.
– С экспертами врач здешней базы дружит. Он в заочной ординатуре военно-медицинской академии на судмедэксперта учится. Ему эксперты всё скажут, – продолжает перечить Гармонин.
– Вот! Этому учёному ты всё в первую очередь и объясни! Расписку о неразглашении данных предварительного следствия у него отбери. Если хочет дальше учиться, то должен молчать, как покойный Парнеев. А пока… Слышали? Всех касается! На вопросы командиров, знакомых баб, местных жителей и прочей общественности о причинах смерти Парнеева отвечать, что они и сами всё видели, когда труп нашли. Что зарезали голубчика да голову аж до крови разбили. А подробности эксперты позже точнее скажут. Всё! Завтракать идём.
За столом командира дивизии, куда мы во главе с шефом приглашены, завтрак проходит неторопливо.
Кто знает, что такое завтрак в лётной столовой? Авиаторы, конечно, знают. Но что такое завтрак командира, принимающего вышестоящее командование, знают даже не все авиаторы.
Мне такие командирские столы видеть доводилось. И сидеть за ними тоже. Поэтому, не шибко засматриваясь на сыры, колбасы, окорока и буженину, яйца, фаршированные рыбой и рыбу, фаршированную чем-то ещё, солёные грибки, черемшу, папоротник и прочее, от чего отвыкли в карточно-дефицитном Арканске коллеги, пододвигаю к себе скромную тихоокеанскую селёдочку с лучком под постным маслицем. Среди серебристо-розовых кусочков переливаются красно-белым перламутром и чем-то жёлто-стеклянным её же, селедочкины, молоки и икра.
Из предложенных пяти или шести вторых блюд прошу принести двойную порцию жареной рыбы без гарнира. Мозги перед напряжённой работой настойчиво требуют фосфора. От третьего блюда отказываюсь. Не хочется расстраиваться – вдруг, как в курсантские времена, подадут чай с запахом сухофруктов, имеющих обыкновение застревать в носиках военных чайников после подачи в них компота на вчерашний обед. Душу греют лежащие в портфеле кипятильник, граненый стакан и пачка натурального молотого кофе.
Завтрак приятен, но почему-то всё же завершается. Первыми, пожелав остающимся приятного аппетита и по-свойски нежно поблагодарив официанток, из-за стола отпрашиваются офицеры штаба дивизии. Комдив остается с командующим и сопровождающими его членами комиссии. Следом, соблюдая тот же ритуал, поднимаются офицеры штаба армии, прибывшие с командармом. Их тоже милостиво отпускают.
По кивку Уточкина мы тоже начинаем заканчивать, дабы оставить шефа в интимном уединении с авиационным руководством. Но Агафонов, явно вопреки ожиданиям комдива и командарма, нас просит остаться. Что-то сложилось в его руководящей голове, пока он сидел, не прикасаясь к закускам, и на сладкий чай налегал – после вчерашнего, наверное.
Напряжённое молчание застревает где-то между прокурором и командармом. Чего-то ждут друг от друга. Не выдержав затянувшейся тишины, просит разрешения выйти из-за стола комдив. Командующий его не отпускает. Видимо, информацию о результатах вскрытия трупа ждёт командарм, а прокурор ждёт, когда же уйдёт свита командарма и комдива. Дождавшись, шеф нарушает своё давешнее указание.
Серьёзным до дурашливости тоном говорит:
– Товарищ командующий! Дайте слово коммуниста и офицера, что из всего, о чём узнаете, ничего не скажете ни жене, ни любовнице, ни собственным заместителям, а особенно политработникам, пока вон тот (указывает на меня) в очках старший лейтенант не разрешит. Он у нас уголовное дело примет к производству.
Командующий хмурится, потом видит, как увлеченно, не отрывая взгляда от тарелки, я разбираю двумя вилками жареного хека, и добродушно ухмыляется.
– Даю слово!
– Так вот, товарищ командующий, нам уже известно, что младший сержант Парнеев Григорий Григорьевич убит двумя выстрелами из автомата в грудь навылет.
Командующий осматривается выпученными глазами по сторонам и даёт волю эмоциям.
Кроме наших, шефа и комдива рядом никого. Только официантки гремят посудой в противоположном углу столовой.
Командующий не плюется и почти не матерится, хотя, как генерал-полковник авиации, всё это делать умеет. Он орёт громким шепотом:
– Да здесь! Здесь… за КПП в «Шанхае»! Не то что ствол, водородную бомбу найти можно! Здесь же вокруг бичи и зэки живут! А офицеры с прапорщиками от них немногим отличаются! Одна половина на бичёвских дочках жената, а у другой половины родители зэки! Официантки.., которые из местных, всё недоеденное офицерами уносят своим хахалям, что с приисков зимовать спускаются! А уж те люди лихие! Здесь в любом доме охотничьи стволы имеются, в том числе нарезные! Да тут…
Выдохнув раздражение, государственный человек берёт в нем верх, говорит уже не шёпотом, но ещё тише.
– Раз я обещал, то, конечно, никому ничего не скажу. Однако и вы уж расстарайтесь, ребята! Найдите убийцу! Вот и комдив вам скажет, что как труп обнаружили, так даже в городке, где семьи офицеров и прапорщиков живут, дворы и улицы обезлюдели. Страшно здесь на самом деле. Красноармеец Сухов говорил, что Восток – дело тонкое, а уж Дальний и подавно. Знаете, какой контингент здесь веками оседал? Люди насквозь отмороженные! Злые как собаки! Что зэки, откинувшиеся с дальневосточных зон, что старатели с якутских и магаданских территорий, что наши отставные военные. Никто ничего не боится. Им нигде уже хуже не будет.
Объяснять командующему, что бывают места хуже, чем Хорышево, не стали. Слово своё он сдержал. Осведомленность в том, что Парнеев застрелен, никто не проявлял, пока не дошло дело до проверки оружия.
Понимая, что прокуратура всё равно вывернет дивизию наизнанку, командующий напоследок говорит:
– Ладно, товарищи прокуроры! Не принимайте близко к сердцу мои эмоции. Я пойду, а вы, пока командир базы нормального места для работы вам не определит, здесь пошушукайтесь. Если нужно, не стесняйтесь, скажите официанткам, чтобы ещё чего-нибудь принесли. Те, кто здесь останется работать, могут за этим столом и дальше питаться. Командир дивизии об этом базе указание даст. Будьте здоровы!
Командующий и комдив покидают столовую.
Оставшись с нами, шеф продолжает свою речь.
– Теперь и я кое-какие вопросы задам. Гармонин, расскажи-ка, почему эксперты считают, что Парнеева из автомата убили.
– На трупе два пулевых канала, которые при визировании зондом от входов к выходам расходятся под очень небольшим углом в вертикальной плоскости, то есть стреляли короткой очередью. В ином случае раневые каналы были бы скрещивающимися, так как между одиночными выстрелами тело стоящего человека успевало бы изменять положение, одновременно разворачиваясь вокруг вертикальной оси и заваливаясь. Почему дистанция выстрела не меньше двух метров, объяснить не могу. Эксперты что-то про феномен Виноградова8 плели, а я по криминалистике троечником был. Ну и ещё калибр отобразился, когда одна из пуль проходила через грудину. Она отверстие оставила в костных тканях диаметром до восьми миллиметров. Такая дырка образуется пулей калибра семь и шестьдесят две сотых миллиметра, что соответствует калибру автомата Калашникова модернизированного. Автоматы других калибров в дивизии отсутствуют.
– А таких автоматов, которые присутствуют, товарищи следователи и прокуроры, – продолжает шеф, – только в подразделениях этой дивизии, как мне представляется, штук семьсот-восемьсот, да на складе вооружений… Чалдонов, сколько примерно заложено?
– Примерно ещё столько же.
– Мы количество оружия, подлежащего проверке, сузим по возможности, но проверку его наличия по номерам и количеству нужно уже начинать. Владислав Андреевич, вы обязанности в основном распределили?
– Так точно!
– Мы с командующим после обеда улетаем. Прощаться с вами не буду. Владислав Андреевич остаётся до победного конца и отлучится только для того, чтобы вам зарплату привезти. Яков Федотович будет в его отсутствие за остальными надзирать. Следственную группу возглавляет Степан Саввич! Ещё вот что скажу. Преступление раскрываемое! Всё всегда проще, чем кажется. Особое внимание обратите на связи убитого. Вопросы, просьбы есть?
– Да, есть вопрос, – отвечаю шефу. – А где находится то дело, что возбуждено в связи с оставлением Парнеевым части?
– А оно с февраля на изучении в прокуратуре округа, – отвечает за шефа Гармонин.
– Я дело из округа немедленно истребую, – говорит шеф. – Но расследовать, Степан, ты не его будешь, а новое дело в отношении неустановленного лица, совершившего убийство Парнеева, которое позавчера Гармонин возбудил. Или не возбудил ещё? А, Толстый?
Гармонин понимает, что проштрафился (постановление о возбуждении дела и донесение об этом прокурору округа ещё не написал), но не теряется.
– Возбудил, возбудил! К самолёту донесение для округа и ГВП представлю.
Вслед за ним добавляю:
– Пётр Афанасьевич, вы уж, пожалуйста, побыстрее то дело истребуйте. В нём ведь какая-никакая информация полезная может оказаться, знаете же – словечко лишнее просочится, интонация сомнительная… ага?
Помнится, как получив телеграмму с требованием представить дело на изучение, шеф громко дал Гармонину команду, которую, как и прочие его речи, слышала в Арканске вся контора: «Изъять из дела все материалы, касающиеся парнеевского армейского бизнеса». А предметами этого бизнеса числились спирт, гашиш, меховое обмундирование, автозапчасти и бог знает что ещё.
Всё это в ту пору установил дотошный Садиков. Ну не хотел шеф давать вышестоящей прокуратуре повода для упреков в том, что недостаточно проверяется версия убийства Парнеева с последующим сокрытием его трупа! Для такой проверки всегда есть основания, пока человек или его труп не обнаружены.
– Поедет Гармонин на побывку и привезёт всё, что нужно, – успокаивает Агафонов.
На том и прощаемся.
Глава 5. Место происшествия
Хозяйство Хорышевской тяжёлой бомбардировочной авиационной дивизии – жилые дома, штабы, казармы, командные пункты, стоянки самолётов, склады, столовые, автопарки, мастерские, котельные, лазарет, клуб, стрельбище, магазины военторга и райпотребкооперации, почта, примыкающий ко всему этому «шанхай» – расположены на болотистой равнине. Болотистой она становится к лету, когда подтаивает вечная мерзлота.
Штаб дивизионной авиационно-технической базы пребывает в бараке, построенном, как и большинство зданий гарнизона, пленными японцами в послевоенные годы. Напротив входной двери, за перегородкой из оргстекла, мутного от ежедневного протирания, располагается дежурный по части. Узкий коридор барака освещается несколькими тусклыми лампочками и упирается слева в дверь командирского кабинета, а справа – в дверь класса для занятий с личным составом штаба. В коридор выходят двери кабинетов служб и их начальников.
Входим во главе с Уточкиным в штаб базы. Дежурный из-за оргстекла в растерянности таращит глаза на толпу офицеров в фуражках с красными сухопутными околышами, но потом узнаёт Гармонина и в результате задницу от стула не отрывает. Проходим в кабинет командира.
Командир базы, подполковник Мокров, невысок ростом, бодр, подтянут и молодцеват, как будто служит не в авиации, а в пехоте. Резво поднимается навстречу и разражается длинной тирадой.
– Здравия желаю, товарищи офицеры! Ждал, что вы ещё вчера зайдёте, но потом дошло, что пока ваш шеф с командующим вместе меня топчут, не появитесь. Ягодицы мои до сих пор не сходятся. Драли меня, как кота помойного, за разную гарнизонную мерзость, которая у нас местами есть, конечно. Поэтому уж простите за негостеприимность. Знаю! Нынче всё разгребёте в дивизии. Пощады не жду. Об одном прошу! Постарайтесь, пожалуйста, к нашему распорядку дня примениться.
Его не перебивают, а он рад стараться и продолжает:
– С размещением, когда командующий улетит, придумаем что-то получше. А вот кабинет у меня в штабе всего один свободный. Остался от скоропостижно скончавшегося осенью на курорте начальника штаба. Да ещё учебный класс в другом конце коридора пустует. В нём я раз в неделю итоги подвожу. Если понравится, тоже занимайте.
– А чего вдруг начштаба помер-то? – интересуется Уточкин.
– Да от любви! Втрескался на пятом десятке старый подполковник в подчинённую. По сей день не знаю, куда её деть. В службе горючего бухгалтером трудится эта… товарищ прапорщик. Взял он её с собой в наш авиационный дом свиданий – санаторий Чемитоквадже, позагорать. Ну, прямо на ней он там и помер. Разбила она ему сердце в самом прямом смысле. Одна радость – он давно разведён. Хоть с семьёй его мороки нет… Новым начштаба назначен майор Жирков Юрий Иванович. Он пока сидит в своём прежнем кабинете в службе горючего. Специально он, что ли, свою подчиненную предшественнику подложил?.. Шучу, конечно.
Наконец Мокров кое-что говорит и по делу.
– Вам пишущие машинки понадобятся, бумага, дознаватели. Христом-богом молю, попросите у комдива! У меня с этим швах! Машинисток дать могу. Есть две-три скучающие тётки в службах разных, которые по клавишам могут стукать. И транспортом обеспечу. КамАЗ с кунгом для перевозки людей, надеюсь, подойдёт? Водителем на нём рядовой Горохов. Лучший водитель в базе. Собственно, Сергей Павлович им уже пользуется. С машиной заморочка лишь одна. С семи до девяти и с шестнадцати до девятнадцати она полковых из дома на службу и со службы домой перевозит. Остальное время ваше, а если совсем туго будет, то я или Жирков свои уазики дадим.
Тут, обращаясь к заму, встревает Гармонин:
– Владислав Андреевич! Насчёт машинок, бумаги и дознавателей, которые что-то соображают и на службе не очень заняты, я в полках всё уже решил. Вот список.
– Уговорили, – отвечает зам. – Показывайте кабинет.
– Дежурный! Открой кабинет начштаба! – орёт Мокров в решётку селектора.
Кабинет покойного начштаба взгляд не радует. Натуральный кладбищенский склеп. Сырой, тёмный, с зарешёченным окном, выходящим на запад. Дневной свет почти не попадает из-за громадных тополей и густого кустарника, подступивших к зданию штаба с тыльной стороны. За окном ещё не зазеленевший кустарник едва скрывает дощатую стену угольного сарая.
Мокров тычет пальцем в окно:
– Возле сарая наши удобства. Для мальчиков слева, для девочек справа. Внутри штаба воды нет. Денег на водопровод и канализацию который год не выделяют. Гоняем за водой посыльного в гостиницу, где вы остановились. Там вода с водокачки и потому чище. Или из колонки, что в «шанхае», воду берём. Там она из скважины и вкуснее.
В кабинете пара сдвинутых письменных столов, столько же стульев, графин, стаканы, телефон гарнизонной АТС, опрокинутая навзничь несгораемая шкатулка-сейф и продавленный, обитый дешевым дерматином, но весьма просторный и длинный раскладной диван без ножек. Вместо них – четвертинки силикатных кирпичей.
– Располагайтесь. С чего начнёте? – интересуется Мокров.
– Спасибо за хлопоты. Дайте команду собрать часа через три у вас в классе всех, кто присутствовал при осмотре места происшествия, когда труп нашли.
Мокров выходит и вновь орет: «Дежурный!»
Уточкин продолжает:
– Федотыч! Ступай свои осенние проверки завершать. Работу возобнови с проверки служебных карточек, как вчера сказано было. За обедом встретимся.
Чалдонов удаляется.
– Гармонин! С тебя и Никиты список вопросов, поручения командирам о выделении тех дознавателей, которые в твоём списке. Инструктаж им назначь на вечер или завтрашнее утро. Можешь идти за пишущими машинками и бумагой. Их сюда доставь. Нам оставь протокол позавчерашнего осмотра места происшествия!
– Так я же говорил, что его менты составляли. Начштаба дивизии Собакин меня не нашёл, их сначала вызвал, а я участие в осмотре принял, когда меня отыскали.
– Ладно, не оправдывайся, иди с глаз долой! – говорит Уточник Палычу, не выясняя, где тот шлялся накануне. Ясно, что оказаться возле трупа раньше командования можно только, если самому труп найти.
– Есть! – шепчет Гармонин, кивает Никите, и оба удаляются.
– Идём, Степан, на место происшествия, – приглашает зам. – Где этот автопарк, я не знаю, но язык до Киева доведёт. Фотоаппарат с собой? Рулетка и бумага есть? Чернила «Радуга–2» по семнадцать копеек за флакон в авторучку заправлены, надеюсь?
– Владислав Андреевич, вы же знаете, что я пером пишу ученическим номер 115 типа «Пионер». Чернил «Радуга-2» полная непроливашка9.
Автопарк аэродромно-эксплуатационной роты тяготеет к северной оконечности взлётно-посадочной полосы, которая простирается почти на четыре километра. Параллельно тянутся бетонные рулёжные дорожки, к ним примыкают ответвления, ведущие на обвалованные стоянки самолётов. Всё это охраняется двумя гарнизонными караулами. За стоянками находится пространство, именуемое местными жителями Страной дураков, где между мёртвыми мерзлотными озерками, покрытыми керосиновой плёнкой, топорщится металлоломом гарнизонная свалка.
– Ты видел, как командир базы воспринял вчерашнюю порку, учинённую ему командующим? – спрашивает Уточкин.
– Да с него эта порка как с гуся вода!
– Верно! Здесь «мерзость» не местами, как утверждает Мокров, а повсеместно. Вот, например, что на центральной площади гарнизона, напротив дивизионного клуба и памятника вождю мирового пролетариата, между штабом второго, если не ошибаюсь, полка и политотделом дивизии делает этот бензовоз?
На маленьком перекрестке гарнизонных дорог, мощённых выбракованными аэродромными плитами, ёрзает взад-вперед, желая уехать, заблудившийся седельный тягач МАЗ с восемнадцатитонной цистерной-прицепом. Это авиационный топливозаправщик ТЗ-22. Уехать не получается. Он не вписывается в поворот, ограниченный крутыми метровыми кюветами.
– Хрен бы с ним, что он прицеп завалит в кювет, прольёт через верхнюю горловину топливо, которое, может быть, ещё и загорится. За это мы его в худшем случае посадим, – продолжает Уточкин. – Но как он сюда вообще попал? Почему со стороны аэродрома знак дорожный под названием «кирпич» не поставили? Неужели и на это средств не хватает, как на водопровод и канализацию для штаба базы? И где здешняя комендатура и военный автоинспектор? Просекаешь ситуацию?
– Другое не просекаю. На кой ляд командующий целых трёх представителей отдела службы войск с собой брал? Явно, чтобы только «палки» считать в отчётности, но не службу войск организовывать.
– Верно мыслишь! Вот посмотрим позже, как караульная служба построена. Ох, много ты тут, Стёпа, увидишь такого, что тебе в Хрекове неведомо было. Вот у нас по ходу движения справа, кажется, караульное помещение!
За дощатым забором виднеется одноэтажный барачного типа домик, на стене которого краснеет табличка: «Караульное помещение». На крыльце сидят и стоят бойцы, курят, входят и выходят в распахнутую настежь дверь.
– Порядка в карауле явно нет. Немудрено автомат скоммуниздить из такой караулки.
– Вот и подскажи Никите, чтобы включил эту версию в план.
Встречный офицер подсказывает направление. Пересекаем железнодорожный подъездной путь, рассекающий надвое складскую зону, поворачиваем налево вдоль складов. Миновав их, справа видим бетонный забор из поставленных на попа аэродромных плит и новенькое здание контрольно-технического пункта (или, по-простому, КТП) при въезде в автопарк аэродромной роты.
Через дорогу от КТП, метрах в тридцати от ворот парка, окружённое с трёх сторон болотцем, сиротливо торчит здание, в котором по выступающей над воротами кран-балке узнаётся авторемонтная мастерская.
Ворота распахнуты. Навстречу никто не выходит. Пара машин рывками (их водители проверяют тормоза) раскатывает вокруг заросшей бурьяном клумбы, разбитой в центре автопарка. В центре клумбы оборудована курилка: пара скамеек, между которыми врыт в землю диск от колеса грузовой машины – типовая армейская «пепельница».
– Сапожники без сапог! – говорю Уточкину. – Со взлётки снег убирают, а в собственном парке за зиму не удосужились сгрести. Глядишь, труп быстрее бы нашёлся.
– Найди тут кого-нибудь. Желательно офицера или прапорщика, – предлагает Уточкин.
В коридоре здания КТП два задрота-щегла усердно размазывают мокрыми мешками грязь по кафельному полу. Упертые в пол глаза на вошедшего не поднимают.
Офицера (судя по коричневым ботинкам, торчащим из штанин чёрного технического обмундирования) нахожу спящим на топчане в комнате дежурного по парку.
– Команди-ир, – окликаю его нежным голосом, – не спи-и, замёрзне-ешь! Мы к тебе! – И легонько стучу носком своего башмака по подмётке.
Офицер открывает один глаз, озирается, приподняв прямые ноги, поворачивается на пятой точке поперек топчана и садится. Не вставая, сквозь смачный зевок представляется:
– Здра-а-а-вия-а-а желаю! Командир аэродромно-эксплуатационной роты капитан Латышев. Меня в штаб дежурный по вашему указанию вызывал, но, как говорится: «Не спеши выполнять – отменят». Вот я и остался здесь, когда узнал, что вы сами сюда идете. Умотался я с этим трупом да с проверяющими нашими бестолковыми.
– А кто сказал, что мы сюда пошли?
– Да тот же дежурный перезвонил, когда вы из штаба вышли.
– Лукавите, товарищ командир. Дежурный у нас не спрашивал, куда мы направляемся.
– А куда вам еще направляться, если не на место происшествия?.. Старый воин – мудрый воин!
– Вроде того старого коня, что борозды не портит, но глубоко не пашет?..
Капитан вежливо хихикает в ответ, закуривает и продолжает о своём:
– Командующий тут с комдивом вчера на ночь глядя час меня, как те старые кони, перепахивали. Орали попеременно. Допытывались, не надоело ли мне служить и не хочу ли я под трибунал из-за этого Парнеева. Им я не признался, а вам докладываю, что мне так уже тут всё обрыдло, представить себе не можете! Из восемнадцати календарных одиннадцатый год я этой ротой командую. Пять комдивов при мне сменилось. Один из них при мне от комэска до командарма уже выслужился. А я всё на роте упражняюсь. Впрочем, вы меня об этом, наверное, официально допросите. Пойдёмте, расскажу-покажу, что сам знаю.
Подходим к Уточкину. Они с капитаном практически ровесники. Латышев ему снова представляется, докладывает, что прибыл в его распоряжение.
– Здравствуйте, капитан. Как зовут вас?
– Юрий Петрович!
– Мы, Юрий Петрович, хотим, чтобы вы нас с обстановкой в вашем автопарке ознакомили. Где что находится? Кто и чем занимается? Своими мыслями чтобы поделились – как и почему тут труп оказался? Протоколы всякие позже напишем, тем более что тут позавчера милиция что-то составляла.
– Ну да, что-то даже я подписывал. Им я тоже, как просили, всё рассказал, что знаю.
– Вот и не сочтите за труд, повторите, пожалуйста! Даже когда раскроем убийство, вам не раз повторять придётся. На допросах у нас, потом в суде, не говоря про партсобрание, парткомиссию и тому подобное.
– Понимаю, – тяжко вздыхает ротный. – С чего начнём?
– Давайте по святцам криминалистическим, – предлагаю ему. – Как корифеи сыскного дела рекомендуют: от входа слева направо – по часовой стрелке, от периферии к центру. Что у вас тут за сооружения, сараи, склады, боксы автомобильные, что за техника по парку катается и что стоит возле забора?
– Ну, поехали, – начинает свой рассказ Латышев. – Возле ворот – контрольно-технический пункт. В нём дежурный по парку, назначаемый обычно из солдат и сержантов моей роты, а по выходным или когда полётов много – из офицеров тоже моей роты. С ним службу несут его помощники – три солдата. Три потому, что двое из них, когда полёты в дивизии или кто-то великий на нашем аэродроме находится, выдвигаются в любое время суток в оцепление и перекрывают две подъездные дороги, ведущие на ВПП, чтобы на неё во время взлёта-посадки какой-нибудь орёл из нашего автобата или соседних войск не выехал. Соблазн, знаете ли, велик у водителей. Все норовят проехать пару-тройку километров по хорошей бетонке, а не петлять-ковылять в объезд по раздолбанным гарнизонным дорогам.
Дальше к КТП, стена к стене, примыкают две будки. Это мои кладовые. В одной уборочный инвентарь – ломы, лопаты, топоры, носилки, тачки, грабли, мётлы. В другой – разный мелкий дефицит для навесного снегоуборочного оборудования и автозапчасти. Они на сегодня нигде не оприходованы, так как я их запасал, снимая со всякой списанной техники, перед отправкой её на разбраковку. Это я на тот случай докладываю, если вы и сохранностью материальных средств в моей роте заинтересуетесь.
– А дальше, что за проём в заборе? – спрашиваю ротного, хотя и так ясно, что отсутствие двух плит вполне целесообразно. На их месте громоздится пятиметровый сугроб, к которому ведут следы снегоуборочной машины.
– Это мы пару плит из забора на зиму извлекаем, чтобы снег не через центральные ворота на дорогу выгребать, а прямиком на пустырь. Там он потом где-то до июня тает, – подтверждает догадку Латышев. – А дальше у нас кочегарка. Обслуживается солдатом из моей роты, отапливает авторемонтную мастерскую, что за забором, КТП и следующее на нашем маршруте сооружение – бокс автомобильный. Бокс рассчитан на хранение двенадцати машин, но реально не отапливался в этот сезон. Прошлой осенью собирались мы его ремонтировать, но не успели. Морозы рано ударили – систему отопления прихватило. Вреда от этого не случилось, так как машины зимой круглые сутки по аэродрому мечутся, движки неделями не глушим. Предполагаю замечание по поводу перерасхода ресурса и топлива. Замечание принимается!
Мы с Уточкиным при этом молчим, а Латышев продолжает:
– Если за зиму средняя температура минус тридцать, то из-за нашей нагрузки, когда ворота не успеваем закрывать, даже при хранении машин в боксе и радиаторы размораживаются, и двигатели не запускаются. Поэтому перерасход топлива по сравнению с расходами на ремонт всегда признаётся оправданным.
За боксом виден ещё один проём в ограждении, но несколько меньше, чем ширина аэродромной плиты.
– А здесь тоже снег выгребаете за территорию? – спрашивает ротного Уточкин.
– Здесь снег не выгребаем. Здесь за забором обваловка стоянки примыкает почти вплотную, и подступиться с автокраном не смогли, когда забор строили, чтобы плиту поставить. Вы не беспокойтесь, в парк через этот проём со стороны ВПП никто не ходит. Там за забором вооружённый дежурный по стоянке самолётов смешанной эскадрильи, которая людей, грузы там разные, самого комдива возит, парашютную подготовку дивизии обеспечивает. У них и штаб там сразу за нашим парком. Если успели заметить, за нашим забором мостки от бетонки через болотце к ним ведут.
– Стёпа, включи во все планы выяснение условий службы всех этих дежурных по стоянкам, – говорит негромко Уточкин, пока перемещаемся к следующему сооружению. – В уставах воинских таковые прямо не предусмотрены, хотя, наверное, и не запрещены, а тут они ещё и с оружием.
– Это тоже бокс для автомобильной техники, но не отапливаемый, – продолжает Латышев, – в нём автотехника на длительном хранении. Это будущее техническое оснащение моей роты. Охраняется, слава богу, не караулом, а моим же дежурным по парку. Бойцы на неё не покушаются, так как это их спасение на тот случай, если строевая техника вслед за мамонтами вымрет.
Поверили капитану на слово. Окон у бокса нет. Крыша и стены – бетонные плиты и блоки, на плотно пригнанных створках металлических ворот пудовые замки, а оттиски печати материально ответственного лица держатся на основательных, с защитными задвижками металлических бирках, снятых со старых парашютных сумок.
Вдоль южной стены парка вытянулась шеренга разнообразных аэродромных агрегатов. Грейдеры, сенокосилки, шнекороторные снегоочистители, сдувная машина – реактивный авиадвигатель на колесном тракторном шасси. Метрах в трёх от сдувной машины шеренгу справа замыкает одноосный прицеп с металлическим бочонком, из каких продают в городах квас или молоко.
– А эта конструкция что здесь делает? Летом пивом торгуете?
– С пивом в Хорышево засада. В Черноямск на пиво выезжаем, но и там оно мерзкое. А эта конструкция – ёмкость для гербицидов, которыми летом швы между аэродромными плитами проливаем, чтобы трава в них не росла, – поясняет Латышев. – Собственно, товарищи прокуроры, мы к самому месту происшествия и пришли.
– Конкретнее, пожалуйста. Где же тут Парнеев нашёлся? – спрашивает Уточкин.
– Смотрите, товарищ подполковник.
Латышев проходит к забору между сдувной машиной и бочкой. Поворачивает налево за машину и взбирается на почерневший полуметровой высоты сугроб. От сдувной машины до забора не более полутора метров. Снежный наст под ногами капитана, уплотнённый тёплыми весенними дождями, зимой имел толщину не менее метра, а ближе к забору и больше.
– Вот здесь его, бедолагу, и нашли.
Латышев показывает рукой себе под ноги, где в сугробе ещё различается углубление, напоминающее отпечаток человеческого силуэта. Так называемое «ложе трупа». В головах снег отличается желтизной от остальной серой поверхности «ложа».
Раскладываю вдоль углубления рулетку с разноцветными делениями, поперек кладу раскрашенную масштабную линейку. Сам залезаю на капот сдувной машины и оттуда делаю несколько снимков отпечатка тела на снегу и окрестностей.
– Здесь у забора вся техника списанная, отправки на разбраковку дожидается, – продолжает Латышев. – Вот позавчера, в Светлое Христово Воскресение, поутру пошла одна жертва атеистического воспитания – мой бойчишка «дедушка» Негрецов – к этой сдувной машине, чтобы скрутить с неё какую-то гайку для закреплённой за ним подметальной машины. Подходит – и видит, что из снега под ногами меховой воротник торчит. К меховине у нас отношение трепетное. Мех спросом повышенным пользуется, и тырят его повсеместно, кто ни попадя у всех подряд. А тут, представляете, мех под ногами валяется. Негрецов его потянул вверх, а вслед за воротником из снега голова проломленная вылезла. Боец, даром, что уже дед, даже можно сказать, «гражданин Советского Союза», но с перепугу едва не обгадился! Прибежал на КТП, кричит: «Там! Там! Товарищ капитан! Парнеев там!» Я-то про Парнеева и думать уже позабыл с ноября. А тут на Святую Пасху бес этот ростовский обнаружился.
Мы внимательно слушаем. Капитан с энтузиазмом рассказывает дальше.
– Я к забору прошёлся, убедился, что действительно он, и даже лежит чертяка не по-русски – головой, понимаешь, на восток, ногами на запад, а мордой вниз. Руки вдоль туловища вытянул. Мёртвый-мертвёхонький, а куртка техническая меховая на нём-то новенькая!.. В роте у меня таких не должно было быть в ноябре, так как новобранцам и тем, кто из ШМАСа приходит, у нас новое техническое обмундирование не сразу после прибытия выдают, а когда дембеля уедут, чтобы они у молодых ничего не отняли. И вот ещё что! – спохватывается Латышев. – На Парнееве я шапки не увидел. А шапка у него была заметная. Он, хотя и оторва, но пижоном не был и так, как остальные дембеля, головной убор подбирать не стремился – чтобы шапка лишь на маковке сидела, а из-под неё чуб торчал. Наоборот! Носил самую большую в роте, натягивал её так глубоко, что уши под ней прятались почти полностью – от морозов их берёг. Но клапана при этом у шапки никогда не отворачивал. Я такую манеру только в пехоте видел.
Мы с Уточкиным ротного слушаем, не перебиваем. Он и продолжает:
– Как осмотрелся, так Негрецову и говорю: мол, ты тут постой, не ори и никого к трупу не подпускай метра на три хотя бы. А сам рванул к телефону и давай звонить Мокрову. Тот в дивизию доложил. Из дивизии в милицию позвонили. В итоге через полчаса была тут полна жопа огурцов во главе с начальником милиции и начштаба дивизии полковником Собакиным. Я им понятых выделил из солдат последнего призыва, которые про Парнеева разве что какие гарнизонные сплетни слышали. Сам ходил неподалеку, пока они измеряли, фотографировали. Санитарную машину с носилками подогнали. Доктор наш, старлей медслужбы Поросевич, Парнеева погрузил. Вот тут и ваш, в красной фуражке, мордатый такой, нарисовался. Поговорил о чём-то с ментами, к трупу подошёл, закурил, – видимо, чтоб не воняло, – и смело так своими ручками перевернул его на носилках со спины на грудь и обратно. Я бы так не смог – труп уж не меньше пяти пудов в обмундировании тянул. Здоров был покойник. Менты со слов вашего офицера записали что-то…
Латышев остановился, что-то припоминая.
– А дальше что? – спрашивает Уточкин.
– Ну что? Труп увезли, менты измерять всё вокруг и записывать продолжали. Возле них полковник Собакин крутился-крутился, крутился-крутился, носом всё шмыгал и шмыгал, да и говорит: «Как это так? Труп увезли, а мертвечиной пахнет, хотя труп всю зиму в сугробе, как в морозилке, провалялся и пахнуть не может! Ну-ка, – говорит, – принюхайтесь все повнимательнее! Может тут где-нибудь ещё один труп лежит?» Все по его команде, даже я, грешный, носы кто задрал, а кто к земле опустил, и давай принюхиваться. Я так ничего и не учуял, а Собакин всё нюхать продолжал. Я работы в парке остановил и весь свой личный состав построил, пересчитал и отправил в казарму, чтобы меньше потом сплетен и пересудов было о том, кто да что видел, да чтобы над Собакиным не ржали. Уж больно он забавно носом водил вокруг бочки! То с наветренной стороны подойдет, то с подветренной. Ваш, да менты тоже смотрят на Собакина и смехом давятся. А он всё же унюхал! Полез на этот бочонок для гербицидов и орёт мне: «Капитан! Неси какой-нибудь крючок и фонарик – тут сильнее пахнет. Сюда, наверное, второй труп засунули. Будем светить и шарить. Сварщиков вызывай – бочонок резать будем!» Резать, однако, не пришлось – я со света зажмурился, чтобы в тёмном бочонке видно было, внутри присмотрелся, а там лежит себе одеяло – обычное солдатское, тёмно-синее с серыми полосками. У меня в роте до недавнего времени такие были.
Латышев переводит дыхание, как будто вновь мертвечину понюхал. Мы вопросительно смотрим на него.
– Вытащил я одеяло-то, а на нем вонючие пятна – бурые и серо-зеленые. С первого взгляда менты и доктор признали, что это кровь и мозги. А один из моих бойцов, которого я понятым определил, с севера Арканской области призванный, потомственный охотник-промысловик, ментовскому-то подполковнику и говорит, что от отпечатка носков сапог в сугробе вдоль забора след как лыжня – снежный наст, уплотнённый до того, как труп снегом засыпало! А это, говорит, значит, что труп сюда к забору доставлен волоком за воротник, наверное, в просвет между бочкой и машиной. И тащили его, видимо, завёрнутым в это самое одеяло – вот откуда на нём и кровь с мозгами. Менты это записали, а ваш офицер понятого этого едва не расцеловал. «Отпуск тебе, – говорит, – у комдива выхлопочу за наблюдательность». А вот и позавчерашние понятые на КТП подтянулись.
– Скажите, Юрий Петрович, – спрашиваю капитана, – а какие повреждения на трупе были видны?
– Голова справа на затылке помята была, а больше вроде бы и ничего. Обмундирование на трупе новое, в другом Парнеев не ходил. Но подмокшее, так как с утра потеплело и первый дождь в воскресенье прошёл. Крови я не видел. Ну и на спине напротив сердца пара небольших порезов, как от заточки. Их все присутствующие видели.
Латышев рассказ заканчивает. Понятые ничего не дополняют. Иду на КТП и сажусь оформлять протокол дополнительного осмотра места происшествия.
Уточкин минут пять стоит за спиной и смотрит через плечо, что я пишу. Вскоре он понимает, наверное, что пишу я всё правильно и уходит в «нумера», то есть в профилакторий, – читать припасённую книжку. А я наконец достаю свой кофейный набор, отправляю бойца за водой и отдыхаю от слегка надоевших за истекшие сутки коллег, с которыми никогда ранее так много времени рядом не проводил.
Напившись кофею и увлекшись писаниной, пропускаю обед.
Почти на закате покидаю автопарк. В штабе дивизии узнаю, где подразделение, которое в любой лётной части отвечает за фотолабораторную обработку данных объективного контроля и материалов воздушной разведки.
Бойцы в этой аэрофотолаборатории честно признаются, что проявочный бачок для фотопленки из «наземного» фотоаппарата держали в руках очень давно, так как километры аэрофотоплёнки с «разведданными» они обрабатывают в проявочных машинах и ваннах гораздо большего размера. Возиться же с полутора метрами обычной плёнки им не просто хлопотно, а рискованно, что заслуживает понимания, поскольку они плёнку боятся запороть. Со своими личными фотопроблемами они, оказывается, ходят в клуб к киномеханику Янису.
Отправляюсь в клуб. Киномеханик Янис – базовский боец – встречает настороженно и предупредительно. Умудряется заискивающе заглядывать в глаза снизу вверх, при том, что сам ростом явно выше. Плёнку проявляет и распечатывает мгновенно. Догадываюсь, что ему ужас как хочется прикоснуться к тайне следствия. Для налаживания контакта ограничиваюсь короткой политинформацией на тему Латвийского национального пробуждения. Нацмен млеет!
Из-под руки Яниса забираю с собой не только проявленную плёнку и отпечатки, пригодные для протокола, но и отпечатки выбракованные – тайну ему не разглашаю, но улыбка не слезает с конопатой, лупоглазой физиономии фотографа. После проявки и распечатки следователю плёнки авторитет чмошного бойца в солдатских массах резко возрастает! Это же надо – заезжий «прокурор» почти его земляк: у него тёща в Риге живёт!
В штаб базы добираюсь, кляня ослепляющие встречные и благословляя машины попутные за подсветку узкой пешеходной дорожки. Фонари в гарнизоне – роскошь. Они светятся только возле штабов, столовых, клуба и по периметру строевых плацов напротив казарм. Вспоминаются слова командующего о страхе, поселившемся в военном городке, и самому тоже становится жутковато.
Если Парнеева убили не одногодки-сослуживцы, которые уже уволились и разъехались по домам, то убийца – к гадалке не ходи! – где-то рядом. Он уже видел шарахающихся по гарнизону офицеров в фуражках с красными околышами и подумал, наверное: не отследить ли их поодиночке на какой-нибудь узкой стёжке-дорожке?
А отслеживать-то что два пальца «об асфальт» – пристроиться позади в пяти шагах на неосвещенном тротуаре, улучить момент, когда машин попутных нет, спрятаться за спиной прокурора от слепящего света машины встречной, приблизиться к жертве, когда та поравняется с придорожным кустом, зажать локтевым сгибом ей рот и одновременно вонзить между лопаток заточку. Затем столкнуть обмякшее после коротких судорог тело в черноту придорожной канавы, а на следующий день спокойно стоять в строю, или сидеть на совещании в штабе, или в учебном классе, или в технической или лётной столовой, или в гарнизонном клубе… да наблюдать за следующим прокурором и тихо посмеиваться над обращениями прокуроров к «армейской общественности» с просьбами о содействии в установлении преступника.
Однако! Чего это меня так на литературщину поперло?..
Глава 6. Инструктаж
В кабинете покойного начштаба дожидаются инструктажа младшие коллеги и вызванные ими дознаватели. Их человек пять. Некоторые по возрасту и званиям кое-кого из нас постарше. Представляюсь им и всех переписываю.
Гармонин сообщает, что сам никого ни о чём не инструктировал, чтобы потом старшие его не дублировали и не исправляли. Кивком соглашаюсь с ним и начинаю инструктаж.
– Ну, во-первых, кто из вас раньше привлекался к производству дознания?
Подняли руки Виталик Садиков и похожий в профиль на сайгака рыжий старший лейтенант, которого почему-то тоже зовут Степаном.
– Так вот! На всё, чему вас кто-то где-то когда-то учил наплевать и забыть! Почему так резко… Объясняю. За результаты нашей работы отвечаю я. Поэтому каждый протокол должен соответствовать моим требованиям! О соответствии закону расскажу чуть позже. Ваша задача – в кратчайший срок допросить максимальное количество личного состава дивизии и некоторых гражданских обитателей гарнизона. Повод известен, перечень вопросов вам раздаст Никита Ильич. Ему и Сергею Павловичу будете сдавать все наработанное за день. Как ставить вопросы и как излагать ответы, как оформлять протоколы, прошу законспектировать.
Пока дознаватели готовятся записывать, продолжаю разъяснять.
– Вы получите адресованные вашим командирам поручения на бланках прокуратуры армии за моей подписью. Законные полномочия у меня для этого есть. В поручениях будут перечни документов, которые нам необходимы для приобщения к уголовному делу. Вы получите их в своих штабах, а точнее, если быть реалистами, то сделаете сами списки личного состава своей части за период с восемьдесят шестого по восемьдесят восьмой годы, и гражданского персонала за тот же период. Каждый список – в трёх экземплярах. Первые два экземпляра доставите мне. Один для приобщения к делу, а другой для контроля. На третьих экземплярах будете сами крыжить, кого допросили, а кого не успели.
В дивизии военных тысячи две с половиной или три, да ещё почти столько же рабочих, служащих и прочих жителей «шанхая». Все они, и вы в том числе, могут быть причастны к убийству. Слухи об убийстве, вероятно, звучат так: «В автопарке АЭР нашли труп бойца по фамилии Парнеев, который пропал в прошлом году». Поэтому разъяснять, по какому делу человек вызван на допрос, вы будете следующими словами…
Дознаватели поднимают авторучки.
– Записывайте: «Вы вызваны на допрос по уголовному делу, возбужденному в связи с гибелью младшего сержанта Парнеева, проходившего службу в аэродромно-эксплуатационной роте войсковой части… Хорышевского гарнизона». Открытых наименований воинских частей гарнизона в протоколах прошу не упоминать. Никому за пределами вашего гарнизона не нужно знать, что наша «база» на самом деле – полк авиационно-технического обеспечения.
Обратите внимание! Дело у нас не об убийстве, а о гибели Парнеева. Всякий убитый погиб, но не всякий погибший убит. Никто в гарнизоне, кроме убийцы, пока достоверно не знает, каким образом погиб Парнеев. Поэтому вам все будут говорить, что ничего по поводу его смерти не знают. Вы с этим соглашайтесь. Но имейте в виду! То, как преподносится негативная информация, как звучат отрицательные ответы на ваши вопросы, а также заявления о неосведомленности в тех или иных обстоятельствах – это тоже очень важно! Эти сведения необходимо зафиксировать в протоколе недвусмысленно, то есть так, чтобы не было возможности трактовать их разными способами и чтобы знать, к кому обращаться больше не стоит, а с кем ещё надо будет поработать более квалифицированно.
– Но все-таки Парнеева убили или не убивали? А может быть, он сам замёрз или ещё там что-то? – спрашивает кто-то из дознавателей.
– Действительно! Убили! Хотите – верьте, хотите – нет. Как убили, лично я сам ясно ещё не очень представляю. Кто присутствовал при обнаружении и осмотре трупа, тот видел и дырки на куртке со стороны спины, и проломленную голову. А судмедэксперты заключение своё ещё не выдали. Или вам уже кто-то рассказал больше, чем я успел узнать?
– Ну что ты, Стёпа! – возмущённо пыхтит Гармонин. – Нас что, не учили военную тайну хранить, или указания шефа нам не закон?
Понятно! Осведомленностью в обстоятельствах убийства коллеги похвастались. Продолжаю инструктаж в ином ключе.
– Ладно, врать не буду. Есть некоторое представление о том, как его грохнули. Но вам, уж поверьте, на данный момент достоверно знать это не стоит. Меньше знаешь – лучше спишь. И не стремитесь сами до этого докапываться. Постарайтесь так себя вести, чтобы те, кого допрашиваете, поверили, что никто ещё не разобрался, как и почему погиб Парнеев. Умный и так поймёт, что вы специально не даёте убийце лишней информации о том, насколько следствие осведомлено в обстоятельствах убийства. А кто проще, пусть домысливает. Глядишь, кто-нибудь эти домыслы опровергнет. Именно такую внезапную осведомленность или слухи о ней вы должны внимательно отслеживать. Если кто-то её проявит на допросе, то надо всё зафиксировать в протоколе почти дословно, как можно ближе к произнесённым словам, но не заостряя внимание свидетеля на том, как подробно и точно вы излагаете его слова.
Дознаватели вроде бы слушают внимательно. Я продолжаю свою речь:
– Теперь возьмите бланки протоколов допроса свидетеля. Все строчки бланка заполняются в именительном падеже, а показания излагаются от первого лица. Из указания места должно быть понятно, что вы допрашивали свидетеля не на сцене клуба в присутствии всего личного состава, а как требует закон, то есть в отсутствие иных лиц. Дату и время надо указывать точно! Строчки для этого не пропускать! Время, указанное в разных протоколах, не должно ни полностью совпадать, ни наползать на время в другом протоколе! На всю эту работу у нас времени от трёх недель до полутора месяцев. Поэтому с каждого причитается в день минимум по десять-пятнадцать протоколов, а лучше в полтора-два раза больше. Но, не приведи бог, узнаю, что кто-то собрал бойцов, зачитал им вопросы и записал в протоколы общий вздох недоумения – мол, не знаем ничего, не видели, не слышали, иными органами чувств не воспринимали! А то ведь в итоге может получиться, что якобы допрошено за день человек пятьдесят, а пользы никакой, только вред в виде организованного дознавателем сговора между допрошенными о том, что они и впредь будут врать и всё отрицать.
– Что-то с арифметикой у вас… – осторожно говорит рыжий Степан. – В таком темпе за три недели и половину гарнизона не допросим.
– Весь гарнизон, если уж начистоту, нам и не нужен. Спецчасть вечно за своим спецограждением, а инженерный батальон в командировках. Молодёжь декабрьского призыва и офицеры в авиаполках о Парнееве тоже вряд ли что-то слышали. Так что нормально у меня с арифметикой… Записывайте дальше.
Показания излагать в протоколах по возможности дословно, в том числе даже матерную брань и всякие жаргонные словечки, если вам это покажется существенным. Свидетель подписывает каждую страницу протокола, а в конце, когда его прочитает сам или вы ему прочтёте вслух, пишет собственноручно: «Протокол мною лично (или мне дознавателем вслух) прочитан, с моих слов записано верно, дополнений и исправлений не имею», а затем расписывается.
После него и вы можете написать: «Протокол составил военный дознаватель капитан Сидоров» – и расписаться. Дату в конце не ставить, её место в начале протокола на бланке с анкетой. Если написали что-то не так, то исправления производятся путём зачеркивания неправильного текста одной чертой и написания над ним текста правильного. Такое исправление оговаривается на той же странице протокола после подписи свидетеля следующим образом: «Зачёркнутое “cвисток солёный” не читать, надписанное “мужской половой орган” читать».
Слышится сдавленное хихиканье.
– Такая оговорка, отдельно от подписи свидетеля о правильности текста на странице, внизу той страницы, на которой она исполнена, подписывается и свидетелем, и вами. От количества вопросов, которые завтра получите, вы слегка обалдеете. Но переписывать их в протокол не надо. Вопрос в протоколе должен быть переписан в утвердительном или отрицательном ключе как речь свидетеля. Например, в связи с вопросом о том, что свидетелю известно о связях Парнеева среди военнослужащих и иных лиц, должна возникнуть примерно такая запись: «Мне известно, что Парнеев в гарнизоне поддерживал отношения с рядовым таким-то и прапорщиком таким-то. С первым он дружил как с земляком, а второму он задолжал десять рублей». Ясно?
– Ясно, – отвечают дознаватели.
– Хочется верить, но не могу. Поэтому завтра сначала вы поприсутствуете и посмотрите, как кого-нибудь допросят Сергей Павлович или Никита Ильич. Затем при них на ком-нибудь потренируетесь. На сегодня всё. Бланки завтра раздайте машинисткам в своих штабах, чтобы каждая вам ежедневно выдавала по пятнадцать-двадцать и больше экземпляров таких же. Это оброк с них на дело укрепления социалистической законности в войсках. По домам!
Чтобы дознаватели не подумали, что на их армейском горбу прокуратура хочет в рай въехать, переключаюсь в их присутствии на своих.
– Палыч! После ужина с Никитой сюда возвращаетесь и пишете вопросы для дознавателей и поручения командирам частей.
– Так машинка-то одна всего?
– А кто виноват?.. Чем занимались, пока я автопарк осматривал? Почему всего одну машинку экспроприировали? Впрочем, её достаточно – один пишет, второй диктует. Бравенько рисуете всё, что в голову придёт, я перед сном правлю, а с утра начисто перепишете, чтобы на разводе раздать дознавателям. Или вы на работе никогда не ночевали? Оставляю вам протокол осмотра с фотографиями, схемой и негативами, а также протоколы допросов, которые сегодня сам произвёл в АЭР. После ужина сюда подойдут понятые и допрошенные, чтобы ознакомиться и расписаться. Заодно сами с тем, что я сегодня сделал, ознакомьтесь. Ваших трудов ни в каком виде я ещё не наблюдал. Поэтому мои произведения для вас пока шедевры, ага!
Ну, то есть являют вам образцом. Сможете лучше – буду я у вас учиться. А пока у вас не должно быть хуже, чем у меня.
Спотыкаясь о трудно различимые в темноте выбоины, ползем в столовую. Впервые за время совместной службы мы втроем, без стоящего над душой или за спиной руководства. Но кроме как о предстоящей работе говорить как бы и не о чем. Только Палыч за месяц успел обзавестись в гарнизоне какими-то неформальными связями, приобщиться к местному досугу. Однако делиться радостями командировочного быта он не торопится – в Арканске у него семья, которая его не ждёт. Там идёт бракоразводный процесс. Он не уверен, что на фоне нераскрытого «глухаря» найдёт у меня, человека, недавно воссоединившегося с семьёй, понимание своих устремлений. А натыкаться на непонимание в присутствии молодого и холостого лейтенанта не хочет. Вот и отмалчивается.
Никита тоже знает, что коллеги ещё далеко не друзья. Поэтому и он о своих пристрастиях, желаниях и тому подобном помалкивает. Наверняка в штабах и на объектах, где успел побывать в охоте за дознавателями, канцтоварами и оргтехникой, Никита уже приметил на будущее возникавшие перед ним личики и фигурки местных красавиц. И хотя повода для общения с ними у него пока не образовалось, надежды юноша не теряет и вынашивает намерение это упущение ликвидировать. Благо старший группы благословил его руководить несколькими дознавателями и обеспечивать их бланками протоколов. Это законный повод для общения со штабными машинистками, писарями служб, секретчицами, связистками. Эти должности в Советской армии охотно занимают девушки и женщины. Одни стремятся показать себя несметному количеству не всегда удовлетворенных мужиков и найти среди них мужа. Другие следуют за мужьями или отцами и не имеют возможности найти какую-либо работу в дырах, именуемых местом службы мужа или отца. Третьи, даже не надеясь выйти замуж или разбогатеть на скудном денежном содержании, трудятся за кусок хлеба, отрывая при случае от жён чужих мужиков, уставших от тусклого гарнизонного быта, и лакомясь ими прямо на рабочих местах, на объектах, в штабных кабинетах, в пустующих между предполётными днями авиационных профилакториях.
Понятно, что творится в головах сослуживцев. У самого в башке переваривается практически то же самое. Молчание становится неловким. Пытаюсь разрядить тягостную в густой темноте тишину:
– Ну что, хлопцы? О работе в этой темноте не поговоришь, ненароком враг подслушает или кто подумает, что мы напились. Давайте хотя бы о бабах?
– О звизде ни слова! – мрачно отзывается Палыч. – И так ботинки отсырели.
– У кого как, – словом за слово цепляется Никита и, будто прочитав мои давешние мысли, продолжает: – У меня в башмаках сухо, и лучше я о тёлках поговорю, чем всё время об этом «подснежнике» размышлять. Как вспомнишь о нём, так и кажется, что на тебя самого уже кинжал точат.
– Ну вот и тема, – поддерживаю молодого лейтенанта, – вроде и не о работе, и не о бабах. Мыслю я, что в темное время суток нам поодиночке гарнизонное пространство рассекать не следует. Тут действительно легко можно от какого-нибудь шутника по башке монтировкой получить или заточку между лопаток. Поди знай, что тут на уме у местных жителей, в каком составе и количестве они бедолагу Парнеева мочили. И за что.
– Кстати, а не из-за бабы ли Парнеева грохнули? – вполголоса произносит Никита.
– Это ты сегодня в перечне вопросов не забудь отразить. А чтобы спермотоксикоз не замучил, разрешаю тебе, Никита Ильич, лично отработать эту версию.
– А вы, товарищ руководитель следственной группы, не боитесь, что в процессе отработки версии у вас ещё один «глухарь» возникнет? – молвит Никита. – Грохнет меня какой-нибудь гарнизонный Отелло.
По звенящему голосу чувствую, что Никита вдохновлён возможностью допрашивать гарнизонных девчат на душещипательную тему личной жизни убиенного.
– Подозреваю, Никита, что этот Отелло бредёт нынче рядом с нами, – отвечаю ему.
Палыч начинает понимать, что Никите невзначай отвалился лакомый кусок предстоящей работы, а с руководителем следственной группы можно обсуждать и «склизкие» вопросы. Он перестаёет корчить из себя страдальца.
– Никитушка! – подает голос Палыч. – Ты перед тем, как начнёшь «с пристрастием» местных тёток допрашивать, у меня предварительную ориентирующую оперативную информацию получи, чтобы зря время не терять.
– Это ты меня насчет их связей, мотивов, намерений просветить хочешь? Или покаяться в чём до того, как они мне среди прочих и на тебя пожалуются? – интересуется тот.
– Ну, примерно так!
– Сергей Павлович! Если дивизионных кадров и наших старших товарищей не окажется за столом, то вы эту ориентирующую оперативную информацию нам сегодня за ужином доложите, – закругляю я трёп, поскольку мы уже выбрались на освещённую территорию и входим в столовую.
Уточкин и Чалдонов трапезу уже заканчивают. Не дожидаясь нас, они уходят в «нумера».
Авиаторов в столовой ужинает мало. Их женатое большинство предпочитает пораньше убыть домой, а стоимость несъеденного ужина получить деньгами.
С тех мест, что выделены нам за столом комдива, просматривается весь зал и порхающие по нему труженицы авиационного общепита. Они действительно порхают – независимо от роста, веса, возраста. Бросается в глаза, что они вышколены, но по-доброму, и общаются с офицерами без чопорности, в духе безмерного уважения к тем, кого кормят. Чувствуется, что и подбирают официанток не абы как, а вполне осмысленно. Круглые коленки. Слегка откляченные зады. Задорно торчащие поверх форменных фартучков бюсты. На лицах минимум косметики. Несмываемые улыбки. Видеть их приятно, и чем чаще, тем лучше. Не зря же в авиации говорят, что лётчик половину жизни смотрит на приборную доску, а вторую – на зад официантки.
Появление мужчин в мундирах с красными петлицами не остается незамеченным прелестными подавальщицами. Каждая считает своим долгом бросить оценивающий взгляд, не отвлекаясь при этом от текущей работы по перетаскиванию подносов с грязной посудой, что подчеркивает грациозность даже тех, у кого талий не наблюдается.
Замечаю, что самая молоденькая официантка задерживается взглядом на нашей компании чаще и дольше других. Коллег в качестве объекта её внимания почему-то не представляю, но совершенно очевидно, что с такой девочкой вполне мог бы подружиться за время службы наш убиенный. Она вряд ли намного старше Парнеева, а гениталии, как известно, ровесников не ищут.
– Ну вот, определяется первая девушка, которую Никита Ильич завтра допросит.
– Это какая такая? – просит уточнить Никита.
– Слева от окна раздачи молодуха с нас глаз не сводит. Вполне могла быть обожаема нашим «подснежником».
– Не мучайся домыслами, командир, – похрустывая квашеной капусткой, говорит Гармонин, – она от меня знака ждёт.
– И чем ты заслужил внимание юной девы?
– Пока Парнеев не вытаял да вы сюда не понаехали, я старательно исполнял указания нашего доброго шефа.
– Какие же?
– Наиболее реалистичные!
– Подробнее, пожалуйста!
– Выпить весь гарнизонный спирт нереально. Скоро убедишься. Жрать дивизионный сухой паек при такой столовой желания не возникало. А вот перепороть всех официанток и желание и силы пока есть. Поэтому вчера, возвращаясь из морга, заехал я в городок и на квартире того Виталика, что вас встречал, нашу прекрасную подавальщицу допросил, кажется, раза четыре. Уж вы простите, что заставил вас доклада о вскрытии ждать лишних два часа. После созерцания картины ужасной смерти нашего клиента очень хотелось живым себя ощутить. Да и не ожидал я, что вы так быстро нарисуетесь.
– Ну… и призналась она тебе?
– В любви, что ли?
– Да на хрена тебе её любовь! С Парнеевым она дружила, встречалась? Драл он её или нет? Ревновал ли её кто к нему? Или ты её не об этом допрашивал?
– Думаю, что нет!
– Знаешь, Палыч! Предварительному следствию, которое мне поручено в этом гарнизоне возглавить, вовсе не интересно, что ты там думаешь! Раз не знаешь, а только думаешь, то следующим её будет допрашивать Никита. А если и он этого не узнает, то, может быть, придется и мне допросить. Вот только прежде, чем напрягать её помидоры, не увядшие благодаря твоим стараниям, я сначала действительно испишу полсотни листов протокола, а часом позже выдеру вас с Никитой. И шефу посоветую продублировать.
Пламенную речь-то я закончил, но почему же так завёлся? Явно не потому, что позавидовал успеху Палыча у прелестной сотрудницы полкового пищеблока. Просто разозлился на него за не вполне уместный загул. Впрочем, почему неуместный? Жизнь-то никто не отменял!
А вот и Палыч почувствовал, что его рассказ нас с Никитой не развеселил.
– Степан, не дуйся! Искуплю кровью! Ну, не кровью, так спиртом. Вот увидишь. Всё будет хорошо.
– Поживём – увидим!
– Ну, ты ведь, Стёпа, не допускаешь, что я стал молочным братом убиенного? Он ведь жулик настоящий, – продолжает Гармонин.
– Был ли он жуликом, ты мне сегодня на сон грядущий расскажешь. Это я о тех материалах, которые ты с уголовным делом Парнеева в округ не отправил. Так что долго в нашем склепе не засиживайтесь. Жду в гостинице. Чайку попьём, о жизни погуторим.
Из столовой Палыч с Никитой уходят в штаб упражняться в машинописи. Возвращаюсь в гостиницу. Упав в койку, набрасываю на бумаге вопросы, рисую квадратики, кружочки, логические схемы.
Постучав в дверь, входит Уточкин.
– Куда молодых дел? Как сам? Чего наработал?
– Молодых в штаб базы отправил указания органам дознания стряпать. Сам пытаюсь представить, как Парнеев оказался от стрелявшего на расстоянии от двух до десяти метров, которые предварительно указаны судмедэкспертами как дальность выстрела.
– Предположим, оружие по Парнееву применил часовой.
– Тогда зачем он его по голове добивал? Часовому это без надобности. По уставу «жизнь и достоинство часового находятся под особой охраной закона», и он всегда может сбрехнуть, что Парнеев проник на охраняемый объект вопреки предостерегающим командам «Стой!», «Стой, стрелять буду!», что Парнеев его оскорблял, угрожал ему… Ну и опять же, зачем часовому и (или) его караульному начальству подбрасывать труп на территорию автопарка? Как такое мероприятие провернуть незаметно для тех, кто постоянно находится в автопарке?..
– Таких людей, судя по рассказу ротного Латышева, всегда как минимум пять человек: дежурный по автопарку, трое дневальных, кочегар, да ещё несколько водителей уборочной техники, в зависимости от погоды и поставленных задач по поддержанию аэродрома в боеготовом состоянии. Были там или не были эти ночные водители, как будешь выяснять?
– Должны быть путевые листы, что-то ещё… Дальше! Если труп Парнеева лежал в сугробе, который только непосредственно под трупом имел толщину около полуметра, то это значит, что к девятнадцатому ноября прошлого года снегопады уже были и техника на аэродроме работала. Значит, ночью в автопарке могло быть больше пяти человек, ну хотя бы периодически. Соответственно, буду формировать точный список всех водителей АЭР, которые могли быть в автопарке и на аэродроме в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября. При таком количестве в парке народа из аэродромной роты никакой часовой или другие люди из караула не рискнут тащить труп на неохраняемую территорию автопарка аэродромной роты.
– Ещё Латышев говорит, что у него дежурные силы порой ночуют на КТП.
– Сами сегодня видели, что кроме помещений для наряда по автопарку и класса для инструктажа водителей там оборудовано спальное помещение коек на десять.
– Вот и узнай, давно ли Латышев такой порядок завёл, чтобы бойцы его не в роте, а в автопарке в таком количестве ночевали.
– От парка до казармы прямым ходом по тропе метров пятьсот. По бетонке вдвое больше – минут двенадцать пешего хода. А если со сбором и построением личного состава в автопарке – ещё в полтора раза дольше.
– Не оправдание это для того, чтобы не отдыхать в казарме, где тёплый толчок, умывальник, белье постельное!.. Однако что-то мы от самого убийства отвлеклись.
– Очевидно, Владислав Андреевич, что без ведома людей, находящихся в автопарке, спрятать там труп крайне сложно.
– Тогда при каких условиях автопарк может согласиться, чтобы кто-то на его территорию, как в морг, отгрузил труп? Да не просто подбросил, а спрятал в сугробе, где он, не завонявшись, пролежал до весеннего тепла. Что-то трудно представить почву для такой смычки города и деревни – между теми, у кого оружие в руках, и аэродромными дворниками. На чём те и другие могли сойтись, чтобы спрятать труп там, где он обнаружен?
– Разные бывают посты да караулы. В Хрекове, помнится, в одной из частей наружное проволочное ограждение поста проходило параллельно городской застройке через дорогу от жилых домов, в двух шагах от бордюра. Так там местные бандиты повадились использовать его для устранения ненужных им людей. Спаивали «лишнего человека» до беспамятства, в темноте ловили момент, когда часовой двигался в противоположную от них сторону, просовывали свою жертву до пояса между нитями колючей проволоки… Полы одежды наматывали на другие нити, чтобы человек не вырвался, а сами отъезжали в сторонку и контролировали наступление желаемого результата. «Приговорённый» на свежем воздухе медленно трезвел и начинал барахтаться в ограждении. Кроме как вперёд никуда больше двигаться он не мог. Часовой видел, как что-то тёмное, большое, грязно ругаясь и выкрикивая угрозы, прёт на пост. Часовой начинал исполнять устав и командовать: «Стой, назад!», «Стой, стрелять буду!» Большое и тёмное, обезумев от боли, причиняемой колючками, продолжало ругаться, угрожать. Часовой тоже продолжал действовать по уставу. Сначала стрелял вверх, а затем, не дождавшись от сквернословящего тела выполнения своих требований, законно открывал огонь на поражение. Аж на третьем трупе менты разобрались, что к чему.
– Представить применительно к Парнееву что-то подобное не удаётся. Не лез же он через забор автопарка на пост! Тем более что пост имеется с северной стороны автопарка, а не с южной, где обнаружен вполне трезвый труп, съевший перед смертью булочку с изюмом. И одежда на нём дембельская – ничем, кроме выстрелов не порчена, ничем не запачкана, только собственной кровью и мозгами.
– Не связывается ничего дельного… Надо дождаться Гармонина, расспросить его, что ещё есть в деле и в жалобе парнеевской матери. Явится на ночлег – услышу, а пока, извините, можно вздремну? – сил нет, как в сон клонит.
– Не дождёшься ты Гармонина. Он с гарнизоном уже породнился – на роже толстой написано, что страсть как не рад он, что труп нашёлся и мы нарисовались. А Никите я скажу, чтобы тебя не будил. Дрыхни! Спокойной ночи.
Глава 7. Труп уехал, следствие осталось
Прав оказался Уточкин: бросил Гармонин Никиту в штабе стряпать бумаги, а сам на дежурной машине отчалил на ночлег к своей фее. Никита его не подвёл – запросы, перечни вопросов заготовил, с утра их по штабам разослал, дознавателям вручил, а Гармонин утром привёз из Хорышевского РОВД протокол осмотра места происшествия и трупа, на удивление прилично составленный милицейским следователем.
К полудню начальник лазарета авиабазы и будущий судмедэксперт Поросевич для отправки попутным бортом на родину доставил из морга уже облачённый в парадное обмундирование труп Парнеева в обитом красным ситчиком гробу, наскоро сбитом из нестроганых сосновых досок. Гарнизонные умельцы взялись запаять его в оцинкованную жесть, а затем заколотить в фанерный коробок с рукоятками для переноски и надписью «Груз-200», чем и занялся один из всемогущих базовских слесарей, назначенный на эту нечастую, но требующую изрядной квалификации работу.
Занялся изучение местности за зданием гарнизонного клуба, от стены которого до самого горизонта простирается болотистая равнина, отделённая от гарнизона рядком столбиков покосившегося проволочного ограждения. Здесь, даже когда под лазурным и чистым – «миллион на миллион» – весенним небом полный антициклональный штиль, вдоль длинной и глухой на уровне первого этажа стены от угла здания всегда тянет сквознячок, избавляющий гробовых дел мастера не столько от запаха начавшего смердеть покойника, сколько от паров, применяемых в работе кислоты и припоя.
Возможность взглянуть на убитого бодрит мыслительный процесс, вытаскивает из подсознания крупицы опыта, пробуждает ассоциации и любопытство к смерти, тем более к смерти насильственной. Не могу сказать, что справился с этим любопытством: ни в детстве на похоронах соседских бабушек или разбившихся на мопедах приятелей, ни на следственной практике после предпоследнего курса института, ни за последующие годы службы, когда выезжал на места происшествий или присутствовал при «вскрытиях» – судебно-медицинских исследованиях трупов. Они, где перемолотые транспортными средствами или строительными механизмами, где обгоревшие, зависшие в петлях, с простреленными головами, забитые латаным валенком или иными твёрдыми тупыми предметами с ограниченными или неограниченными поверхностями, в лужах крови – густой и тёмной венозной или разбрызганной артериальной алой, найденные в полях, распухшие, с выклеванными птицами глазами, – осматривались мною совместно со специалистами и экспертами.
Вот и теперь, каким бы забавным это ни показалось, не теряю надежды увидеть портрет убийцы в помутневших зрачках приоткрытых глаз Парнеева. Он не успел отрастить дембельскую прическу. Скривив в презрительной улыбочке почерневшие губы, с прищуром из-под набитой над левой бровью ссадины, подглядывает из своего ящика за живыми. Его мундир не скрывает атлетического сложения – на шее не сходится ворот форменной рубашки, из коротковатых расстегнутых манжет торчат мощные крестьянские запястья, ногти на длинных изящных пальцах аккуратно обрезаны, кожа на участках, не прикрытых обмундированием, совершенно шоколадного цвета. Будущий эксперт Поросевич поясняет, что это не обморожение и не загар, а простые трупные пятна, образовавшиеся, когда покойный лежал в сугробе лицом вниз, а ногти для возможного сравнительного исследования остригли в судебно-медицинской лаборатории и подногтевое содержимое тоже там сохранили. Но мне трудно представить, что ногти или подногтевое содержимое помогут изобличить убийцу. Для этого Парнеев должен был суметь поцарапать на прощанье человека, расстрелявшего его с дистанции в несколько метров… И пока я об этом думаю, дивизионный умелец заканчивает возню с крышкой и приступает к оцинковке гроба, в котором Парнеев в тот же день попутным Ан-12 улетает к маме в родной Атомград.
Апрельские дни потекли в соответствии с установками, данными Уточкиным в первый вечер и шефом за первым хорышевским завтраком, в накоплении всевозможной информации.
В милицейском протоколе осмотра места происшествия не нахожу сведений, важных именно для военных прокуроров, сведений о беспорядке на территории и в окрестностях автопарка, о безобразной организации караульной и прочих дежурных служб, для сбора которых милиция просто не предназначена. Но это восполнимо, хотя и не в первую очередь. А пока едем с Уточкиным в город Черноямск, где надо познакомиться с судебно-медицинскими экспертами (к ним ещё не раз обращаться, и важно из первых уст услышать то, что сообщил после вскрытия Гармонин), а заодно поторопить с выдачей письменного заключения экспертизы трупа.
Нас встречает начальник лаборатории. Именно он вскрывал Парнеева и результатами доволен – следов на трупе много, на полке в стеклянном шкафчике показывает спиленный свод черепа убитого, и мы видим то, что в заключении будет описано, как «открытые ступенчатые оскольчатые переломы костей свода черепа». А рядом со сводом черепа в шкафчике – выпиленная грудина убитого, и в ней отверстие с неровными зубчатыми краями. Эксперт прикладывает к ним линейку, и мы убеждаемся, что в самом широком месте диаметр отверстия не превышает восьми миллиметров – всё очень наглядно.
Вновь смотрим на уступы в костях черепа и без слов эксперта понимаем, что надо искать какую-то трубу, а далеко не автомат, у которого затыльник приклада имеет скругленные края и вряд ли оставил бы на костях такие ровные «ступеньки». Опять смотрим на дырку в грудине и снова понимаем, что калибр 7,62 именно тот, что наиболее вероятен, а это в существующих условиях – автомат Калашникова модернизированный образца 1959 года, ибо другие в радиусе двух десятков километров от Хорышево не водятся.
Однако Уточкин всё же задаёт несколько вопросов, и я себе думаю, что именно немыслимой дотошностью важняк и отличается от старшего следователя прокуратуры армии.
– А расскажите нам, пожалуйста, правильно ли мы поняли нашего коллегу. Он с ваших слов поведал нам, что в убитого стреляли с «неблизкого расстояния» от двух до восьми метров?
– Мы обычно говорим «неблизкая дистанция». Это такое расстояние, при котором на преграде мы не обнаруживаем таких факторов «близкого выстрела», как следы пламени и пороховых газов, следы копоти и так далее. При стрельбе из автомата Калашникова эти факторы наблюдаются на удалении до двух метров. При удалении от двух до пяти метров их проявление снижается, а при удалении больше пяти метров следы этих факторов практически исчезают, что и имеет место в нашем случае.
– Значит, нам следует предполагать, что стреляли с расстояния больше пяти метров?
– Да, это более вероятно, чем, скажем выстрел с двух метров. Но и дистанция больше восьми метров тоже маловероятна. Здесь все факторы выстрела дают довольно сложную для словесного описания картину. Мы всё в заключении отразим, со ссылками на соответствующие научные источники. Ищите в районе пяти-восьми метров.
– А почему при такой дистанции наш убитый упал вперед на грудь, а не на спину, например? Автомат ведь оружие очень мощное.
– Ну, во-первых, стреляли по нему под углом примерно 100–120 градусов короткой очередью. Иначе направления раневых каналов расходились бы между собой не только в вертикальной, но и в горизонтальной плоскости. Это только в дешёвом кино пули отбрасывают тело назад, независимо от того, из чего стреляет супермен. Что из пистолета, где тупая пуля обладает останавливающим и отбрасывающим действием, что из автомата, предназначенного для пробивания защищенных целей. Остроконечные пули, как правило, проникают глубоко и замедляются плавно. Они ткани рассекают, а не сминают перед собой, в отличие от так называемых пуль оживальных, то есть не конических, а близких по профилю к эллипсу, как у пистолета Макарова, например. Поэтому и упал убитый лицом вниз и вперед почти в сторону стрелявшего, к которому, может быть, пытался приблизиться, увидев его от себя впереди справа. При этом, упав вперед, ударился о твердую поверхность головой в области лба слева, где у него образовались кровоподтёк и ссадины, как мы напишем «в области контакта головы с подлежащей поверхностью».
– Провожал я покойного и видел эти ссадины, – вклиниваюсь в расспросы. – А могли такие ссадины возникнуть при ударе о заснеженную или обледеневшую поверхность?
– Исключать нельзя, но маловероятно. Снег с мазутом или ещё каким-то горюче-смазочным материалом обычно или кашу образуют, от которой загрязнение было бы более обильным, а ссадина, может быть, и не возникла, или наледь, с которой переноса мазута на ссадину могло бы не быть. В тот период, когда убитый ваш пропал, не первый день сильные морозы стояли и постоянно снег шёл – надеюсь, не забудете это учесть. Поэтому думаю, что потерпевшего вашего в помещении убивали, где пол бетонный или асфальтированный, покрытый частицами, а скорее пятнами машинной смазки.
– А чем же добивали его? – спрашивает Уточкин. – Мог это быть приклад автомата?
– Опять же, на сто процентов исключать нельзя – испытать бы, да не на чем, – пытается шутить эксперт. – Мягкие ткани головы не размозжены, как это бывает при ударе прикладом. Затыльник приклада изготавливается из штампованного металла и имеет скруглённую по краям форму. Судя по характеру рассечений мягких тканей в области переломов костей черепа, это могло быть что-то вроде металлической трубы диаметром не меньше десяти и вряд ли больше пятнадцати сантиметров. Это орудие, которым добивали, должно иметь относительно небольшой вес и быть «ухватистым». То есть его диаметр должен позволять крепко обхватить и удерживать его ладонями на весу, а длина орудия не должна превышать полутора метров.
– Мы, конечно, не весь гарнизон пока обшарили на предмет поиска таких труб. Объектов – пруд пруди! – говорит Уточкин. – Склады горючего, автопарки, ремонтные мастерские, котельные, бани… Но нигде трубы такого диаметра просто так не валяются.
– Ну да, – продолжаю его мысль, – топливопроводы по всей территории дивизии проложены примерно такого диаметра – от пунктов раскачки цистерн, подвозящих топливо, до складов горючего и от складских ёмкостей до стоянок самолётов. Но они имеют длину в несколько метров. Невозможно ухватиться за такую, чтобы ударить ею три или четыре раза, да ещё в помещении. Да и не валяются эти трубы в гарнизоне. Это трубы не водопроводные, а табельное имущество службы горючего. И все на строгом учёте.
– Ищите трубы покороче, – советует начальник лаборатории.
– А если всё же автоматы проверить на предмет следов органики на затыльниках, то как лучше для исследования подготовить образцы? – Эксперт пока не сумел искоренить у меня предположение о том, что Парнеева добивали прикладом. Поэтому и задаю ему этот вопрос.
Эксперту идея явно не по нутру. Он кривит жалкую улыбку, но отвечает.
– Тогда надо будет запастись физраствором, марлевыми тампонами и делать смывы с поверхности металлического затыльника одним тампоном, а потом, отвинтив затыльник с его кромок, прилегающих к деревянному прикладу, – другим тампоном. Тампоны просушить в тени на сквозняке при комнатной температуре, упаковать в конверт с номером автомата и представить мне на исследование. Образцы тканей убитого у нас для сравнения есть. Но вы уж постарайтесь без этого обойтись – это же не меньше сотни образцов только по оружию подразделений охраны вы мне намоете, да?..
Мы не расхолаживаем добродушного начальника судебно-медицинской лаборатории уверениями в том, что не пришлём ему смывы с прикладов. Прощаемся и катим в подшефную дивизию. Сомнений не вызывают повреждения огнестрельные. Следует искать автомат Калашникова. Но как искать?
По пути от эксперта поворачиваем в местную милицию. Начальник лично выезжал на место происшествия, когда нашли труп Парнеева. У него уже заготовлена в ответ на наш запрос справка.
По учётам хорышевской милиции на весь район приходится сотни четыре гладкоствольных ружей, явно непригодных для производства в грудине убиенного Парнеева дырок диаметром до восьми миллиметров. А хозяева нескольких зарегистрированных нарезных стволов имеют железобетонное алиби. Ни один из этих стволов конструктивно не приспособлен для стрельбы очередями, но, что ещё более важно, в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября восемьдесят седьмого года все эти стволы находились в надёжных руках своих хозяев за много верст от поселка Хорышево. Это уже по телефону сотрудникам милиции подтвердили руководители предприятий (леспромхозов, лесничеств, артелей, приисков), где со своими винтовками трудились их хозяева.
Милиционерам очень не хочется в перспективе принимать дело о нераскрытом преступлении, которое военные прокуроры могут попытаться спихнуть им, допросив «всех» военных и «установив», что последние к убийству не причастны. Поэтому непричастность к убийству гражданских владельцев оружия милиционеры очень быстро подтвердили подробной справкой. Указали в ней необходимые данные обо всех, кого проверили, и об их оружии.
Остается сосредоточиться на поиске «ствола» внутри гарнизона. В это время Чалдонов, не распространяясь о причинах интереса к оружию – в рамках проверки соблюдения правил его хранения, – уже проверяет склад вооружений и оружейные комнаты всех подразделений дивизии, ну и я перемещаюсь за ним следом.
Фотографирую все страницы книг учёта выдачи оружия, на которых имеются отметки об оружии, отсутствовавшем в оружейных комнатах девятнадцатого и двадцатого ноября прошлого года.
Сами эти книги везде изымаю, для этого каждый раз надо найти ничего не знающих о Парнееве понятых и быстро на коленке состряпать протокол выемки в двух экземплярах, один из которых оставляется командованию, а оно после выемки заводит новые книги, предусмотренные воинскими уставами и прочими руководящими документами.
Никого при этом не допрашиваю. Всё оружие и боеприпасы в наличии. Поэтому нет смысла раньше времени фиксировать заведомое вранье командиров и старшин подразделений о том, что они никогда не замечали признаков применения сдаваемого бойцами после службы оружия – недостач патронов, свежего запаха гари из ствола, копоти на ветоши для его чистки и тому подобного.
В штабах осматриваю дела с приказами о назначении суточных нарядов и караулов, постовые ведомости, путевые листы. На местах несения службы нарядами и караулами изымаю книги приёма-передачи дежурств, охраняемых объектов. В расположениях и канцеляриях подразделений выгребаю у старшин заполненные и не очень книги вечерних поверок. У дежурных по воинским частям требую не сданные в строевые отделы штабов и накопившиеся в столах «строевые записки» дежурных по подразделениям с «расходом» личного состава, представленные после вечерних поверок, а в столовых – составленные на основании «расходов» заявки на приготовление пищи. Все эти сведения свожу в таблицы, списки и списочки с привязкой людей к объектам, где они спали, ели, несли службу, работали, дежурили и делали другие дела в ночь, когда пропал убиенный.
Казалось бы, зачем всё это, если место убийства всё равно неизвестно? А для полноты! Чтобы не упрекнули в том, что не везде искал, если убийцу не найду.
В метеослужбе получаю справку о выпавших осенью восемьдесят седьмого года осадках – обильный снегопад с девятнадцатого на двадцатое ноября, оказывается, стал уже четвёртым, снег валил при порывистом ветре переменных направлений, скорость ветра достигала десяти-пятнадцати метров в секунду. Метель!
Одним словом, выясняю, кто мог находится в ночь убийства как можно ближе к месту обнаружения трупа, и что событиям этой ночи сопутствовало.
Перед дознавателями, за которыми присматривает Гармонин, кроме бланка протокола допроса лежат служебные карточки. Если в них о том упоминается, то военнослужащего спрашивают, за какую такую «грубость» или «нетактичное поведение» (или ещё что-нибудь, указывающее на совершение этим воином насилия) его наказывали.
По тому же поводу Уточкин с Чалдоновым выворачивают наизнанку гарнизонную гауптвахту с её регистрационными книгами и делами, куда подшиты записки об аресте.
В каждом подразделении изымаются книги записи больных, с которыми дежурные по подразделениям отводили в истекшем году заболевших в гарнизонный лазарет.
В самом лазарете осматриваются и изымаются книги амбулаторного приёма, заводятся вместо изъятых новые, пересчитываются истории болезней за период с ноября по апрель, и результат сопоставляется с количеством учтённых в подразделениях военнослужащих, находившихся на стационарном лечении.
С той же целью проверяется аналогичная документация в Черноямском гарнизонном госпитале и в Хорышевской центральной районной больнице. Это ближайшие к месту происшествия медицинские учреждения. Чего только не нагребаю в склеп, чтобы не упустить ту самую ниточку, цепочку, хвостик, потянув которые, размотаешь клубок разнообразных отношений между обитателями гарнизона и его окрестностей, выяснишь, между кем была и есть неприязнь, мог ли попасть в орбиту этих отношений убитый.
Вся это макулатура повторно пролистывается вечерами с одновременным составлением протоколов осмотра, если ещё хватает сил их писать после ежедневных походов по штабам, службам, объектам и ежевечернего перечитывания протоколов, наработанных за день дознавателями.
«Движения» по складу стрелковых вооружений, то есть документированных фактов выдачи в подразделения или приёма из них автоматов, нет годами. Плановая инвентаризация, проведённая в ноябре-декабре прошлого года, идеально, вплоть до расположения знаков в строках и на страницах акта о её проведении, подтверждает результаты инвентаризации года позапрошлого. Недостачи отсутствуют – ящики с автоматами лежат в штабелях целехоньки, с исправной пломбировкой. А при сплошной проверке всё их содержимое, означенное во вложенных описях, и по количеству, и по номерам соответствует.
Поиск убийцы среди лиц, имеющих доступ к боеприпасам, также безнадёжен, как и описанная выше работа с учётными документами подразделений. Любой боец за службу при желании может утаить один-два-три патрона во время плановых учебных стрельб.
Все офицеры-руководители стрельб упоминаются в изданных перед стрельбами приказах. В своём личном недосмотре, позволяющем солдату утаить патроны, ни один руководитель стрельб, что естественно, не признаётся. При этом каждый подтверждает, что при заряжании оружия утаить часть выданных патронов нетрудно. Остальные боеприпасы после этого достаточно выстрелить одной очередью мимо мишени, изобразив отсутствие достаточных навыков стрельбы, тем более что разлетающиеся стреляные гильзы не всегда собирают, а собранные не пересчитывают.
Поэтому подозреваемыми в широком смысле этого слова являются все сослуживцы убитого, проходившие одновременно с ним службу, участвовавшие в плановых учебных стрельбах – практически вся дивизия!
Примерно так же могли раздобыть патроны и те, кто нёс караульную и другие виды службы, для которых выдавалось оружие. Караульную службу, как правило, несёт батальон охраны авиационно-технической базы. На выходные дни, но не часто, караулы базы заменяются по указанию комдива караулами от авиационных полков или батальонов связи, в которых для этого достаточно бойцов. Батальон охраны состоит из двух рот человек по семьдесят-восемьдесят, но в каждой к несению службы допущено не более полусотни. Об этом издается специальный приказ по воинской части, где указывается, что «допущенные» обладают необходимыми моральными и физическими качествами, позволяющими бдительно охранять и стойко оборонять всё, что им поручат.
Нет в дивизии объектов, обычно именуемых «пост номер один», где под охраной состоят боевые знамёна воинских частей. Все знамена находятся на командном пункте дивизии под охраной оперативного дежурного. Это особо режимный объект, что радует, так как меньше людей проверять. Офицеры командного пункта дивизии вооружаются пистолетами Макарова калибра девять, а не «до восьми» миллиметров, а потому Парнеева не убивали.
Помещения двух гарнизонных караулов располагаются с разных сторон от ВПП, а третий – на гарнизонной гауптвахте. Первый охраняет стоянки самолётов, склады горючего и авиационно-технического имущества, хранилища стрелковых вооружений и боеприпасов, вещевой, продовольственной и квартирно-эксплуатационной служб. Под охраной второго находятся стоянки самолётов и склад авиационных боеприпасов.
Посты, под охраной которых стоянки самолётов, в будние дни двухсменные ночные, а в выходные, если не проводятся полёты, то трёхсменные круглосуточные. С момента допуска на посты технического и лётного состава стоянки охраняют дежурные по стоянкам самолётов соответствующих воинских частей и подразделений.
Караул на гауптвахте имеет всего один пост. Это собственно гауптвахта. И этот караул из планов следствия можно исключить. Там расхода боеприпасов не наблюдается годами. Часовой несёт службу в коридоре гауптвахты, с которой за последние годы никто сбежать не пытался. Как рассказывают воины «не для протокола», об отлучке из-под ареста всегда проще договориться с караулом.
А вот в первом и втором караулах часовые стреляют много. Причины объясняют предельно просто. Померещилось что-то часовому в темноте. Он покричал, покричал, да и пальнул для острастки. А то и из баловства или от скуки. Сам поставил на кочку консервную банку, ну и шарахнул по ней из автомата, а прибежавшему на выстрел разводящему соврал, что посторонний приближался или собака бродячая на него рычала, а после выстрела вверх «нарушитель» в темноте скрылся.
Дежурные по стоянкам самолётов воинских частей (ДСЧ) и подразделений (ДСП) с автоматами заступают на те же посты, что охраняются караулами, но после того как пост «вскрывается» лицами, прибывшими для эксплуатации и обслуживания охраняемой авиационной техники.
При проверке организации службы войск выясняется, что вопреки логике всякой охранной деятельности, патроны этим самым ДСП и ДСЧ на период несения службы не выдаются и никогда не выдавались. Работают они фактически пугалами огородными.
Таким образом, на все объекты, которые охранялись вооруженными и якобы вооруженными людьми, предстоит примерить любые домыслы в отношении механизма и прочих обстоятельств лишения Парнеева жизни и сокрытия его трупа. Для этого надо эти объекты обойти, облазить, осмотреть в поисках следов стрельбы и элементов выстрела.
Вооружаюсь в лазарете бутылью перекиси водорода – простейшего средства, с помощью которого легко отличить бурое пятно от кровавого следа. Получаю в штабе базы копии схем, приложенных к табелям постов гарнизонных караулов. Это такие предусмотренные Уставом гарнизонной и караульной служб документы, в которых указывается: что подлежит охране и обороне на каждом посту; особые обязанности часового, в которых определяется порядок несения службы на посту с учётом конкретных условий несения службы; сроки доклада по средствам связи и установленные сигналы экстренной связи с начальником караула; время, в течение которого часовому разрешается нести службу, находясь на наблюдательной вышке; расстояния, ближе которых часовому запрещается допускать к посту посторонних лиц (запретные границы поста); действия часового при нападении на пост, на соседние посты и при пожаре на посту; случаи, в которых часовому разрешается применять оружие; опасные направления ведения огня; порядок несения службы при усилении охраны объектов, при вскрытии хранилища (склада, зоны парка) и оставлении часового на посту.
Коль скоро предполагается, что под южный забор автопарка АЭР завернутый в одеяло труп откуда-то приволокли за воротник, то вместе с Уточкиным пытаемся присмотреться к объектам, примыкающим к границам постов, и представить, где бедолага Парнеев мог поймать свои две пули. Хотим найти и сами пули, и следы от них на стенах, потолках, заборах, и гильзы стреляные, и что-нибудь похожее на следы крови, для чего и запаслись пергидролем (по-русски – перекисью водорода). Следы эти надеемся найти в помещениях потому, что если Парнеева убивали где-то под открытым небом, то автоматную очередь из двух выстрелов могли даже сквозь вой метели услышать некоторые из пяти или шести часовых на постах гарнизонных караулов в радиусе до километра от места обнаружения трупа.
Сговориться о том, чтобы умолчать – скрыть тот факт, что они слышали стрельбу, – часовые, конечно, могли. Но кроме банального страха, у тех, кто мог договариваться, что якобы не слышал выстрелов и не знал об убийстве, должно совпадать огромное количество разнообразных интересов. Преодоление лжесвидетельства в условиях такой круговой поруки – дело относительно несложное, если знать, где стреляли в Парнеева. Когда место станет известно, то тех, кто находился в зоне слышимости выстрела, установят, – например, по документации о несении службы в нарядах и караулах.
В гарнизонах не бывает объектов, которые не контролируются тем или иным служивым изнутри (дежурный или дневальный по объекту – котельной, бане, лаборатории, узлу связи, столовой) или снаружи (часовой, дежурный по стоянке, патрульный). Всех этих служивых допросят отдельно друг от друга, показания проанализируют, выявленные детали, противоречия, умолчания сопоставят с фактами очевидными и общеизвестными, о которых умалчивать бесполезно.
Разобщённые увольнением в запас, неизжитыми обидами друг на друга, наивным страхом наказания за вранье или молчание, недавние друзья-сослуживцы, не имея контакта друг с другом, начнут плести что ни попадя, лишь бы не проявить реальную осведомлённость. А в итоге быстро сломаются при напоминании им о том, чего не знать они не могли. Вскоре, завравшись окончательно, брехуны начнут понимать, что запутались, и ничего им не останется, как облегчить себе жизнь и начать говорить правду.
А Уточкину в Хорышево уже скучно. Работу следственной группы он организовал. Подгоняемые Гармониным и Глушаковым, дознаватели ежедневно выполняют установленный «оброк» – каждый вечер в склеп поступает до полусотни протоколов допросов. После ужина я их перечитываю, систематизирую по времени составления и по воинским частям, раскладываю по папкам, вычёркиваю допрошенных в списках личного состава, указывая напротив фамилий дату и время допроса, место хранения протокола – номер папки, содержимое которой потом будет сшито в том уголовного дела.
Ежедневно Уточкин докладывает по телефону шефу. Утром – об отсутствии происшествий за ночь. Вечером – о результатах работы за день, то есть об отсутствии реальных подвижек к раскрытию убийства. В остальное время, пока светло, можем себе позволить прогулки по гарнизону. Прогулки не праздные – рассматриваем снаружи и изнутри разные здания, сооружения, объекты, оцениваем вероятность совершения убийства в их помещениях или на прилегающей территории.
Прогуливаемся обычно налегке. В кармане Уточкина пачка папирос. У меня в портфеле картонная папка с бумагой и бланками протоколов, фотоаппарат, рулетка, бутылка пергидроля.
Предположив, что в военный городок, где расположены штабы, казармы, столовые, человек, вооруженный автоматом, для убийства Парнеева не припрется даже метельной ночью, однажды решаем прогуляться в окрестностях автопарка АЭР. Понимаем, что обмундированный по-зимнему пятипудовый труп под забор автопарка притащить легче с территории, примыкающей непосредственно к автопарку.
В голове у каждого сидит, что вряд ли Парнеева расстреляли непосредственно в автопарке. Известно же, что оружия в АЭР не было. Выстрелы у АКМ такие громкие, что наряд по автопарку услышал бы, а сигналов о недостаче стволов пока не поступало. Поэтому пытаемся обойти автопарк снаружи от юго-восточного угла забора против часовой стрелки, но в оттаявшем мерзлотном грунте едва не лишаемся форменных башмаков. Зимой болотце тут подмерзает, но что найдёшь весной без сапог и металлоискателя?.. Да и тот будет звенеть непрерывно – из луж торчит разнообразный металлолом.
С северо-западной стороны, двигаясь от здания КТП по часовой стрелке, опять попадаем в болотце, правда, дренированное – через вышедшую из оттаявших берегов канаву проложена узенькая, не шире метра гать из досок, настеленных поверх обломков бетонных плит. Гать упирается в барак, что примостился за кустами тальника на краю рулёжной дорожки. Барак известен по гарнизонным схемам как штаб отдельной смешанной авиаэскадрильи.
Между этим самым штабом и западной стороной автопарка в болотце вклиниваются земляные валы, за которыми две самолётные стоянки. Именно эти валы, по словам капитана Латышева, помешали ему полностью огородить забором автопарк его роты.
Просачиваемся вдоль забора мимо кочегарки автопарка, минуем вязкую луговину и с вершины обваловки видим распластанный до горизонта аэродром, хвосты многочисленных ракетоносцев Ту-95, торчащие из-за земляных валов, что ограждают стоянки.
Непосредственно за валом, на котором стоим, на большой «не по росту» площадке расположился дряхлый Ан-2. На соседней, тоже ему великоватой, – Ан-26. Это авиационная техника, из-за которой отдельная авиаэскадрилья официально называется смешанной, а в обиходе «смешной».
От местных военных известно, что на Ан-26 в командировки летает комдив, а старичок Ан-2 применяется для парашютной подготовки лётного состава дивизии.
Третий самолет смешной эскадрильи, Ан-12, уже почти год откомандирован с экипажем в чьё-то «распоряжение» и оказывает за южными рубежами державы интернациональную помощь братскому народу в составе ограниченного контингента советских войск, а попросту – воюет.
Возле Ан-26 устало расхаживает солдатик с автоматом. Он явно не из караула, так как штык к автомату не примкнут. Это тот самый дежурный по стоянке самолётов эскадрильи.
Единодушно приходим к выводу, что этому бойцу Парнеева пристрелить было удобнее всего. Особенно метельной ночью, когда и снегопад, и юго-восточный ветер относили бы звуки выстрелов в сторону от военного городка.
– Как будешь проверять причастность дежурного по этой стоянке к убийству? – спрашивает Уточкин.
– Кроме получения всяких справок и допросов организую силами офицеров и прапорщиков физический поиск элементов выстрела на этой территории – примерно от штаба эскадрильи до забора автопарка, на стоянках тоже. Может быть, пару гильз и найду. Пули – вряд ли. Если они даже застряли в обваловке, то очень глубоко. Не срывать же их для просеивания или промывки. А если пули в забор попали, то после рикошета в болоте их тоже не найти.
– Для наших надзирающих прокуроров из прокуратуры округа и выше мероприятие ты придумал классное, но результатов от него не жди. И знаешь почему?
– Знаю! У Парнеева слева на лбу ссадины, которые от удара о снег вряд ли бы образовались, только о жесткую поверхность. Такая поверхность – скорее всего, бетон. Но весь бетон в ту ночь покрывал рыхлый или укатанный снег. Значит, боец этой эскадрильи не наш клиент.
– Верно, – с довольным видом буркнул Уточкин. – Но физический поиск ты один хрен организуй. Кто знает, что тут в этом болотце отыщется, может, еще какой труп. Вот тогда будет коррида, – добавляет, ехидно хихикая.
Выбираемся на гарнизонную бетонку.
– Ну что, нагулялись? – спрашивает Владислав Андреевич.
– Можно ещё прошвырнуться. До обеда часа полтора. Смысла нет сидеть в нашем склепе. Предлагаю пройтись вдоль ветки железнодорожной. Смотрите, она куда-то далеко уходит. На картах местных там ничего нет, кроме склада ГСМ. Может быть, там что-нибудь полезное увидим. Для общего надзора, например?..
– Дело говоришь. Идём!
Железнодорожная ветка пересекает военный городок с востока на запад. На востоке, поблизости от вокзала районного центра Хорышево, она примыкает к Транссибирской магистрали. Туда бегает «мотовоз» – гарнизонный поезд из трёх вагонов, который перевозит личный состав на ночлег или, наоборот, на службу. По этой же ветке на аэродром подаются цистерны с топливом, вагоны с углём и прочие грузы. Вдоль неё же до поселка Хорышево проходит между озерками и болотами Страны дураков просёлочная дорога. На запад от аэродрома ветка уходит в неведомом направлении. Кроме емкостей старого склада ГСМ, что виден примерно в километре от автопарка АЭР, ничего на протяжении ветки не наблюдается, разве что невнятные, покрытые нерастаявшим снегом неровности справа и слева от железнодорожной насыпи.
Отправились прямо по шпалам. Это самое сухое место. Миновали крайнее в западном направлении сооружение военного городка. На двери одноэтажного флигелька табличка: «МО СССР. Войсковая часть…».
– По схеме это особый отдел дивизии. Зайдём на обратном пути, а то шеф с утра спрашивал, помогают ли раскрывать убийство подчиненные его ко́реша.
– Зайдём, если они на обед не разбегутся.
Слева от путей покрытые чернеющим талым снегом невысокие холмы мусорной свалки, простирающейся почти до горизонта.
– Вот где труп надо было прятать-то, век бы не нашли. Числился бы сейчас дезертир Гриня Парнеев во всесоюзном розыске, а мы бы его мамке письма писали, что с ног сбились в поисках её сына.
– Так это означает всего лишь, что мы не в ту сторону идём место убийства искать. Но до конца ветки дойти надо. Лучше будем гарнизон представлять и протокол осмотра подробнее допишем – обозначим, что везде искали.
– Ну да!
Поравнялись с заброшенным складом ГСМ.
На площади около двух гектаров высятся полдюжины цилиндрических емкостей, метров по десяти-пятнадцати в диаметре каждая, такой же примерно высоты. Между резервуарами на полуметровых подпорках проложены металлические трубопроводы. Трубы по диаметру вполне вписались бы срезом в повреждения черепа на голове Парнеева. Но это трубы так называемого полевого магистрального трубопровода. Их диаметр сто пятьдесят миллиметров, длина шесть метров, стенки толщиной около трёх миллиметров. Слишком они длинны и массивны – не размахнёшься. Резать эти трубы никогда и нигде не спешат. В войска они поступают комплектами, и за сохранностью каждого служба горючего воздушной армии следит ревностно, чего явно нельзя сказать о службе горючего дивизии.
– Вот ещё повод для реагирования в порядке общего надзора, – Уточкин показывает на трубопроводе следы невинных шалостей часовых. – Ты линеечку с собой не взял?
– А тут и без линеечки видно, что диаметр отверстий на трубах соответствует калибру АКМ – семь целых и шестьдесят две сотых миллиметра, и дырок таких не счесть.
Масштабную линеечку и фотоаппарат из портфеля всё же достаю.
– А на резервуарах, посмотри – те же дырки?
– Те же. Где перпендикулярно стреляли, там дырки сквозные, а где под углом пульки попадали – там вмятины, а пульки рикошетировали. Стенки-то тут потолще будут, чем у труб.
Безграничная человеческая глупость!
Каким же нужно быть отмороженным придурком, чтобы стрелять по резервуарам и трубам, в которых когда-то хранилось авиационное топливо. Даже в школах преподают про диффузию горючего в металлические стенки сосудов, в которых оно хранится, про обусловленную именно этим физическим явлением опасность танкерного флота и прочего нефтеналивного транспорта.
Помню, как ещё в старшей группе детского сада нам читали книжку про подвиг экипажа танкера «Советская нефть», который со своим горючим грузом не испугался, поспешил на помощь горящему капиталистическому кораблю и с большим риском для себя спас буржуинский экипаж.
И без героических примеров любой автолюбитель знает, что полная ёмкость с топливом безопаснее, чем пустой бензобак или канистра из-под бензина, потому что паровоздушные смеси горючего не огнеопасны, а взрывоопасны, особенно если резервуар стоит под солнышком, нагревается днём и остывает ночью неравномерно, накапливая статическое электричество (физики и химики рассказали бы лучше).
Привычно фотографирую общий вид склада, ёмкостей и труб, а также обнаруженные в трубах и резервуарах отверстия, «похожие на следы применения огнестрельного оружия калибром до 8 мм». При попытке их подсчета в поле зрения, на пятом десятке сбиваюсь.
Отправляемся дальше вдоль железнодорожной ветки, благо она неподалеку обрывается. Вместо тупиковой призмы, обычно завершающей любую железнодорожную колею, обнаруживаем плацкартный вагон. Одна тележка его покоится на рельсах, а другая съехала с колеи прямо в болотистую равнину.
– Ещё один пример бережного отношения к бережно сбережённому, – отмечает Уточкин.
– Ага! Щ-щ-щас и убийство, наверное, раскроем, – говорю, карабкаясь по ступенькам в открытую дверь вагона. – Если тут на подступах следы общевойскового боя за склад с горючим, то в вагоне уж не меньше, чем опорный пункт должен быть или как минимум место несанкционированного отдыха часовых после отражения нападения на склад ГСМ.
Уточкин на неуклюжую шутку не отвечает, видимо, вполне пресытившись созерцанием армейского идиотизма. Приглашаю и его заглянуть в вагон. Удивляет наличие в вагоне абсолютно целых оконных стёкол, сантехники и даже зеркал в туалетах. Но уже в первом от тамбура купе вижу знакомого размера дырочку в перегородке, отделяющей первое купе от второго. Дальше, на том же уровне, отверстия в перегородках между каждыми следующими купе. Между третьим и четвертым дырочка приобретает овальные очертания, а следующие перегородки пуля пробивает уже боком, отображая в отверстиях свой профиль. В девятом купе пуля оставила на стене вмятину и откатилась под один из рундуков, где без труда нахожу её, одолжив у коллеги для подсветки зажигалку. Пол в вагоне на удивление чист.
– Экспериментаторы хреновы! Проверяли, наверное, сколько переборок пуля из АКМ в вагоне пробить может.
– Кинофильмов насмотрелись, уроды! Типа «Адъютант его превосходительства», где бандит в Кольцова из соседнего купе сквозь стену норовил попасть! Первое купе на предмет обнаружения следов крови и мозгов осматривать не будем – там дырка-то всего одна, а в Парнееве – две. Ага?
– Ага! – соглашается Уточкин.
Убеждаемся, что в купе проводников следов стрельбы нет, и выходим на служебную площадку вагона. Из тамбура открывается еще одно удивительное зрелище. Шагах в десяти от вагона, в болоте на покосившихся столбах утопает проволочное ограждение аэродрома. В полукилометре справа – кладбище самолётов. Слева поблескивает на равнине озерко, а напротив межвагонного перехода стоит трухлявый, источенный отверстиями столб проволочного ограждения. Удивляет не вертикальное положение столба в болотистом грунте равнины, а то, что на верхушке столба красуется зелёный стальной шлем – элемент пехотной экипировки. Шлем имеет минимум дюжину пулевых отверстий, что после увиденного на складе ГСМ и в вагоне уже не удивляет.
– Снайперы, мать их… – срывается с уст заместителя прокурора армии.
Меняю стандартный объектив на длиннофокусный. Не залезая в болото и не приближаясь в форменных туфлях к недосягаемому шлему, фиксирую результаты снайперского огня.
При рассмотрении через длиннофокусный объектив поразившая поначалу «трухлявость» столба тоже оказывается многочисленными пулевыми отверстиями и следами касательных попаданий.
– Идём обедать, – говорит Владислав Андреевич.
Прячу в портфель фотоаппарат и отступаю по шпалам вслед за Уточкиным.
Однако не тут-то было. Если по пути к вагону мы смотрели по сторонам, разглядывая неведомые окрестности, то на обратном пути, притомившись, всё чаще смотрим под ноги.
Что-то хрустнуло под ногой. Вижу на железнодорожном полотне беспорядочно рассыпанные мелкие, снабжённые площадочками для крепления и электроконтактами, белые продолговатые пластиковые конструкции. Не меньше сотни. Набираю в карман пригоршню – штук двадцать.
– На хрена тебе этот хлам? – спрашивает Уточкин.
– А вы знаете, что это такое?
– Вообще-то нет.
– И я не знаю. Спрошу у технарей. Кстати, мы ещё в особый отдел зайти собирались.
– Да вот он! Считай, что уже зашли.
Через пару минут, не услышав ни звука при нажатии на кнопку звонка, барабаним в дверь со стандартной табличкой: «МО СССР. Войсковая часть…».
Открывает сержант с повязкой «Помощник дежурного». Увидев прокурорские удостоверения, с крыльца внутрь всё равно не пропускает, а, закрыв дверь, бежит кому-то докладывать.
Появляется дежурный, который приглашает в кабинет начальника отдела, предлагает присесть рядом с характерно чистым от бумаг и письменных принадлежностей письменным столом. Сам тут же по телефону докладывает хозяину кабинета о прибытии заместителя прокурора и старшего следователя прокуратуры армии. Что-то слушает в ответ на доклад минуту-другую, согласно кивая.
– Мне поручено записать и доложить все ваши вопросы, – сообщает дежурный. – Товарищ подполковник велел передать, что будет в четырнадцать тридцать. Если желаете, можете здесь дожидаться, тогда я прикажу чаю подать и сам с вами попью, если не возражаете. Готов дать пояснения по вашим вопросам, если вас удовлетворит, что их даёт не начальник отдела.
– У нас вопрос всего один, – говорит Уточкин. – Думаю, что ответ на наш вопрос вам известен. Нас интересует, имеются ли по линии вашей службы какие-либо сведения, которые могли бы способствовать раскрытию преступления. Важность именно вашей информации, надеюсь, вам понятна.
– Так точно, товарищ подполковник!
– Интересы вашей службы убийством Парнеева затронуты самым непосредственным образом, поскольку он убит из автоматического оружия, которое неизвестно каким образом оказалось в руках убийцы и пока не обнаружено.
– Так точно, товарищ подполковник!
– Насколько мне известно, ваше армейское руководство предельно ясно разъяснило вашему непосредственному начальнику и остальным сотрудникам опасность такой неопределенности для тех интересов, защита которых является целью вашей деятельности.
– Так точно, товарищ подполковник!
Уточкин молчит несколько секунд и продолжает:
– Судя по тому, что вы не спешите уверить в наличии у вас хотя бы каких-то результатов, думаю, что их у вас нет. О посещении вашего отдела прокурор потребовал от меня сегодня ему доложить, – заканчивает он.
– Так точно, товарищ подполковник! Нам здесь всё, вами сказанное, предельно ясно. Спасибо, что не упрекаете ни в чем. Ситуация сложная, – без энтузиазма говорит дежурный, – порадовать вас нечем. Вам известно, что всё оружие в дивизии в наличии, а достоверный подсчет боеприпасов практически невозможен, так как стрельба в гарнизоне – явление почти ежедневное.
– Да уж, мы в этом давеча убедились. Старый склад ГСМ только что осмотрели и его окрестности. Кстати, тут Степан Саввич какой-то забавный хлам на железнодорожных путях нашел. Доставайте, коллега.
Выкладываю из кармана на стол начальника особого отдела пригоршню подобранных пластиковых изделий. Глаза контрразведчика слегка округляются.
– Где, говорите вы, эти изделия взяли?
– В ста метрах от вашего учреждения на путях, если идти на запад. А что это за штучки такие?
– Я хоть и бывший авиатор, на Новосибирских курсах в опера переученный, но точно вам не скажу, потому что я двигателистом был, а это что-то из области авиационной электроники. Но мы попробуем уточнить, тут бывший спец по радиоэлектронной борьбе должен сейчас с обеда возвратиться.
Дежурный выглядывает в коридор, кричит помощнику:
– Первухин появится – пусть сюда немедленно зайдёт.
– Есть, – отзывается помощник.
Не проходит и минуты, как из коридора доносится невнятный шорох и в кабинет входит требуемый старший лейтенант Первухин. Здоровается, представляется, спрашивает у своего коллеги, чем обязан.
Дежурный показывает взглядом на пластмассовые изделия.
– Где это добро на наших самолетах применяется?
– У моих коллег по РЭБ, может быть, ещё где-то. Эти устройства крепятся к деталям специального электронного оборудования для уничтожения микроэлементов этого оборудования в критической ситуации – с целью недопущения его попадания вероятному противнику при приземлении самолета на его территории.
– Сами по себе, как я понимаю, эти штучки никакой опасности или секретов не содержат? – спросил Уточкин.
– Нет, конечно. Но то, что вы их обнаружили там, где обнаружили, хороший повод предметно проверить наличие того, на чём они должны устанавливаться, и некоторые сопутствующие этому моменты. Радиолюбители народ ушлый. Спасибо вам за наблюдательность и бдительность!
– Служу Советскому Союзу, – зажёвывая мундштук очередной папироски, выдавливает Уточкин. – Вы уж по результатам этой проверки не забудьте с ушлыми радиолюбителями за упокой души младшего сержанта Парнеева Григория Григорьевича не чокаясь принять. Не убили бы его – мы бы эту хрень не нашли, а у вас повода «предметную проверку» провести не нашлось, правда?.. Идёмте, Степан Саввич! Не хрен нам делать у этих правнуков железного Феликса.
Возвращаюсь в склеп, как мы точно окрестили кабинет начштаба, завариваю кипятильником кофе, в башке завариваются тягостные мысли.
Немощь гарнизонной контрразведки привычна. Куда как больше раздражает и становится с каждым днём всё более очевидной масса несуразностей, как будто отдаляющих от раскрытия преступления, но постоянно занимающих голову.
Круг лиц, подозреваемых в совершении убийства Парнеева, почему-то не сужается, территории, на которых эти подозреваемые могли применить оружие по Парнееву, располагаются не то чтобы очень далеко от места обнаружения трупа, но как-то уж очень неудобно. Это сплошные валы и косогоры капониров, между ними заболоченные низины, зимой засыпанные глубоким снегом, а летом заросшие камышом и захламлённые отходами авиационно-технического быта.
Для доставки покойника в автопарк с любой близлежащей территории требуются немалое время и недюжинная сила – убитый в зимнем ватно-меховом обмундировании весил от пяти пудов до центнера, и отлучка даже с ближайшего к автопарку аэродромной роты поста в автопарк АЭР с трупом на плечах требует не менее получаса.
Любой, кто нёс службу в карауле, знает, что ещё и не с каждого поста можно незаметно отлучиться, а уж на полчаса – так только с какого-нибудь слишком отдалённого поста и только сразу после проверки этого поста всеми видами проверяющих: от караульных начальников и командира подразделения охраны до прочих уполномоченных на то дежурных. И даже при этом риск обнаружения отсутствия часового на посту остается слишком велик.
Но если предположить, что убитого в автопарк доставлял от места убийства не один человек, то это могло бы облегчить раскрытие убийства, ведь, как говорил в известном сериале один душка-гестаповец: «Что знают двое – то знает свинья». Вот только где же та свинья или тот «второй», который сдаст «первого»? Да и был ли он? Поэтому версия убийства Парнеева кем-то, кто имел оружие в руках на законных основаниях (часовой, разводящий, начальник караула, дежурный по стоянке), тоже представляется все более невероятной. Во-первых, такому лицу незачем добивать подстреленного им человека ударами по голове – его задача отразить нападение на охраняемый объект или на самого себя. Во-вторых, законно вооруженному военному незачем прятать труп на отдаленной от места применения оружия территории автопарка АЭР. В-третьих, напрягает и тот факт, что стреляли в Парнеева короткой очередью всего из двух патронов – законно владеющий автоматом убийца вряд ли экономил бы боеприпасы и добивал потом по голове чем-то круглым. Да и стрелял бы, скорее всего, одиночными, поскольку законно владеющий оружием воин должен предварительно произвести предупредительный выстрел – одиночный. То есть выстрел, который малотренированный часовой, установив переводчик ведения огня не на «од.», а на «авт.» (такая разметка для обозначения режимов стрельбы имеется на автомате Калашникова модернизированном), произвести вряд ли сможет.
Кроме того, часовые почти никогда, почти нигде, ни хрена по этой части устав не соблюдают – и патрон в патронник на посту досылают, и переводчик огня сразу ставят на автоматическую стрельбу, и предупредительных выстрелов зачастую не делают, попросту забыв о такой своей обязанности. Поэтому напрашивается версия, что грохнул Парнеева кто-то из его ближайшего окружения, и не где-нибудь, а непосредственно в автопарке. Но одновременно повисает вопрос: где такой человек смог добыть оружие?
На вопрос этот есть минимум два ответа: либо убийца имел самостоятельный доступ к оружию, причем, может быть, даже на законном основании, либо позаимствовал оружие у кого-то. Но у кого и как позаимствовал – версия сознательной передачи кем-то своего оружия убийце для расстрела Парнеева не просто невероятна, а вообще ни в какую логику не укладывается! Именно потому, что она предполагает осведомленность «кредитора» (ну, той самой «свиньи») в том, что он кому-то дал оружие и, соответственно, подразумевает его соучастие.
Здравый смысл говорит, что информация о таком соучастии не может со временем не появиться, не просочиться откуда-нибудь, – ну хотя бы потому, что армия не то место, где у личного состава есть тайны друг от друга.
Вот и нет никакой возможности последовательно и обоснованно исключить какую бы то ни было версию. Однако найти убийцу среди тех, у кого был мотив убивать, конечно, можно и нужно. Это требует выявления и охвата всех связей убитого, то есть проведения колоссальной по объёму и вряд ли перспективной работы, и её результат может оказаться абсолютно пустым. Если только человек, заподозренный в убийстве в связи с наличием у него какого-нибудь мотива, спросит следователя, как убит Парнеев. Поэтому пора сосредоточиться на проверке…
Да хрен его знает, на проверке чего следует сосредоточиться! Любая версия рассыпается, в том числе: из-за отсутствия сведений о месте убийства, об орудии убийства, о доступе к оружию людей, у которых есть мотив для убийства; из-за отсутствия сведений о лицах, у которых есть какой-либо мотив; из-за отсутствия внятных представлений, какой это может быть мотив – личный, корыстный, служебный, ещё какой…
Однако с чего-то надо начинать. Начинать надо с чего-то объективного.
Во-первых, это факт обнаружения в бочке для гербицидов одеяла, на котором (или завернув в которое) труп, по всей видимости, доставили в подзаборный сугроб. Ближайшее место, где использовались подобные одеяла, – контрольно-технический пункт АЭР, где обнаружено ничем не предусмотренное, никем не разрешённое, организованное самовольно ротным командиром Латышевым и ни от кого не скрываемое спальное помещение на десять коек. На этом версия об одеяле заходит в тупик – нет в АЭР оружия – «зайцы по кругу…», как говорил один мудрый человек.
Во-вторых, внезапно обнаруживается форменная зимняя шапка Парнеева, отсутствие которой на убитом отметил ротный Латышев, оно зафиксировано в протоколе осмотра места происшествия и трупа.
Глава 8. Шапка Парнеева
Вполне заурядно сижу утром в склепе и перечитываю под кофеек поступившие накануне от дознавателей протоколы, отличные один от другого лишь почерком дознавателей.
Пребываю в бесплодных раздумьях: вроде бы кое-что начинает просматриваться в показаниях младших, а потому ещё не уволенных в запас сослуживцев Парнеева, а также одного из взводных АЭР. Но расценить это как путь к убийце оснований катастрофически не хватает – вообще, военнослужащие АЭР из круга подозреваемых выпадают капитально. В АЭР не было и нет оружия, к караульной службе бойцы АЭР не привлекаются, воины АЭР круглые сутки драят ВПП, РД и прочие гарнизонные дороги, а при хорошей погоде ремонтируют свои раздолбанные машины.
Из всех показаний рядовых бойцов, сержантов и офицеров АЭР выходит, что в роте Парнеев ни с кем не конфликтовал и все, кроме офицеров, не способных заставить его работать, вполне его уважали.
Действующий «дедсостав» роты, ставший таковым после увольнения одногодков Парнеева, от воспоминаний о покойнике просто млеет – дед Парнеев не только их не притеснял, а даже защищал от других дедов и особо ретивых сержантов, выгораживал, если наезжали офицеры, мог запросто ссудить молодого воина рублем для похода в солдатскую чайную, а некоторым ко дню рождения (но уже не бесплатно) выставлял выпивку. Именно покупатели спирта и «шпаги» – авиационного алкогольного пойла – оказались перечислены в списке, найденном Гармониным в обмундировании убитого перед вскрытием трупа.
Есть среди них и те, кто за выпивку Парнееву так и остался должен, и набирается их немало. Но в день исчезновения Парнеева все они мирно спали в казарме. Да и не тянет эта их копеечная по большому авиационному счёту задолженность на повод для убийства – ну очевидно, что не был Парнеев настолько мелочен, чтобы из-за десятирублёвого долга делать врагами своих соратников: не те у него были финансовые обороты.
И более того – накануне о «бизнесе» убиенного Парнеева довольно подробно рассказал наконец Гармонин, и стало ясно, что причины вздрючки, учинённой ему зимой шефом, поняты мною правильно. Именно после учиненной шефом расправы Гармонин не подшил в дело, представленные на изучение в округ, протоколы допросов приятелей Парнеева. Не подшил, чтобы не выслушивать упреки следственного отдела прокуратуры округа в том, что мы всей конторой не кинулись дружно проверять версию убийства исчезнувшего гражданина Советского Союза с последующим сокрытием его трупа.
А ведь свидетелей, которые дали показания о «бизнесе» Парнеева, имелось не менее четырех в АЭР и ещё один в батальоне охраны, и всех их уволили в декабре восемьдесят седьмого года.
Первый – выходец из Ленинградской области Будаев, по воинской специальности механизатор, в аэродромную роту попал из ШМАСа, но вскоре оказался кладовщиком на складе имущества инженерно-авиационной службы – одном из многих складов, подведомственных службе АТС базы. После госпитализации своего начальника майора Винтицкого, то есть месяца за три до увольнения в запас, он со склада, где зачастую и ночевал, вернулся в АЭР.
Остальные трое – северокавказские земляки убитого: водитель рядовой Жежко – сосед Парнеева из Атомграда, водитель рядовой Гребешков – из соседнего Ставропольского края, а также кладовщик роты и содержатель ротного дембельского притона рядовой Кажоков – из соседней Кабарды. И со всеми с ними дружил и одновременно уволился главный приятель Парнеева по занятиям физкультурой – старшина батальона охраны Омаров – «земляк», призванный из Дагестана.
В базе уж так сложилось, что в каждой роте батальона охраны отдельная должность старшины не вводилась. Располагались обе роты в одном спальном помещении, автоматы хранили в одной оружейной комнате, хозяйство вели единое, а потому ограничивались одним-единственным на две роты старшиной батальона.
Ещё в оставленных в Арканске протоколах, как сообщил Гармонин, содержатся также показания непосредственного начальника Парнеева – командира взвода снегоуборочных машин лейтенанта Палькова, которые от показаний приятелей Парнеева отличаются лишь тем, что их дал офицер: он оказался последним офицером, который видел Парнеева не просто живым, а именно в автопарке АЭР.
Пальков показал, что незадолго до отбоя девятнадцатого ноября выгнал Парнеева из автопарка – приказал идти в казарму. Парнеев вышел из здания КТП, но куда двинулся дальше, Пальков не видел.
В свою очередь Будаев, Жежко, Гребешков, Кажоков и Омаров на допросах, протоколы которых припрятал Гармонин, сообщили, что Парнеев всю службу руководил известными только ему молодыми солдатами из разных воинских частей и подразделений гарнизона, и они рассчитывались за его покровительство тем, что воровали в столовых, эскадрильских домиках и везде, где подвернётся, меховое и кожаное лётное и техническое обмундирование. Парнеев умудрялся где-то краденое хранить и позже сбывать украденные куртки ранее обворованным офицерам и прапорщикам.
Покупали их также те, кто свою – не украденную – куртку хотел оставить себе, а не сдавать на склад авиационно-технической службы по истечении срока носки, как это полагалось делать с «табельным» имуществом, ведь только взамен они могли получить новое обмундирование.
Если такое имущество в срок, определенный нормами использования, то есть через три-четыре года, не сдаётся, то с владельца подлежит взысканию его стоимость с учётом износа. Причём уже с применением штрафного коэффициента, при умножении на который взыскиваемая сумма существенно превышает первоначальную стоимость даже не бывшего в употреблении обмундирования.
Вроде бы абсурд, но таков единственный способ борьбы с систематическим присвоением военнослужащими этого вида форменного обмундирования, в котором удобно рыбачить и охотиться, да и просто оно вполне сходит за модную одежду – размещение на нём знаков различия не предусмотрено, цвет оно имеет вполне нейтральный – чёрный или синий, а шевретовые (кожаные) лётные куртки – коричневый. Последние особым успехом пользуются у таксистов, которые легко выкладывают за такую одежку рублей пятьсот. Вот и получается, что при начальной стоимости шевретовой, например, куртки около четырехсот рублей, при сдаче на склад она может быть уценена с учётом износа рублей до ста – ста двадцати, но если её не сдать, то с применением коэффициента «пять», предусмотренного Положением о материальной ответственности военнослужащих, с «утратившего» её по своей безалаберности летчика взыскивается уже пятьсот-шестьсот рублей.
Если вор не попадается с поличным, то доказать, что куртку у него украли, летчик не может. Однако командованию расследовать такую кражу крайне невыгодно – должно быть возбуждено уголовное дело, а это «втык» по командной и партийной линии, и поэтому обворованный офицер вынужден в рассрочку заплатить в казну пятьсот-шестьсот рублей. Вот тут и появляется в поле зрения несчастного авиатора Парнеев, который предлагает купить куртку, так необходимую для сдачи на склад. И не за пятьсот или шестьсот, а всего за сто пятьдесят или двести рублей.
Обрадованный авиатор соглашается, покупает куртку, украденную подручными Парнеева у его же сослуживца, сдает её на склад, где получает уже новую, которую бережёт потом как зеницу ока, ведь из трехсотрублевой зарплаты старшего лейтенанта вытащить сто пятьдесят или двести рублей тоже кое-что значит, но не шестьсот же! Поэтому Парнеев в глазах пообносившегося или обворованного авиатора становился абсолютным благодетелем.
Те же подручные Парнеева обслуживали различные склады и заправочную автотехнику, имели доступ к складам горючего, где отдельно хранится технический спирт, из которого посредством разведения дистиллированной водой производится для самолётов спиртоводяная смесь, именуемая военными «шпагой». Её реальный расход при активной лётной работе измерять затруднительно, а потому для армейских жуликов всех рангов не составляет особого труда тырить спирт, или «шпагу» при её изготовлении, при заправке самолётов, при сливе из его агрегатов, особенно если знаешь расположение и устройство технологических отверстий, лючков и заглушек самолёта.
Причем жульничают военнослужащие именно всех рангов, так как тырят спирт не только те военные, которые имеют к нему прямое отношение как исполнители конкретных работ по его подготовке, заправке, сливу и «утилизации» неиспользованного, но и их начальники всех уровней, которые первыми извлекают необходимое количество из законного оборота, а все нижестоящие посредством разных манипуляций и договоренностей маскируют недостачу, не забывая и себя.
Халявный алкоголь в стране всегда если и не дефицит, то самая популярная валюта. И поэтому существует жесткая круговая порука между всеми уровнями военных, имеющих отношение к спирту, и даже если кто-то борзеет и берёт больше, чем ему «полагается», или не свое, например, чистый спирт, а не «шпагу», это всё равно всячески покрывается, – лишь бы избежать вмешательства в оборот спирта дополнительных потребителей, каковыми являются и всякие проверяющие, и их руководство, ну… и органы следствия, например (что там, разве не люди служат?).
Вот на такой примерно почве возник в кармане убитого список спиртовых должников, обнаруженный Гармониным.
Палыч, со слов допрошенных предыдущей осенью и уволенных сослуживцев Парнеева, рассказал и о том, что местные «наркобароны» сбывали через Парнеева бойцам дивизии анашу – брикеты в форме таблеток диаметром до четырёх и толщиной до одного сантиметра. Изготавливались они из пыльцы женской особи растения каннабис, что по-простому означает «конопля маньчжурская», с помощью «мастырки» – кустарного инструмента типа струбцины или охотничьего приспособления «Барклай», предназначенного для запрессовки пыжей в патроны.
Мастыркой на поверхности таблеток оттискивалась рельефная надпись, которая в переводе с нерусского читалась как «гашиш турецкий высшего качества» – в центре таблетки изображался верблюд-дромадер – арабское олицетворение чистоты («гамаль» или «кэмел», то есть «прекрасный»), а под ногами верблюда цифры «999,9» – как бы «проба» гашиша. Хотя гашишем этот продукт вовсе и не являлся.
Кто именно из дембелей сообщил эти подробности, Гармонин не запомнил, а стол, в котором валяются протоколы с приведёнными показаниями, сейчас из штаба тыла перевозят в выбитое шефом у командарма здание, прилепившееся бочком к штабу армии. Гарантии того, что протоколы при перевозке никто из стола не выбросил, нет никакой, а там, как сказал Гармонин, есть и показания о том, где и когда земляки видели Парнеева последний раз – после вечерней поверки девятнадцатого ноября восемьдесят седьмого года в ротной каптёрке. Парнеев с ними в этот вечер чаевничать почему-то не стал, а надел куртку и отправился, как им было сказано, в парк собирать долги.
Что он отправился в парк АЭР, железобетонно подтверждено обнаружением в этом парке трупа. Но что это следует из показаний друзей и земляков, Гармонин не подтвердил – видимо, не сказал им Парнеев, в какой из гарнизонных автопарков он собирается. А их в гарнизоне не меньше семи только вокруг аэродрома, восьмой в инженерном батальоне километрах в семи от аэродрома – на дальнем краю деревни Голобегово, девятый в спецчасти за аэродромом, а десятый, с техникой длительного хранения (попросту – «НЗ»), – прямо под окнами номеров гостиницы, в которых теперь ночует следственная бригада. И во всех этих автопарках у Парнеева имелись коммерческие интересы.
Кажется странным: а чего это вдруг Жежко, Гребешков, Будаев, Кажоков и Омаров обо всём изложенном вообще дали показания?.. Могли ведь тупо отрицать какую-либо осведомленность о местонахождении Парнеева, и этого было бы достаточно, их ведь и допрашивал-то всего лишь юридически малограмотный дознаватель, хотя бы и такой дотошный, как Садиков. Объяснить это можно только тем, что все они всё понимали. Понимали, что Парнеев пропал не просто так. Понимали, что заподозрить в причастности к его исчезновению могут их самих. Понимали, что никому из их компании они доверять не могут. Каждый понимал, что у него есть алиби – долгое чаепитие в каптёрке Кажокова. Потому и решили, то ли сговорившись, то ли каждый сам по себе, быть предельно откровенными, чтобы не возникло сомнений в их искренности и непричастности к исчезновению Парнеева.
Голова закипает от постоянных таких размышлений, так как любые предположения (а вернее, домыслы) о наличии у приятелей Парнеева каких-нибудь интересов, не совпавших с интересами Парнеева и побудивших к его убийству, ломаются о несомненное отсутствие в АЭР какого-либо оружия.
А тут ещё перечитал бестолково состряпанный дознавателем протокол допрошенного уже во второй раз лейтенанта Палькова.
Третий допрос Палькова в планы не входит, а в голове ещё крутится, что его показания в каких-то деталях, касающихся точного времени тех событий, о которых он сообщил на допросе, не соответствуют ещё некоторым моментам, вытекающим из показаний кого-то из его подчиненных, не так давно допрошенных работающими по делу дознавателями.
Но перелопачивать папки с протоколами невмоготу, хотя рабочий день едва начался. Таковы особенности моих собственных мыслительных процессов – пока найду необходимый протокол, забуду ту несуразицу в показаниях, которая зацепила. Что-то сформулировать для записи тоже не получается, и даже не стыдно признаться, что просто лень взять бумагу и попытаться записать весь ход недавних размышлений. А раз лень – так и сиди без толку, злись на себя на здоровье! А за окном набирает обороты весна, набухли почки, подсохли лужи, гарнизонные дамы выходят на крылечки штабов, сверкая коленками, уже не прикрытыми полами зимних пальто.
А ты продолжай, товарищ старший следователь, внутреннюю борьбу между собственным умственным несовершенством, ленью и весенними вожделениями.
Надо бы сосредоточиться хотя бы на каком-нибудь объективном основании, позволяющем во что бы то ни стало сузить круг подозреваемых. Надо ограничить территорию поиска места убийства. Надо найти тот автомат, который в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября восемьдесят седьмого года мог выстрелить очередью из двух патронов. Некоторые основания для сужения круга подозреваемых есть. Но такие хлипкие!
Однако в дверь кабинета робко стучат. Кто бы это мог быть?
– Войдите!
В дверной проём, заискивающе улыбаясь, просовывается юная чумазая рожица, за ней засаленные голубые погоны рядового.
– Мэханик-водий, рядовый Петрив!
– Входи, земляк. Что скажешь?
– Мэни хлопци казалы, що вы з прыводу Парнеева прыихалы, та шукаетэ, хто вбив його, ось я и прыйшов.
Слегка офигеваю.
– Так ты чего, с повинной явился, что ли?
– Та ни, вы подывыться, будь ласка, на цю шапку!
Петрив снимает с головы и кладет на стол явно великоватую ему форменную шапку. Засаленность головного убора красноречиво подтверждает воинскую специальность бойца.
– Ну и что я на ней должен увидеть?
– Та номер зсередыни.
На изнанке шапки желтеет вытравленная раствором хлорной извести надпись: «НД 4538761» – обычное для обмундирования воина срочной службы клеймение – серия и номер военного билета владельца вещевого имущества. На остальных предметах обмундирования оно наносится на кромку внутреннего нагрудного кармана и на внутреннюю сторону пояса брюк. На сапогах – по краю внутренней поверхности голенища.
– Ну и что это за номер?
– Так, може, буты Парнеэва.
– А коли це ты вывчив, якый у Парнеева був номер? – пытаюсь говорить на языке предков.
– Та я його номера не знаю, тилькы як його мертвым знайшлы в нашому автопарку, то мени хлопци сказалы, що вин без шапки був. А цю шапку я знайшов писля того, як Парнеев знык.
– Где нашел?
– На нашому КТП. Допомагав ремонтувати – скидав з даху сниг и в снигу знайшов.
– Когда?
– Та десь у сични, чи в лютому – писля Нового року.
– В январе-феврале, говоришь?
– Ну так! – подтверждает Петрив.
Что-то знакомое в номере. Ага – серия «НД», – такая же была в военном билете, с которым меня самого призывали, когда отец служил на полигоне в Астраханской области, то есть на территории Северо-Кавказского военного округа. Атомград, из которого призывался в армию Парнеев, в том же округе.
Военного билета Парнеева в материалах дела об убийстве нет. В момент исчезновения Парнеева он находился в штабе базы, где в него должны были внести записи об увольнения Парнеева в запас. Потом военный билет приобщили к возбужденному Мокровым по указанию Чалдонова уголовному делу, которое так и не вернулось с изучения из прокуратуры округа. Где ещё упоминается серия и номер военного билета? В учётно-послужной карточке! Там есть графа «К военному билету серии… №…».
– Сиди пока тут, – командую Петриву и отправляюсь в строевой отдел штаба базы.
Там мигом подбирают кучу старых штабных шпаргалок, в которых упоминаются серия и номер военного билета Парнеева. С указанными на шапке они совпадают!
– Ещё раз повтори, где шапку нашёл? – переспрашиваю Петрива, вернувшись в кабинет.
– На КТП. Капитан Латышев наказав зробити, щоб з даху на чергового не текло, колы сниг розтае. То ж мы на дах и полизлы. Там сниг було по колина. Я його став грабаркою вниз кыдаты, а хлопци рубероид класты. У снигу шапка и лыжавши. А в мене тоди шапка дуже погана була, то хлопци й сказалы, щоб я ось цю взяв соби. А вона така файна була – видформована як на дембель. Я соби тоди ничого не подумавши. Може, думавши, хто з дембилив глузував з когось.
– Вань, а когда ты шапку нашёл, она чистая была? Кровь там, ещё что-то?
– Та ни, трохы в мазути була, та я йии в карасыни помыв.
Вот это уже интересно! Место! Ох как место искать надо! Но где? Кочегарка, мазутом отапливаемая, в гарнизоне всего одна. Остальные углём топятся. Автомобильной техники в гарнизоне не одна сотня единиц. Да автопарков, где она стоит, и мастерских, где ремонтируется, да стоянок, где масла разные пролиты, множество….
– Когда дембель-то у тебя, земляк?
– Да зараз, вже скоро – у травни.
– А ты знаешь, что дембель твой в опасности?
Петрив молчит, виновато опустив очи – вот так влип!
– Чтоб дембель твой не накрылся, пожалуйста, никому не говори, что мне шапку принес. Понял?!
– Та вже!
– Ну а ты понимаешь, почему твой дембель в опасности?
– Та мабудь суду чекати прийдеться?
– Нет, мы до суда тебя держать здесь не будем. Тебя раньше грохнут!
До Вани наконец доходит, во что он вляпался с этой шапкой.
– То ж як хлопци дизнаються, що я тут був! А вы йим не кажыть!
– Мы не скажем, да ты придёшь к ним без шапки – и что скажешь?
Ваня не отвечает.
– Ладно, сейчас что-нибудь придумаем.
Вызываю дежурного по части, выдаю ему распоряжение:
– Бойца этого на часик-другой закройте здесь в штабе где-нибудь, чтобы ваши красноармейцы не знали, что он у меня был. А пока он спрятанный будет сидеть, вызовите мне водителя, прикрепленного к следственной группе, – Горохова.
Минут через десять, когда Петрива спрятали в классе, появляется Горохов.
– Так, боец! Вы когда на летнюю форму одежды перейдёте?
– Со дня на день, числа с двадцатого.
– Тогда найди у кого-нибудь из дембелей, которые увольняться в фуражках собираются, шапку зимнюю. Можешь?
– Да хоть мою возьмите. А зачем вам?
– Голова мёрзнет в сыром кабинете. А впрочем… Ты же знаешь, кого тебе возить поручили?
– Следственную группу.
– Ну вот, нам пора проверить, проламывается череп прикладом, если на него шапка надета, или нет, – несу на радостях что в голову приходит.
– А на кого шапку-то наденете для испытания?
– А спросим у командира базы, кого ему меньше всего жалко, на того и наденем – на самого тупого, у кого кость в голове толще.
– Так вы лучше не командира базы, а меня спросите.
– Ну и на кого?
– На начпо дивизии. Полковник Чугунов их зовут, – давясь, говорит Горохов и ржёт, довольный дембельской шуткой.
– Ты, пацан, знай край, да не падай, – пытаюсь приструнить Горохова, так как ещё незнаком с Чугуновым. – Беги за шапкой.
– Есть! Какого размера?
– Побольше!
Изымать у Петрива шапку вызываю Никиту. Мог бы сам, да почему-то лень. А толковый лейтенант ещё стесняется перечить. Он с энтузиазмом стряпает протокол допроса, постановление о выемке, протокол выемки, протокол осмотра шапки, к ним прилагает учётно-послужную карточку Парнеева с номером его военного билета, которую тоже осматривает, о чём составляет ещё один протокол. Затем через Мокрова выдаёт команду Латышеву очистить автопарк аэродромной роты от личного состава. По пути в парк берёт в штабе дивизии понятыми двух старых майоров, явно не причастных к убийству, и в их присутствии Ваня Петрив, уже в шапке, доставленной Гороховым, на территории автопарка показывает перед фотокамерой место на крыше КТП, где была обнаружена шапка Парнеева.
Заодно, чтобы с Украины не вызывали в суд на Дальний Восток, Ваня вспоминает, что шапку он нашёл в присутствии вольнонаемного, то есть рабочего Советской армии – автослесаря и одновременно механика-водителя сдувной машины Латыпова. Тот подтверждает это на допросе, который Никита, чтобы в гарнизоне об этом не знали, проводит у Латыпова дома – в обшитой рубероидом и ржавой листовой жестью харамурэнской фанзе.
Говорю же – толковый лейтенант Никита!
Глава 9. Мокров
Часу в восьмом одного из последних апрельских вечеров, когда штаб базы практически затих, на пороге склепа возникает Мокров.
– Не отвлекаю, Степан Саввич?
– Входите, входите, товарищ подполковник. Случилось чего? Какая живность в ближнем лесу сдохла, что вы к нам, а не мы к вам?
– Третья неделя идёт, как вы прилетели. Слава богу, вроде пока ничего! Тьфу-тьфу – не сглазить бы.
– Да уж! Но тут через плечо на всех чертей не наплюёшься. Пришла беда – отворяй ворота. Вас комдив и все, кто выше, избивать продолжают, поди?
– За всю службу столько не претерпел незаслуженных упреков, как за прошлую неделю! Меня ведь сюда год назад как отличника назначали. Выдвинули в надежде, что пока полковника присвоят, я тут парадиз в базе учиню. Ан нет! Не сложилось!
– А чего не присядете, Владимир Леонидович? Я уж не поднимаюсь вам навстречу, извините, прикипела попа к стулу, пока протоколы бестолковые читал.
– Честно говоря, не очень мне хотелось бы присаживаться на этот сексодром, – отвечает Мокров, указывая на длинный диван бывшего подчиненного. – А не пройти ли нам, Степан Саввич, в мой кабинет, да там в креслах побеседовать над чем бог послал о делах наших скорбных?
– Ну, я-то как бы не против. Кресла у вас явно приличнее, чем это корыто продолбанное. Да что коллеги мои скажут? Они обычно за мной заходят, когда на ужин идут. Может быть, их дождёмся?
– Старшие ваши товарищи, как мне доложили, уже поужинали и книжки художественные в своём номере читают, лежа в койках.
К тому же я велел телевизор для них с видеомагнитофоном доставить – с минуты на минуту им принесут, да десяток видеокассет, чтобы не скучали. А те, которые младше, – Толстый ваш да молодой лейтенант, насколько мне известно, уже второй час на квартире у рыжего дознавателя, что из СИС10 первого полка, с двумя официантками из столовой того же первого полка пляшут… А там, как говорится, видимо, с ними же и ляжут. Одни мы с вами на хозяйстве остались.
– Тогда сам бог велел. Приглашение принимается, но с условием!
– С каким же?
– Расскажете, кто вас об обстановке в рядах моих младших коллег проинформировал с такими пикантными подробностями.
– Запросто. Но после третьей рюмки!
Запираю кабинет, прислушиваюсь. В дальнем конце коридора изредка лязгает рычагами пишущая машинка, да в комнате дежурного из транзистора раздаются позывные радиостанции «Маяк».
– Кто это у вас распорядок дня нарушает?
– А! Это как раз тот информатор. Мы ему сейчас поручим нам чайку согреть.
В своём кабинете Мокров указывает на стоящие в углу возле журнального столика кресла, лезет в сейф, извлекает оттуда фляжку.
– Там рядом с вами стенной шкафчик за деревянной панелью. Открывайте, доставайте посуду и остальное, что понравится.
Замечаю, что одна из облицовочных панелей не очень плотно пригнана к стене. За ней скрываются три полочки. Нахожу на них пару стерильных тонкостенных стаканов, тарелки со свежим хлебом, холодным мясом и солёным папоротником, бутылку минеральной воды.
Мокров тем временем по селектору командует дежурному:
– Агеев! Пройди по коридору, передай той труженице, что машинку мучает, чтобы ко мне зашла.
– Есть! – раздается из селектора.
В коридоре грохочут, удаляясь, сапоги дежурного. Потом приближается перестук каблучков полегче. Дверь командирского кабинета за спиной открывается беззвучно.
– Вызывали, товарищ командир?
При звуке голоса пробивает озноб. Не слышал его семь лет, шесть месяцев и пять дней, а в заветном блокноте по этому поводу когда-то отметил:
Твой голос и слова перед разлукой,
мол, перед смертью не надышишься,
мне до сих пор ночами снятся, слышатся.
Ты торопливым поцелуем на перроне
дала понять, что стал я посторонним…
Успеваю подумать, что быть того не может – она же на нашем родном полигоне осталась, замуж собиралась за какого-то промышленника.
– Заходи, Нина! – говорит Мокров.
Оторопь проходит: ту, что собиралась за промышленника, звали иначе. Кресло, в котором сижу, стоит спиной к выходу и не позволяет разглядеть вошедшую.
– Знакомьтесь, – предлагает Мокров.
Вскакиваю и представляюсь первым.
– Старший следователь Ивахов Степан! – И, на секунду задумавшись, добавляю: – Саввич.
– Писарь службы АТС Панкратова Нина, – и так же притормозив, добавляет: – Савельевна. Не знаю, как правильно – рядовой или рядовая.
– И я не знаю, но вы – боец! Это совершенно очевидно.
Неуклюжей шутке Нина Савельевна, не разомкнув губ, лишь усмехается.
Стоит у входа и стреляет огромными пасмурными глазами то в своего командира, то в очкастого старшего лейтенанта с диковинными эмблемами в красных петлицах.
– Ну вот, Нина! Теперь и я знаю, как к тебе обращаться, чтобы в женском роде первичное воинское звание не коверкать, – говорит Мокров. – Будешь теперь для меня боец Панкратова. Боец невидимого, можно сказать, фронта. Идёт?
– Когда я на флоте служила, там первичного звания и женского пола моряков «матросысками» называли, а сухопутных женщин-военнослужащих «бойцысками». Так что вы не оригинальны.
Такая отповедь хотя и смущает слегка, но от любования бойцом Панкратовой не отвлекает. Невольно сравниваю… сравниваю… сравниваю: рост почти тот, жаль, что руки на груди сложила – не видно, есть ли на пальце колечко, и сутулится из-за этого, а талия в наличии, и коленки – прелесть какие гладкие, надо же! И форменное обмундирование не портит. И голос один в один. Просто морок какой-то! Но явно старше. Года на три-четыре? Дети, судя по фигуре, есть. Вдова? Разведена?
Взгляд бойца Панкратовой не менее откровенен.
– Ты, Нина, на товарища старшего следователя не шибко засматривайся! Его семья в Арканске ждёт. Лучше сообрази нам чайку да сама к столу подтягивайся, порадуй нас своим приятным обществом.
– Злой вы, товарищ командир! Помечтать о хорошем человеке не даёте! Чай, так и быть, принесу. А вы пока о своём поведении подумайте. А то сразу про семью. И зачем, спрашивается?
И каблучки вновь, уже неторопливо, застучали по коридору, удаляясь.
– Хороша, Степан? Ничего, что я так запросто?
– Хороша. И брюзжит по делу. А что до «Степана», то я с учётом разницы в возрасте и служебном положении, может быть, и рад был бы. Но пока, Владимир Леонидович, так ко мне обращаться не надо. Станете с моими начальниками на «ты» в моём присутствии общаться, тогда и я возражать не буду. А до того не хочу услышать от коллег необоснованные упрёки в панибратстве.
– Суров ты, товарищ следователь!
– Добр я безмерно, но не хочу делать то, о чём, может статься, пожалеть придётся. Мне, между прочим, к вам по имени и отчеству да на «вы» в самом деле обращаться удобнее и приятнее.
Мокров налил себе и протянул через стол фляжку. Наливаю в свой стакан, туда же булькаю минералки.
– В авиации за столом критиковать не принято, но гадость вы себе в стакане сделали редкостную, товарищ следователь.
– Первач могу пить семидесятиградусный, а вот к спирту привычки нет – всегда чем-нибудь развожу, товарищ командир. Эк, однако, боец Панкратова меня научила к вам обращаться-то! Удобно!
– Разрешаю! В том числе при ваших начальниках. В авиации это принято. А вот в присутствии моих начальников не надо. У нас командир – только самый старший из присутствующих, а к остальным при нём по званиям обращаются.
– Понял! А за что выпивать-то будем, Владимир Леонидович?
– Да за наше здоровье в первую очередь.
– Тогда и за наше тоже.
Накатили. Перевели дух. Закусили. Не говоря ни слова, снова налили, выпили.
Без стука входит Нина Савельевна с двумя чайниками.
– Кажется, я поторопилась? Вы едва по второй, да?
В голове проносится: «Вот чутье у бабы! По оставшейся закуске она нас просчитала, что ли?»
– Нормально. Вовремя, – отвечает Мокров и спрашивает: – Выпьешь с нами, Нина?
– А чего полегче для дамы у вас нет, случайно?
– Полегче нет, но есть чем запить! Сок сливовый подойдёт?
– Несомненно, товарищ командир!
– Тогда за тебя! За твою грядущую победу в нашем конкурсе!
– Что за конкурс? – спрашиваем вместе с Ниной в один голос.
– Самый модный, – отвечает Мокров. – Какие вы конкурсы знаете из тех, о которых все нынче говорят?
– Конкурс красоты? – высказываю догадку.
– Конечно! Надо же народ от текущих несчастий отвлечь. Вот наш замполит и придумал в гарнизоне такой провести. Но начпо дивизии сказал, что сначала пусть в базе проведёт, а там посмотрим, проводить ли ещё где, чтобы гарнизонные красавицы не передрались.
– Да очень-то надо нам драться! – с ехидцей отзывается на новость Нина. – Мы и так знаем, что лучше всех у нас наша юная вдова… или как её назвать-то? А я, в силу преклонного возраста, только на втором месте окажусь.
– А как называться конкурс будет? – спрашиваю и сам же отвечаю: – Я бы назвал «Мисс база – 88»!
– Учтём пожелание гостей, – хихикает Мокров, – так и предложу замполиту.
– А основным критерием привлекательности определите соответствие форм участниц округлостям цифры «8», которая год учреждения и проведения конкурса отражает, – подсказываю ему.
– Вы тоже злой, товарищ следователь, – вмешивается боец Панкратова. – С такими критериями я не только в призёры, но и в десятку лидеров не попаду.
– Не прибедняйтесь, Ниночка, – это смотря в каком ракурсе взглянуть, во-первых, и опять же, чем любоваться, – это во-вторых. По части округлости коленок в базе вам равных точно не найти, а это преимущество нечастое, – срывается внезапный комплимент.
Видимо, слегка захмелел.
Мокров одобрительно крякает. Нина слегка краснеет, опускает очи долу, но со смущением справляется быстро.
– Хватит о глупостях, товарищи офицеры! Давайте лучше по единой за деток жахнем, которые нас ждут. А после этого я вас покину, ладно?
– Давайте, – поддерживает Мокров. – Мы с товарищем следователем ещё чайку твоего попьем, а уж ты ступай – готовься к конкурсу.
Пригубив свой авиационный «дижестив», Нина Савельевна нас покидает.
За чаем, бутербродами и разведённым спиртом (который каждый сам себе «по внутренней потребности» добавляет) продолжаем с Мокровым трёп «за жизнь».
– Ты уже заметил, Степан, наверное, что в дивизии база всегда и во всём виновата, – говорит Мокров.
– Наверное, так и должно быть, если вы за материальное обеспечение отвечаете.
– Конечно. Так-то оно так. Особенно когда решается вопрос о боеготовности и обеспеченности авиаполков, например, оперативной заправкой или о заблаговременной выдаче на полёты сухпайка, о подаче транспорта для доставки экипажей из жилого городка на аэродром, ну и так далее. Но когда личный состав полков на поданный транспорт опоздал и во временные нормативы не вписался, то легче на бойца-водителя «перевозки» списать, чем на похмельного авиатора. У нас ведь авиаполки в дивизии не просто так именуются первым и вторым. Первый – более героический, – поясняет мой собеседник. – В нём ещё до Великой Отечественной начинал лётную службу «настоящий человек», прославленный одним писателем в известной повести. Первый, соответственно, всегда в фаворе у командования, которое из него в основном и произрастает. В его же лётной столовой принимают пищу комдив и его гости. Но во втором – от командира до последнего техника народ более душевный и не скандальный.
– В таких вопросах, Владимир Леонидович, я вам вряд ли чем помогу без соответствующего сигнала. Вы же моему шефу официально не пожалуетесь на такую несправедливость.
– Нет, конечно. Так что лучше убийство раскрывайте скорее, а то ведь никогда полковником не стану.
– Так помогайте раскрывать – вы же со своими подчиненными за убитым и его окружением в повседневной жизни наблюдали. Если не механизм, то хотя бы мотивы убийства должны лучше представлять.
– Убили Парнеева наверняка свои дивизионные и даже, скорее всего, мои базовские люди, – говорит Мокров. – А уж если совсем точно, то сослуживцы из аэродромной роты.
– Такая ваша уверенность, Владимир Леонидович, меня должна бы радовать, так как вы человек с огромным опытом руководства людьми…
– А что же мешает поверить?
– Поверить ничто не мешает. Если вопросы атеизма по курсу марксизма-ленинизма не позабыли, то понимаете, что вера доказательств не требует. Более того, сказанное вами с моим мнением совпадает.
– Так в чём же дело? Почему в моих подразделениях активности вашей не наблюдается?
– Рукоплескать вашей и нашей прозорливости мешает полное отсутствие доказательств. Любые наши рассуждения беспочвенны из-за отсутствия объективных данных об обстоятельствах убийства.
– Что вы имеете в виду?.. Все же видели в автопарке, что в спине у Парнеева две дырки против сердца и голова разбита тоже сзади.
В голове проносится: если командарм сдержал слово и до Мокрова ещё не дошла информация об огнестрельных повреждениях Парнеева, то подполковник неправ. Пять лет как нет оружия в аэродромной роте. Если командарм об огнестрельных ранениях всё же раззвонил или Мокров доктора Поросевича расколол, то Мокров либо меня подначивает, чтобы я проговорился ему о повреждениях Парнеева, либо знает, кто и как убил!
– В таком случае, Владимир Леонидович, когда уверенность в сказанном у вас окрепнет, жду вас в соседнем кабинете – расскажете, кого из своих подчиненных и почему считаете способным сделать Парнееву две дырки в туловище и голову до смерти разбить.
Вопросы, вопросы, а вывод из разговора с Мокровым один – пока никто не явился с повинной, надо работать с людьми базы и их оружием. Не получается исключить, что убили Парнеева подчиненные Мокрова. Это ничего, что нет в АЭР оружия. Его хватает в батальоне охраны, где у Парнеева был друг-товарищ – старшина батальона, законно располагающий ключами от оружейной комнаты батальона. И если Парнеев с ним поссорился, то этот старшина мог вооружиться.
Но где старшина стрелял, и как труп попал под забор автопарка АЭР?..
Глава 10. Топтание на месте
Докладываю утром Уточкину и Чалдонову о разговоре, случившемся накануне с Мокровым, и получаю добро на исследование стрелкового вооружения авиационно-технической базы.
Поскольку элементов выстрелов (пуль, гильз), которыми убит Парнеев нет, то получать для сравнения с таковыми пули и гильзы посредством их экспериментального отстрела из всех стволов, что есть в батальоне охраны, а тем более во всей дивизии, явно преждевременно. Поэтому отрабатываю вовсе хлипкую версию причинения телесных повреждений в теменно-затылочной области головы Парнеева не чем иным, как прикладом автомата, очертания затыльника которого по форме и размерам кое-как вписываются в уступы оскольчатых переломов, причинённых убитому.
Начинаем с батальона охраны. Исследование требует быстрого, одномоментного изъятия оружия из оборота у всего батальона, чтобы с оружием не сделали чего-либо такого, что уничтожит искомые следы убийства. Под «искомыми следами» подразумеваются следы крови или мозгового вещества, а в идеале так и волосинка какая-никакая с головы Парнеева. Эти следы, возможно, сохранились на металлическом затыльнике и в элементах крепления этого затыльника к деревянному прикладу – в щелях, пазах, трещинах, царапинах, мазках крови, невидимых на тёмной полировке деревянного приклада того автомата, которым воспользовался убийца.
Образцы тканей Парнеева, в том числе кровь, волосы с разных участков головы и тела убитого, ногти, подногтевое содержимое и прочее, чего требует судебно-медицинская наука, эксперты для сравнительного исследования сохранили, в том числе большой фрагмент черепной коробки покойного, которую оставили на хранение в своей коллекции препаратов.
Спасибо, что эксперты напомнили азы судебной медицины – что получать смывы с деталей затыльников автоматов следует марлевыми тампонами, смоченными в физрастворе. Для этого надо, удерживая тампон пинцетом, обтереть металлический затыльник приклада сначала снаружи, а потом, отвинтив его от приклада, другим тампоном изнутри. Тампоны с предположительно смытыми на них микрочастицами тканей убитого надо просушить в тёмном прохладном месте, упаковать в отдельные, пронумерованные в соответствии с номером оружия конверты и доставить к судебно-медицинскому эксперту для сравнения того, что смыто, с тем, что отобрано от трупа. Напоминая, эксперт едва не плевался и морщился, представив, какой объём бесперспективных лабораторных исследований ему предстоит, если убийство не будет раскрыто каким-то иным способом.
Уточкин уговаривает комдива на сутки заменить батальон охраны во всех караулах. Приходится при этом рассказать и Мокрову, что Парнеев расстрелян из автомата. Подполковник не удивлен и уже не спешит развивать свои предположения о причастности к убийству людей из его базы.
Заменённый во всех караулах батальон, чтобы не мешал работать следователям, усаживают в клубе, где целый день (с перерывом для приёма пищи и похода в баню) проводят с ним политические занятия и показывают кино.
У офицеров батальона, старшины и дежурного Мокров изымает ключи от кладовых, комнаты для хранения оружия, сушилки и казармы, а суточный наряд выставляет за дверь спального помещения.
Закрывшись в расположении батальона, под присмотром офицеров прокуратуры, проинструктированные дознаватели создают конвейер. Из оружейной комнаты первый дознаватель извлекает автомат и передаёт второму; второй срисовывает с автомата на два конверта его номер и с конвертами передаёт третьему; третий смоченным в физрастворе тампоном обтирает затыльник и примыкающую к нему часть приклада и передаёт четвертому, а тампон вешает на скрепку, подставленную пятым дознавателем, который уже успел приколоть к скрепке один из конвертов с номером автомата. Шестой отвинчивает от приклада затыльник и передает седьмому, тот обтирает свежим тампоном внутреннюю сторону затыльника и скрываемую им часть приклада, а тампон подвешивает на вторую скрепку, подставленную пятым дознавателем, успевшим подколоть на неё второй конверт; восьмой берёт оба конверта и относит в комнату для просушки обмундирования, где девятый уже натянул верёвку и вывешивает на неё скрепки с конвертами и тампонами для просушки; десятый привинчивает к автомату затыльник и отдаёт одиннадцатому, который возвращает автомат в комнату для хранения оружия.
Когда все автоматы, тампоны и конверты проходят по этой цепочке, подсохшие тампоны упаковывают в соответствующие конверты, заклеивают их и складывают в пару коробок из-под обуви. Опечатанные коробки с тампонами остаются дожидаться отправки на экспертизу. Процедуру помывки затыльников полутораста автоматов в протоколе, как предусмотрено процессуальным законом, обзываем «отобранием образцов для экспертного исследования».
К счастью, экспертное исследование назначать не приходится. Однако выясняется это нескоро. С наиболее «подозреваемым» оружием, таким образом, кое-что сделали. А с людьми? Совещаемся с Уточкиным, как сузить круг «подозреваемых», в которых у нас теоретически числится население гарнизона и его окрестностей.
– В первую очередь, Стёпа, – говорит Уточкин, – мы исключим из числа подлежащих допросу тех, кто к убийству непричастен по общеизвестным причинам. – Это личный состав спецчасти и инженерного батальона. Это Гармонину, Никите и дознавателям я объяснил ещё на первом инструктаже. Мы их пока не трогаем вовсе. Следующими, Стёпа, вычеркни на время из своих планов или перенеси в самый конец офицеров штабов дивизии, полков, отдельных батальонов и базы – это взрослые люди, они постоянно на виду, обременены семьями, живут по строгому распорядку и никогда, кроме редких дежурств, не ночуют в расположении воинских частей. Из них допрашиваем только тех, кто дежурил в день – то есть в ночь – исчезновения Парнеева.
– Тогда так же поступаем с женатыми офицерами лётного и инженерного состава, которых допросим только при возникновении к тому конкретных оснований – показаний о них других лиц.
– Основной контингент подозреваемых у нас в этом случае – персонал авиационных столовых, полковых и базовских ремонтно-технических и снабженческих служб – водители, техники, лаборанты, кладовщики, писаря, связисты, официантки, поварихи, молодые холостые офицеры, прапорщики и сверхсрочники, проживающие в гарнизонных общежитиях, профилакториях, а также в примыкающем к военному городку «шанхае».
– Точно так: именно эта публика наиболее плотно общается и между собой, и с воинами срочной службы. Их чаще всего назначают в гарнизонные наряды, дежурными по всяким КП, КДП, КПП, штабам и караулам, автопаркам и прочим объектам и подразделениям.
– А ещё, Стёпа, именно в этой среде царят наиболее лёгкие нравы и самое простое отношение к военному имуществу по принципу: «что охраняем, ремонтируем, варим, строим и тому подобное, – то и имеем». Причём имеет этот народ в итоге не только спирт, топливо, продовольствие, запчасти, обмундирование, но и друг друга в самых разнообразных сочетаниях полов, званий, специальностей. Порой это становится поводом для раздоров, разводов, драк, склок, романов, дружбы, блуда, флирта, совместного пьянства, а также для рассмотрения всех этих явлений на комсомольских, партийных и профсоюзных собраниях, на подведении итогов в воинских коллективах, на построениях воинских частей и подразделений.
– И все участники таких отношений, Владислав Андреевич, всё про всех знают: кто из какой общаги, из первого или второго полка, базовский или батальонный кадр и далее. За своих стоят стеной! Чужих, как ни странно, тоже не сдают.
– Причина этого, Стёпа, предельно проста: над ними всеми, что над своими, что над чужими, стоит одно и то же командование, также повязанное собственной групповщиной. В жизни гражданской вход в такую закрытую среду осуществляется через агентуру и профсоюзно-комсомольско-партийный актив. А в нашей родной армии агентура предполагается только у особистов. Профсоюзный актив не суётся в дела, которыми занимаются военные. Его забота – рабочие и служащие Советской армии, в массе своей простоватая, если не сказать грубее – быдловатая публика: кочегары и сантехники, официантки, поварихи, кладовщики, механики, водители – «шанхай», ежели одним словом.
– Мне, Владислав Андреевич, довелось курсовую работу в институте писать о способах преодоления лжесвидетельства в условиях круговой поруки. Так вот, учёные рекомендуют с этой целью прибегать к помощи комсомольско-партийного актива.
– Пора бы тебе на практике, Стёпа, уяснить, что в войсках этот самый актив занимается сбором членских взносов, ведением протоколов собраний, оформлением ленинских комнат, проработкой на собраниях разгильдяев, но только тех, проступки которых скрыть уже невозможно, или скрывать которые из сугубо конъюнктурных соображений (не всем же полагается расти по службе) не хотят те же политорганы или командование. Поэтому на актив всякого рода военному следствию хотя и полагается опираться в соответствии с существующими инструкциями, директивами и методиками, но опереться возможным не представляется. В собственных подразделениях активисты всем известны и далеко не всегда пользуются авторитетом и доверием сослуживцев. Однако и неприязни к ним большинство личного состава не испытывает. Причём не по привычке, а в связи с искренней уверенностью в том, что это зло неизбежно, да и не такое уж оно и зло.
Уточкин делает паузу и поясняет, видя, что я жду продолжения насчет активистов:
– Без участия в работе соответствующих организаций речи не может быть о карьере, получении квартир, покупке машин, приобретении путёвок на отдых и разных прочих дефицитов – от холодильников, мебели и ковров до зелёного горошка к новогоднему столу. Сам факт общения так называемых активистов со следователем моментально становится достоянием развивающейся в стране и в партии гласности. А от этого недалеко и до потерь – болтунов в закрытых коллективах не любят… – Подполковник снова на пару секунд замолкает. – Что до агентуры, то некоторый опыт использования её возможностей в интересах следствия говорит о том, что особисты возможностями своей агентуры предпочитают не делиться не столько из-за её особой ценности, сколько стыдясь её беспомощности. Милиция, в отличие от них, гораздо меньше переживает по этому поводу – иногда даже позволяет военным следователям общаться с агентами, особенно с привлеченными к внутрикамерным разработкам, если на выходе это позволит спихнуть военным кое-какие «глухари».
– А мне знакомые опера из угрозыска, с которыми на прежнем месте взаимодействовал, так вовсе признавались, что агентура и у милиции, и у военной контрразведки – зачастую одни и те же лица.
– Откровения такие, Стёпа, надо, что называется, делить на двадцать восемь с учётом мотивов, побуждающих к тайному или явному сотрудничеству с «органами», которые в гражданской и военной среде весьма разнообразны: от страха и поисков покровительства – до тщеславия; от нищеты, безысходности и корыстолюбия – до тайных и явных пороков; от наивного стремления к справедливости и самого искреннего патриотизма – до зависти и жажды мести как за реальные, так и мнимые обиды и оскорбления, да мало ли какие ещё.
– Но нам-то, Владислав Андреевич, следственная профессия разве даёт право на такую человеческую слабость, как брезгливость? Разве можем мы пренебрегать информацией от агентуры, когда она есть?
– Пренебрегать информацией, Стёпа, конечно, недопустимо. Даже когда на агентуру милицейскую или ту, что имеется, а скорее не имеется, у обитателей одноэтажного домика, что мы намедни посещали, надеяться нельзя. Поскольку по упомянутым мотивам агентура может врать, преувеличивать, приуменьшать, а то и вовсе молчать. Источник лучше всякой агентуры – это те, с кем удается завязать самые простые и обыденные человеческие отношения. Если же при таких отношениях удаётся уловить какие-то эмоции, похвальбу, стремление разжалобить или выглядеть лучше, чем человек есть на самом деле, то и получается на выходе самая бесценная, то есть правдивая информация, которую остаётся лишь запомнить, проверить и грамотно оформить. Задумался? Это хорошо – продолжай! А я отправляюсь на ужин.
Слушая многоопытного Уточкина, действительно задумываюсь. Способы завязывания отношений, о которых он говорил, не выучиваются по учебникам криминалистики и психологии, хотя и вписываются в соответствующие правила, а усваиваются как простой житейский опыт. Кем-то с младенчества, иными позже, а кому-то до старости остаются непостижимыми.
В моей пионерской голове опыт этот накапливался не шибко скоро и споро, но со временем достиг таких размеров, что в потаённом блокнотике появился однажды текст:
Когда же сможем мы простить,
В ручье любви омывши души,
Тех, с кем нам было хорошо
(Которым с нами было скучно).
Увидим ли со стороны
Чужими юными глазами
Всю глупость затяжной войны,
Что мы ведём с собой годами.
Не удивляясь ничему,
От встречных глаз не ждём участья,
Но всё ж надеемся на счастье
Рассеять недоверья тьму.
Коли так, эту самую тьму недоверия и будем рассеивать
Глава 11. Официантки
Увлекся работой и опоздал на ужин. Вхожу в зал. Официантки уже убрали со столов и тихо чаевничают. Не вижу ни накрытого стола, ни своих коллег. Стою как дурак. То на часы растерянно поглядываю, то по сторонам. Понимаю, что пора убраться восвояси, учинив себе разгрузочный вечер. Но не тут-то было. От своей компании отделяется и подбегает когда-то «допрошенная» Гармониным молодуха.
– Добрый вечер! Вы не переживайте, что опоздали. Тут круглые сутки есть чем людей накормить. Мало ли какой самолёт сядет… Вам за какой столик принести? – протараторила и стала на память зачитывать меню.
– А в свою компанию примете? – спрашиваю, пользуясь ситуацией. – И вам хлопот меньше, и мне веселее к таким девушкам за стол приземлиться.
Девушки не противятся. Трапеза их завершается, но потрепаться с прокурором им, видимо, любопытно.
Наташка (давешняя пассия Гармонина) ставит передо мной тарелку с тремя порциями жареной рыбы без гарнира и кладёт рядом две вилки. Надо же, думаю, мои причуды успела запомнить, как в приличном ресторане. Вслух благодарю её и желаю всем девушкам приятного аппетита. Они же что-то умолкают.
– Чего притихли-то? – спрашиваю. – Мешаю? Сей момент пересяду! – Оглядываю гарнизонных красавиц.
– Не надо, – отвечает самая старшая – пышнотелая, густо накрашенная обладательница поразительно тонкой при её формах талии, утянутой широченным лакированным поясом. – Мы уже свои девичьи разборки и сплетни закончили. Оставайтесь, расскажите нам что-нибудь!
– Знаете, я не замполит, чтобы рассказы рассказывать. Меня больше учили вопросы задавать. Так что вы, если чем интересуетесь, то сами спрашивайте. А лучше об этих самых разборках расскажите, о девичьих. Всегда любопытно было, о чём девчата в отсутствие мужчин между собой трут.
– Да о вас же, о мужиках. О чём ещё? Не о работе же! Мы тут в основном девушки незамужние или разведённые, даже и вдовые есть – кому из гарнизона деваться уже некуда. Потому мужчины для нас дело не последнее.
– И кто же, позвольте полюбопытствовать, оказался предметом обсуждения до моего прихода?
– Не комдив, разумеется! И не начпо дивизии! – хихикают девчата.
– А что, тут мужчин мало в гарнизоне-то? По-моему, так даже перебор! Это им вас тут скорее не хватает.
– И то ваша правда, – соглашается старшая. – Вот мы тут и обсуждаем на досуге каждого, кого знаем, делимся впечатлениями.
– Ничего, через пару месяцев лейтенанты молодые подкатят – то-то раздолье будет! Выбирай не хочу.
– Чего их выбирать-то, – ответила за всех старшая. – Те, которые техники, после нормальных училищ ещё сопливы и денег у них не шибко много. А лётчики, те здоровье берегут и всего боятся – и насморка, и триппера, и замполита. Вот и не шарятся тут особо, предпочитают в Черноямск ездить к девчатам или в Доброхотовск.
– А почему в Черноямск или Доброхотовск? – спрашиваю.
– В Черноямске пехота и танкисты. Там много жён скучающих, у которых мужья интернациональный долг по два года исполняют.
А в Доброхотовске вузы – пед и мед. Студентки! Самое то для лейтенантов.
– Вас послушать, так вам одни бойцы срочной службы достаются да бичи шанхайские, так, что ли?
– Что вы! Не только!
– А кто ещё? – уточняю, отделяя мясо от хребта очередного хека.
– Да вот хоть вы да ваши товарищи в красных фуражках. Весьма перспективные мужчины.
– Да ладно! Чего меня-то обсуждать? Я тут ещё нигде ни с кем. Даже в мыслях не держал, а вы меня уже! Что обсуждать-то в моей персоне?
– А вы уж и застеснялись!
– Стесняться мне пока нечего, но уж больно любопытно, каким образом меня женский контингент тут разбирает, как косточки мне перемывает.
– Просто всё очень, товарищ следователь, – продолжает болтать старшая. – Рост у вас вполне гвардейский, в боках ещё не очень много набрали и лицом не дурны – уже приятно помечтать. Очки носите – значит, умный. Колечко на правой руке – значит, женаты и того не скрываете, а потому, выходит, ещё порядочный и добрый. Побалагурить с нами не стесняетесь – значит, тяга к женскому полу у вас совсем в командировке не пропала, а может быть, даже наоборот – окрепла, чай, третью неделю тут столуетесь в отрыве от семейства. На нас, на девушек, смотрите спокойно, без масла в глазах – значит, себе цену знаете. А коли так в себе уверены, то не только за одним столом, но и под одним одеялом с вами, наверное, не скучно.
– Да вы, мадам, истинный Пинкертон! – говорю, дожевав кусок рыбы.
Робеть перед девчатами как-то давно себя отучил, и стало интересно, до каких степеней откровенности докатится в беседе эта ушлая официантка.
– Да уж! Повидали мы на своём бабьем веку. Да в руках разное подержали, не только подносы с пельменями, – хихикая и начиная румяниться сквозь косметику, продолжает обладательница поэтической талии.
– А я вот лет пять примерно ничего тяжелее авторучки в руку не брал. Ослаб, наверное, вовсе.
– А вы мне свидание назначьте – я проверю!
– Ага, вам назначу, а остальные как же?
– Да с остальными ваши офицерики уже поладили, правда, Наташка? Как там твой Баянов… или как его… Аккордеонов – сладко играет? Да и лейтенант ваш, как мне кто-то сказывал, тоже весь в корень пошёл. А уж усатого, что с командующим тут был, так мне даже из Задвиженки подруга рекомендовала. Там толк в этом деле знают. Их комдив всей армии фасон задает.
Сидящие за столом официантки хихикают, почти не скрываясь.
– Уговорили, – говорю, окончив ужин. – Пойду в кабинет, посмотрю календарь, глядишь, выкрою день для такой красоты.
– А что, мужчины теперь тоже дни для этого дела подбирают? – нарочито серьёзно говорит старшая. – Что-то нам в кулинарно-гинекологическом техникуме об этом не рассказывали. Надо же, как продвинулся прогресс в связи с мировой сексуальной революцией!
– Не переживайте, мадам! Мужчины не те дни считают, когда у кого течка. А срок, в который курс лечения от триппера или простудифилиса укладывается, чтобы до возвращения в семью излечиться по возможности.
– А что, вы, простите, уже курс начали или… Что-то я не догоняю, к чему вы это, а?
– Да всё к тому же, милая! Нам-то что? Саблю поточил – и в ножны! А у вас – прощай, столовая!
– Пугаете вы нас, товарищ следователь! Наташка! Завтра же в диспансер анализы сдавать! – командует старшая. – Лётчики-то регулярно медосмотры разные проходят и врачебно-лётные комиссии, а как у прокуроров, мы не знаем. Можно ли не опасаться того, о чём вы тут наговорили…
– Это вы наговорили, сердешная! А я так, лишь поддакиваю. Но не переживайте, назначу я вам свидание. Можно, да?
– Как-то неудобно уже даже, – тушуется главная официантка, – наплела вам тут! Говорила мне мама, что язык не для этого красивым девушкам даётся.
– Ну вот, опять вас заносит. Я вам свидание не любовное, а деловое назначу. На допрос приглашу. Договорились? А вы с девчатами за следующим чаем обсудите, что меня может интересовать. Главное – не бойтесь ничего.
– И когда являться?
– А почему не спрашиваете, куда являться?
– Так вся база и без того знает, что вы в кабинете покойного начштаба сидите, а напротив вас самый испытанный в гарнизоне диван.
– Если дети малые или ревнивый муж дома не заждались, то утром после смены зайдите на часок. Так и быть, разрешу присесть на этот самый диван! А пока спокойной вам ночи, кормилицы!
– Приходите ещё!
– Всенепременно утром на завтрак зайду!
– Да нет, вы как сегодня – после ужина. Приятно поболтать с умным человеком.
– Поживём – увидим! До завтра!
Утром следующего дня вместо лётного завтрака сижу в склепе, развлекаюсь натуральным кофе. В кабинет входит неуклюжее, пахнущее сыростью и пóтом бурое пальто с объёмистой сумкой. В его хозяйке с трудом узнаю вчерашнюю старшую официантку. Без косметики на лице, без начёсанных волос под белой наколкой и передника с широким поясом, утягивающим талию, мадам прибавила сразу лет двадцать.
– Испугались, товарищ старший лейтенант? Здравствуйте!
– Слегка, – признаюсь, преодолев смущение и даже некоторое разочарование. – Спецодежда рабочая и поднос в руках вам явно больше к лицу, чем демисезонное пальто и кошёлка с кастрюлями.
– Ну вот, и мелкое хищение соцсобственности уже углядели.
– Не переживайте, не вижу я ничего в ваших кастрюльках, поскольку о существовании санитарных правил и нормативов хранения готовой пищи немного осведомлен. Или вам в кулинарно-гинекологическом техникуме их не преподавали?
– Это я детям!
– Замнём про кастрюли. Приземляйтесь на наш легендарный сексодром, о другом поговорим.
– Это под протокол? – проваливаясь пышными формами в диван, спрашивает официантка.
– Понадобится, так и под протокол поговорим, но пока так. Кстати, зовут-то как вас? А то вчера и сам представиться не удосужился, и вас не спросил.
– Татьяной нас зовут. Фамилию и отчество тоже надо?
– Когда протокол надумаю составлять, тогда скажете. А пока лучше без лишних бумаг поведайте, что и как обсуждали с подругами, когда я из столовой ушёл.
– Известное дело, что обсуждали! Что Парнеев вас интересует. Точнее, кто его убил.
– И до чего же договорились?
– А не о чем было договариваться. Никто из девчат ничего про Парнеева не знает.
– Ну почему же? Красавец парень ведь был? Неужели не интересовался никем, не приставал ни к кому, никого вниманием не жаловал? Вы же мужиков насквозь видите!
– Ну, мне-то в мои без двух годов сорок этот сынок вовсе не интересен был, как и я ему. А те, кто моложе из наших девчат, побаивались его, надо сказать.
– Как это? Угрожал он, что ли? Принуждал к чему? Извращений, может быть, каких-то требовал?
– Да что вы! Неудачно я сказала. Не боялись, а робели как-то. Он просто нас в упор не видел!
– Голубой был, что ли? Педик?
– Нет. Ну простите, вот как вы не видите среди наших девушек себе пары даже на вечер, в отличие от ваших Гармонина и Никиты, так примерно и он. Ему женщина если и была нужна, то не такая, как мы, а ровня.
– Что-то слишком много вы опять мне сказали. Откуда вы про Гармонина и Никиту знаете, для начала?
– Наташка проговаривалась. Жалела, что он женатый, Гармонин ваш. А про Никиту уже так, попутно сболтнула мне пару дней назад, когда просила её на смене подменить. Говорила, что ещё за подругой надо заехать, так как Гармонин с товарищем у Стёпки-рыжего будут гулять. Ну а потом со слов подруги и Никиту нахваливала. Мол, веселый казачок, усердный с девками, и не однопалчанин.
– А при чём тут «ровня» – «не ровня». Что вы в виду имели? Ну и я тут при чём?
– Да манеры его я имела в виду. Вы вот по природной доброте своей барина не корчите из себя. Пришли вчера, с нами потрепались запросто, хотя у вас на лбу два высших образования, как говорится, нарисовано, и любой обычной бабе, кроме самой глупой или, наоборот, самой умной видно, что дальше трёпа вы не пойдёте. Не опуститесь до простого перепихона, который от скуки случается. Вот и Парнеев. Он к простым, добрым и, простите, охочим до мужиков бабам типа Наташки даже не подъезжал. А с умными и деловыми, с которыми ему интересно было бы, у нас в гарнизоне напряжёнка. Они все либо офицерских детей нянчат, лечат, в школе учат, либо вообще сюда не приезжают.
– Умно вы ситуацию разложили! Значит, не того уровня бабы в гарнизоне, чтобы с ними наш убиенный воин мог любовь крутить? Так, что ли?
– Ну, вроде того.
– Ладно, Татьяна! За свой цех вы мне прояснили кое-что в общих чертах. А кто ещё мог бы ясность внести на ту же тему? Очень мне интересно, не мог ли кто Парнеева из ревности шлепнуть. Никак нельзя, на мой взгляд, такое исключать.
– Я думаю, что и в других «цехах» вам то же самое бабы скажут. А поговорить об этом с кем… Ну, раз вас мое пальто и кастрюльки в сумке так разочаровали, то поговорите с Нинкой. Есть такая кладовщица в службе АТС.
– Это боец Панкратова, что ли?
– Ну да! Тем более что вам уже и фамилия её известна. А я расспрошу её потом, много ли в вашем лице потеряла.
– Опять вы за своё! А кстати! Что-то вы про Задвиженку вчера вспоминали? Впрочем, это уже к нашему делу отношения не имеет.
– Это я вам и без дела расскажу. Может быть, кому польза будет, хотя бы из ваших.
– Вы про того усатого, что вашу подругу порадовал, или про тамошнего комдива, который по части секса в армии моду задает?
– Да про обоих могу! С которого вам начинать?
– Да как хотите.
– Усатого там моя подруга устраивала в гостиницу гарнизонную на ночлег. Подробностей не знаю, но очень он ей понравился. А комдив у них страсть до баб охочий. Ни одной юбки в гарнизоне не пропускает. Ни одно назначение у него в дивизии на женские должности, как говорят, без его комнаты отдыха не проходит. Даже от офицеров собственных за это по мордасам получал. Но не останавливается.
– Ладно, Татьяна… Вас, наверное, дети заждались. После следующей смены найдите время ко мне зайти. Дам прочесть и подписать протокольчик, над которым мне нынче подумать надо.
Глава 12. Безнадёжные противоречия и «подозреваемые»
Перелистываю раз за разом вороха протоколов с показаниями бывших сослуживцев и командиров Парнеева. Наконец выуживаю-таки противоречие, мысль о котором так тревожила, когда с шапкой Парнеева припёрся Ваня Петрив, – противоречие между показаниями Палькова и рядового Качугина.
Качугин на допросе заявил дознавателю, что его уже допрашивали про Парнеева в декабре предыдущего года, и повторил всё, что говорил ранее. Что прослужил с Парнеевым всего пять месяцев, но его покровительством не пользовался, так как за полезного человека Парнеев его не держал, с кем и по какому поводу тот контачил, он не знает, а вот видел он убиенного последний раз, когда находился в наряде по автопарку, где дежурил ефрейтор Будаев. А его отправили в оцепление аэродрома. Пока шли полёты, он, Качугин, стоял с полосатым регулировочным жезлом на бетонке, примыкающей к ВПП неподалеку от ТЭЧ первого авиаполка, а с темнотой полёты прекратились и началась метель. И, как его научил дежурный по автопарку, он зашёл на территорию ТЭЧ, узнал у местных бойцов, где телефон, дозвонился до КТП АЭР и доложил Будаеву, где находится.
Будаев ему сказал, чтобы он не шарахался по гарнизону, что ужин ему отложен и что он заберёт его оттуда, когда кто-нибудь из роты будет проезжать мимо, но немного позже. А пока он может в ТЭЧ вздремнуть, если найдёт где.
Он, Качугин, всё сказанное Будаевым выполнил точно, и Будаев нашёл его на смотровой площадке над котлами, переоборудованной кочегарами для отдыха, где Качугину разрешили подремать на скамейке. В кабине шнекороторного снегоочистителя (по-простому – «ротора»), на котором за ним прибыл Будаев, за рулем почему-то сидел Парнеев. Они доехали до здания казармы АЭР и, покидая кабину через левую дверь, Парнеев сказал Будаеву, что ему ещё куда-то надо зайти, а Будаев его спросил, не нужно ли за ним заехать. Парнеев Будаеву ответил, что он и сам дойдёт.
Электрическое освещение в окнах казарм уже отсутствовало, из чего Качугин понял, что время больше двадцати двух часов, когда в гарнизоне даётся команда «отбой». Будаев пересел за руль и довез Качугина до автопарка АЭР, а там, не пустив на КТП, где ему был оставлен ужин, высадил возле открытых ворот автопарка и наказал ждать его возвращения, не отлучаясь от ворот, чтобы немедленно закрыть их за ним, когда он возвратится.
После этого Будаев на роторе развернулся и уехал в сторону КДП аэродрома, отсутствовал он в этот раз около двадцати минут. Потом в течение ночи Будаев ещё не меньше двух раз выезжал из парка таким же образом, в том числе один раз – вместе с солдатами из ТЭЧ первого полка, для которых снимал с какой-то из стоявших в автопарке машин аккумулятор: отдавал с возвратом только для запуска одной из их машин, отремонтированной по дембельскому аккорду.
Не всё понятно в этих показаниях насчёт солдат из ТЭЧ, которые брали аккумулятор, так как аккумулятор грузовой машины штука тяжёлая и явно не в руках доставлялся на другой край аэродрома в ТЭЧ и обратно. То есть выездов должно было быть, по идее, больше.
Кроме того, эти события всё равно в показаниях Качугина никак не связывались с исчезновением Парнеева, поскольку его Качугин больше не видел, а самое важное в его показаниях то, что они противоречат показаниям Палькова и обстоятельству, зафиксированному в книге вечерней поверки АЭР. В аэродромной роте вечерняя поверка, как и во всем гарнизоне, проводится в 21:40, с зачитыванием нарядов на следующий день и прочей информации длится она около десяти минут, и из книги следует, что Парнеев присутствовал на поверке девятнадцатого ноября – крестик напротив его фамилии подтверждает, что он возвратился в казарму самое позднее в 21:50, а не после двадцати двух часов. Это вписывается в показания лейтенанта Палькова, который до двадцати двух часов отправил Парнеева из автопарка именно на поверку, но опровергается показаниями Качугина, утверждающего, что Парнеева доставили к казарме явно после десяти вечера.
Вечернюю поверку в АЭР девятнадцатого ноября проводил исполнявший обязанности старшины роты каптенармус Кажоков – приятель Парнеева, который, конечно, во избежание хлопот с вышестоящим командованием и дежурным по части, которому полагалось сообщать о результатах вечерней поверки, мог и без Парнеева отметить в списке, что тот якобы на поверке присутствовал.
Вот и остается неясным, где Парнеев болтался с момента, когда Пальков выгнал его из КТП автопарка, и до того, как покинул кабину ротора, за рулем которого прокатился с Будаевым и Качугиным до здания казармы роты.
Вроде бы понятно, что часть этого времени, до того, как в кабине ротора его увидел Качугин, Парнеев провёл с Будаевым в машине. Но где его впустил за руль Будаев – неизвестно, а что по этому вопросу есть в декабрьских показаниях Будаева, протокол допроса которого остался в Арканске, где-то в рабочем столе Гармонина, тот, как ни напрягал память, не вспомнил. Спросить об этом у пребывавшего в Арканске шефа – попросить его найти в столе Гармонина эти злополучные протоколы, сообразительность, конечно, позволяет, но это уже хамством отдаёт каким-то: предложить начальнику принять участие в исследовании доказательств, хотя и с его подачи, но явно незаконно изъятых из уголовного дела, которое тот представил для изучения вышестоящему прокурору.
Да и что изменится? – не с кем сводить Качугина на очной ставке для устранения противоречивых данных о пребывании или отсутствии Парнеева на вечерней поверке. И устранение этого противоречия ровно ничего не проясняет, поскольку неизвестно, как часто Кажоков скрывал отсутствие на поверке Парнеева, связано ли это с Будаевым и каким образом.
Докладываю соображения по поводу противоречий Уточкину, совещаемся с Чалдоновым и решаем, что теперь есть, наконец, достаточно оснований для вызова на допрос уволенных в запас Жежко, Кажокова, Гребешкова, Омарова и Будаева, так как поручать их допросы коллегам по месту их проживания нельзя – в поручении всего не напишешь, что тут в голове бродит и клубится, а значит, надо вызывать их в Хорышево.
Для чего первых четверых, как бы понятно: Жежко ближайший земляк, как предполагается, наиболее осведомленный о жизнедеятельности Парнеева вообще, да ещё и завсегдатай каптерки.
Кажоков, по словам командования и знавших Парнеева бойцов срочной службы, продолжающих служить, очень походил характером на убитого, но не жалел молодежь. Бывал со «щеглами» суров, даже жесток. Мог поколотить молодого воина. Наверное, при необходимости мог бы хладнокровно расправиться и с человеком по полной программе, вплоть до убийства.
Гребешков, несмотря на срок службы, «дедом» не считался и допускался в каптерку пить чай со сверстниками только из-за своей мастеровитости – починить мог что угодно и тем был ценен. Видимо, именно его, не называя по фамилии, упомянула в своей жалобе гражданка Аббасова, сообщая о часах сына.
Наконец, Омаров. Командиры характеризуют его исключительно положительно. Иной человек старшиной батальона охраны быть и не мог. Требовательный, принципиальный, отличный спортсмен. Кичился своим статусом старшины целого батальона. Однако рассмотревший его наиболее качественно новый начальник штаба базы майор Жирков и в показаниях на допросе, и в приватных беседах в кабинете Мокрова отмечает, что Омаров болезненно честолюбив. Получая упреки от офицеров, Омаров то скрипел зубами и бледнел, то покрывался девичьим румянцем и едва не впадал в истерику. Слезы набегали у него на глаза. Иными словами, он мог оказаться неадекватен при возникновении какой-либо угрозы или в ситуации, которую сочтёт для себя оскорбительной. К тому же как старшина он постоянно имел при себе ключи от комнаты для хранения оружия, то есть имел круглосуточный беспрепятственный доступ к нескольким десяткам автоматов и к боеприпасам.
Есть и ещё один интересный момент, наводящий на мысль о возможной причастности Омарова к убийству. Уже как бы ясно, что убийца произвёл выстрел короткой очередью с расстояния не менее двух метров. Парнеев упал лицом вперёд, ударился при этом левой стороной лба о твердую, возможно, покрытую мазутом поверхность. Шапка при этом с него слетела. Убийца подошёл к нему и нанёс (предположим, что всё же не трубой, а прикладом автомата) не меньше двух одинаково направленных ударов в теменно-затылочную область головы, от которых образовались дугообразные, похожие на ступеньки, переломы костей черепа. При обсуждении ситуации с коллегами в присутствии Мокрова и Жиркова сходимся на том, что убийца, скорее всего, к упавшему Парнееву подошёл кратчайшим путём и вряд ли топтался возле его тела, приноравливаясь и примериваясь, как бы его добить. То есть подошёл он к упавшему Парнееву явно справа.
Исходя из расположения повреждений в теменно-затылочной области и направления, в котором наносились эти повреждения, напрашивается предположение, что убийца, подойдя справа, встал над головой упавшего и его левая нога была ближе к правому плечу жертвы, а правая где-то возле макушки или ближе к левому плечу. При таком расположении ног для нанесения ударов затыльником приклада по голове убийца должен был перехватить автомат из положения для стрельбы стоя в положение, позволяющее нанести удары прикладом. При этом естественным было бы продолжать удерживать автомат левой рукой за цевье, а правой за шейку приклада. Но при таком удержании автомата кромки «террас», образовавшихся в результате проламывания костей черепа, были бы вершиной дуги обращены к туловищу погибшего, а не к темени, как оказалось на самом деле. А ежели этого не произошло, то удары наносились автоматом, который удерживался за цевье правой рукой, а за шейку приклада левой. Такой хват при нанесении ударов более характерен для левши. Омаров, как подтвердили его бывшие начальники, – левша.
Будаева тоже решили вызвать. Его деятельность как дежурного по автопарку АЭР, то есть как лица, ответственного за поддержание порядка в автопарке, не кажется явно подозрительной. Мало ли где мог кататься среди ночи на имеющейся в его распоряжении машине армейский дед… Опыт расследования разных проявлений армейской безалаберности подсказывает, что Будаев мог и к бабам знакомым съездить, и на шабашку какую-нибудь прокатиться. Например, выехать в ближайшие деревни Закраинку или Голобегово да продать кому-нибудь канистру-другую бензина. Или просто к друзьям-землякам в соседнюю часть смотаться в гости – чаю попить. Да мало ли ещё какие бывают у дедушки Советской армии задумки и забавы за несколько дней до дембеля.
После ухода Палькова из автопарка Будаев на такое разгильдяйство имел около полутора часов – до полуночи. Именно в этот промежуток все дежурные самого низового звена (по ротам и иным подразделениям) докладывают лично или по телефону вышестоящим дежурным о происшествиях за истекший день и сведения по личному составу – так называемый «расход», который, будучи положенным на бумагу, официально именуется «строевой запиской». После этих докладов, то есть уже за полночь, дежурные вышестоящих штабов начинают проверки выполнения своих обязанностей дежурными по подразделениям и объектам. Результаты таких проверок нигде кроме постовых ведомостей караулов не фиксируются, если проверяющий чего-либо чрезвычайного не обнаружил.
Вне всякого сомнения, Будаеву следует задать вопросы о том, в какое время и каким образом в кабине ротора оказался Парнеев, отправленный Пальковым на ночлег в расположение роты, а также куда его вызывался подвезти Будаев, высаживая возле здания казармы.
За друзьями Парнеева, которых стали условно именовать «подозреваемыми», решили командировать дознавателей. Вызывать «подозреваемых» телеграммами смысла нет. Повестка не гарантирует явку. А вот дознаватель, даже если не сумеет добиться явки бойца, за которым его направят, может собрать о нём кое-какую информацию, в том числе допросить его близких, а впоследствии внятно рассказать, в том числе на допросе в качестве свидетеля, как при вызове на допрос вёл себя «подозреваемый», например, проявлял ли осведомленность об обнаружении трупа Парнеева и так далее.
Допускаю, что об обнаружении трупа Парнеева известно одному Жежко. Атомград, конечно, далеко не деревня, но и не шибко великий город. И туда наверняка поступают гробы с погибшими интернационалистами, к чему в стране уже почти привыкли. Но гроб, доставленный с мирного Дальнего Востока, да ещё с телом, можно сказать, пасынка начальника местной госавтоинспекции… Такое событие в городе незамеченным остаться не могло.
Остальные от бывших сослуживцев тоже могли узнать, что Парнеев найден мёртвым. Не запретишь же личному составу дивизии писать письма и вести междугородные телефонные переговоры – было бы желание. Поэтому для каждого «подозреваемого» на всякий случай придумали «легенду» – сказку о причинах, в связи с которыми они понадобились на другом конце страны.
Каждому дознавателю поручаем объяснить «своему подозреваемому» примерно следующее. «Поскольку вы сами рассказали, что Парнеев торговал краденым авиационно-техническим имуществом, пришлось провести ревизию вещевой и инженерно-авиационной служб. В ходе ревизий выявлены недостачи. Те, кто ещё служит, дают противоречивые показания о ваших отношениях с Парнеевым и о возможной причастности к образованию недостач. Для устранения противоречий, выяснения обстоятельств образования недостач, а также проверки вашей причастности к их образованию требуется ваше личное присутствие в Хорышево».
Если же «подозреваемый» спрашивает о том, нашёлся ли Парнеев или проявит осведомленность в обстоятельствах обнаружения его трупа, то ничего не отрицать, но и не демонстрировать знание предмета, а отвечать, что труп Парнеева нашли, но подробности его смерти и обнаружения трупа данному дознавателю неизвестны, так как этим занимаются другие люди.
Кроме того, дознаватели должны истребовать в военных комиссариатах личные дела «подозреваемых», допросить ближайших родственников и соседей о том, что сообщал солдатик про свою службу, не привозил ли чего-нибудь со службы, а если привозил, то что именно. Если это какое-то военное имущество, то изъять его, оформив соответствующие протоколы, а заодно изъять письма, поступавшие от «подозреваемых» во время их службы, и письма, полученные ими от сослуживцев после увольнения.
При отказе «подозреваемого» следовать к месту службы с дознавателем, ни на чём не настаивать, а постараться получить расписку в повестке о том, что он о необходимости явиться на допрос уведомлен.
Офицеру, направляемому в Атомград, предстоит также встретиться с матерью убитого, чтобы признать её по делу потерпевшей и гражданским истцом на сумму затрат, понесённых в связи с гибелью сына, а заодно выяснить, что за подарки сын прислал, готовясь к дембелю. Не прислал ли чего другим родственникам, была ли у Парнеева невеста. Невесту тоже следует допросить, в том числе о планах на замужество, про подготовку к свадьбе, об осведомленности её в дальневосточном «бизнесе» жениха, о его связях и прочая и прочая…
Глава 13. Физический поиск. «Радавой» Махмудов. Скатерть
Дознаватели разъедутся не сразу и не одновременно, а лишь после первомайских праздников. Их отправка в таком количестве и на такие расстояния требует согласования командировочных расходов с финансовой службой воздушной армии. Поэтому почти ежедневно в первой половине дня (когда с Уточкиным, а когда сам) обхожу имеющиеся на плане-схеме гарнизона здания и сооружения – присматриваю возможные места убийства. Но не попадаются места, запачканные мазутом, залитые кровью и со следами пуль на предметах обстановки или местности, да ещё и с рассыпанными стреляными гильзами. И это даже как-то не смешно.
В один из крайних дней апреля удаётся, наконец, договориться с командованием смешанной авиаэскадрильи, той самой, что располагается за северной стеной ограждения автопарка АЭР, о проведении на территории эскадрильи «физического поиска» элементов выстрела силами личного состава эскадрильи.
Попутно спрашиваю командира, как несёт службу дежурный по стоянке самолётов подразделения (ДСП). Командир объясняет, что этот вид службы установлен каким-то очень старым приказом главкома ВВС, которого в его штабе нет, а есть где-то в штабе дивизии. ДСП сторожит стоянку днём, когда закрепленный за техникой личный состав её обслуживает. Патроны к автомату ДСП не выдаются, но дежурный по стоянке самолётов части (ДСЧ), назначаемый из офицеров и прапорщиков, вооружается заряженным пистолетом. Значит, не при делах эти ДСП-ДСЧ – ночью службу не несут, к автоматам патронов не имеют, а пистолеты носят не того калибра.
Практически вся дивизия уже знает, что Парнеев застрелен, и нет нужды долго объяснять участникам акции – офицерам и прапорщикам, привлечённым к поиску, что хочу обнаружить на территории эскадрильи пули и гильзы. Для их поиска на покрытом лужами и прошлогодней травой грунте в инженерном (не сапёрном) батальоне одалживаю случайно оказавшийся там миноискатель.
Построенные с интервалом в полтора-два метра военнослужащие, глядя под ноги, продвигаются от ВПП, через стоянки своих самолётов, в сторону валов, которыми они были обнесены с трёх сторон, и далее в направлении болотца.
Миноискатель где ни попадя звенит, реагируя исключительно на авиационно-автомобильный металлолом. А пуль и гильз ни инженерным прибором, ни глазами никто не обнаруживает.
Прапорщик, взобравшийся на обваловку стоянки старичка-биплана Ан-2, вдруг начинает махать руками – подзывает к себе. Подхожу. Следом сползаются находящиеся рядом офицеры, которых тут же назначаю понятыми для участия в составлении протокола.
Прапорщик показывает рукой на отверстие в склоне земляного вала. Обнаруженная в склоне «нора» – отверстие то ли вросшего в грунт за много лет, то ли когда-то специально закопанного в склоне металлического диска от колеса грузового автомобиля. Знающие военные тут же определяют, что это диск от автомобиля ЗиЛ-130. Такие в армии модно использовать в местах для курения, где их замуровывают в бетонные полы беседок и других строений, и получается «тазик» для окурков или ёмкость для мусора.
«Тазик» в склоне располагается дырявым «днищем» вверх. Освещаю чьей-то зажигалкой внутренность диска, вижу что-то бесформенное белое и что-то ещё тёмное. Ломом с ближайшего пожарного щита диск выковыриваю из грунта. Под ним оказываются пара хромовых солдатских парадных ботинок, короб настенного электрощитка, а в нём, как в шкатулке, пачка конвертов без марок с надписью «радавой Махмудов» в адресе отправителя. Эта же фамилия, выведенная хлоркой, желтеет на изнанке ботинок. Стоящие поблизости военные начинают посмеиваться. Вот, мол, вроде бы и убийца установлен, и мотив убийства – посягательство на ботинки.
Извлекаю и то, что белело в свете зажигалки, – скомканную, точнее, сложенную многократно, неимоверно плотную белую тиснёную ткань, которая напиталась талой водой и промёрзла. Разворачиваю – оказывается, что это прямоугольная скатерть, каких не счесть в авиационных столовых, только сшитая из двух стандартных квадратных скатертей, видимо, предназначенная для длинного стола, за каким обычно собирается командный состав полка или дивизии.
Понятые продолжают ржать – им понятно, что «радавой Махмудов» готовится к дембелю и запасается подарками. А может быть, просто спрятал своё имущество от падких на халяву сослуживцев, чтобы те не украли скатерть, ведь, как всякая белая ткань, она может быть использована ещё и для подшивки воротника повседневного обмундирования.
Ботинки весьма дефицитного в войсках тридцать шестого размера – на женскую, можно сказать, ногу. А вот при разворачивании скатерти бросаются в глаза четыре пары бурых пятен диаметром сантиметров по десять-пятнадцать каждое, попарно наползающих краями друг на друга. Расстояние между центрами пятен не больше пятнадцати сантиметров. Пятна центрально-симметрично располагаются на скатерти, из чего следует, что при их возникновении скатерть была сложена вчетверо.
Расстояние между входными отверстиями огнестрельных ранений на грудной клетке Парнеева тоже не больше пятнадцати сантиметров. Извлекаю из портфеля склянку с перекисью водорода и несколько раз капаю на край одного из пятен. Даже на мокрой насквозь ткани появляется характерное вспенивание в местах контакта пергидроля с бурым пятном. Сворачиваю поисковые работы, составляю протокол дополнительного осмотра места происшествия, расширив его в протоколе до окрестностей автопарка. Фиксирую факт обнаружения ботинок, конвертов и скатерти. Пока составлялся протокол, скатерть подсохла на сквозняке в тени – на расчалках стоящего рядом Ан-2. Высохшую скатерть упаковываю с теми же предосторожностями, что конверты с тампонами, содержащими смывы с затыльников автоматов.
При всей близкой к идиотизму комичности результатов, достигнутых при осмотре окрестностей автопарка АЭР, ни от чего отказываться пока нельзя. Чем чёрт не шутит!
Понимая бредовость ситуации, пытаюсь представить, как отправился Парнеев ночью к знакомой официантке в столовую испить компотика из сухофруктов (см. изюм в желудке), там наткнулся на конкурента в сердечных делах, который отлучился туда же тёмной ночью с ближайшего поста. Повздорили. Ревнивый конкурент, недолго думая, в Парнеева пальнул. Парнеев упал грудью на стол, покрытый сложенной вчетверо белоснежной скатертью, потом, может быть, соскользнул на пол, где и был добит. Скатерть свернули, пол вымыли, труп завернули в одеяло и затащили в автопарк.
А где же мазут, которым была вымазана свалившаяся с головы шапка, как об этом поведал Ваня Петрив?.. Как в столовую из КДП АЭР попало одеяло?.. А сколько ещё других вопросов… Словом, не шибко складная версия!
Гармонину и Никите поручаю найти того Махмудова да выяснить, как под зиловский диск на склоне земляного вала попала эта скатерть.
Коллеги устанавливают, что в интересующий нас период в дивизии служило одиннадцать Махмудовых. Подписанные конверты у них периодически пропадали. Но ни один из них не носил ботинки 36-го размера и не признался, что украл и спрятал в обваловке смешной… пардон – смешанной эскадрильи скатерть.
Скатерть отправляю на судебно-медицинскую экспертизу со стандартным вопросом: «Являются ли пятна на скатерти пятнами крови? Если да, то происходит ли эта кровь от человека, и если от человека, то какова её групповая принадлежность?»
Месяцем позже, когда убийство уже раскрыто, по почте эксперты сообщают, что пятна являются следами менструального кровотечения.
Вот тебе и «радавой Махмудов».
Глава 14. Первомай
Перед Первомаем Уточкин с Чалдоновым улетают в Арканск. Оттуда передают попутным бортом причитающееся младшим коллегам денежное содержание за апрель – из положенных мне примерно четырёхсот рублей Юля-старшая отстегнула для передачи мне сто, а на остальные организовала летний отдых: тут же купила билет на самолёт, и Первомай они с дочкой празднуют уже у моих родителей в Киеве, а затем поедут в Ригу, где и останутся дожидаться моего отпуска.
Разлука, как ни странно, переносится довольно спокойно. В том доме и подъезде, где оставались мои девушки, любая неприятность с ними не могла остаться незамеченной соседями – такими же офицерскими семьями. Несомненно, что старшая Юля неминуемо связалась бы со своей мамой при наличии малейших проблем, а чтобы жизнь мёдом не казалась, сообщила о них и моим родителям. А старший Ивахов, ежели бы проблема показалась ему достаточно серьёзной, из кабинета в штабе Киевского военного округа уж пробился бы сквозь множество промежуточных телефонных станций и узлов связи хоть к шефу в Арканск, хоть к хорышевскому комдиву. Многих начальников того и другого он довольно давно знает лично. Кому только за свои тридцать пять календарных лет службы не строил он казармы, штабы, командные пункты, стартовые позиции, пусковые комплексы, корпуса авто-, авиа-, танко-ремонтных, монтажных, испытательных цехов и заводов, жилые дома и прочие объекты. Да и вообще, пятимиллионная Советская армия только с виду большая. А на самом деле в ней почти все друг друга через кого-то знают.
И всё же тоска по нежному лепету ребенка и сдержанным ласкам жены стискивает порой горло. Средства от этого известны – арсенал их невелик, но пока его хватает: работа, сон, заветный блокнот с наивными виршами, на худой конец – по полсотни приседаний и отжиманий (но это уже край – себя не уважать).
Между тем майские праздники надвигаются. Старшие коллеги улетели, и остатки следственной группы собираются перед ужином в склепе.
– Ну и что? – во весь голос, чтобы отвлечь меня от очередного протокола и заглушить рев Rolling Stones в наушниках Никиты, вопрошает Гармонин.
– Что «ну и что»? – отрываюсь от бумаг.
– Два праздника на носу с трёхдневным перерывом. Что делать?
– Пердеть да бегать! Так бы мой первый старшина на твой глупый вопрос ответил. А сам-то чего хочешь?
– Светлой и чистой любви хочу, Стёпа, которой меня наши начальники, как и тебя и Никиту лишили, покинув здесь на произвол судьбы.
– Помнится, ты эту светлую и чистую на днях нашёл в объятиях одной прелестной свидетельницы, которую раз несколько допросил. Никита, я не ошибся?..
– Не, Стёпа, не ошибся, мне об этом тоже рассказывал тут кто-то. Но я с Толстым солидарен. Мне тоже большой любви хочется, раз в Арканск на праздники не отпустили. Там у меня с этим порядок, а тут – нет.
– Я так понимаю, что вы от меня, как оставленного над вами рулевым, отмашки ждёте, чтобы заняться организацией нашего досуга на грядущие многочисленные выходные. Или я не прав?
– Мы, собственно, даже не отмашки ждём, а спросить хотим: ты с нами, или почему? А так у нас в основном всё организовано, – колется Гармонин.
– Тогда излагай.
– Наша гарнизонная дуэнья – товарищ Садиков – уже обо всём договорился. На пару вечеров запланировал две бани с ужином. Теперь он ждёт от нас «добро» на приглашение к столу юных весталок.
– Палыч, какие тут, в жопу, весталки? Тут ежели кто в бане захочет с тобой поплескаться и трапезу разделить, так это девушки разведённые, вдовушки натуральные или соломенные, ну может, ещё кто на остальных гарнизонных мужиков обиженный. В целом я ничего против них не имею, но не в бане!
– А чего так?
– Резоны просты, Палыч! Гарнизонные бабы в осведомленности о твоих и Никиты достоинствах уже соревнуются. И это отдаёт подставой, причём не вас – молодых и красивых, а нашего немолодого, но всё ещё красивого шефа. Его и так что ни день некто по фамилии Мельчук, проходящий службу в городе Чите, по телефону в разных позициях дерёт, требуя победных реляций с фронтов борьбы с преступностью. Это раз! Про то, что кости шефа и его саблю востру тоже в гарнизонах армии уже перемывают, пока молчу.
– Ну, так. И это всё?
– Не совсем! При нераскрытом убийстве не хватает нам оказаться застуканными с малознакомыми тётками на территории поднадзорного войска, да ещё на травмо-пожароопасном объекте, каковым является баня. Вот упьется, неровен час, какая весталка, да обварится кипятком – что делать будем? Это два!
– Согласен! Будем гулевосить на чьей-то квартире в жилом городке, куда вход никому не запрещён, но куда никто не явится задавать вопрос: а чем тут вместо раскрытия убийства занимаются заезжие прокуроры? Это три. Об этом ты хотел сказать, Стёпа? – продолжает сообразительный Гармонин.
– А с похмелья отмокать будем на нейтральной территории – в бане, скажем, при спортзале в клубе базы! Это четыре, – дополняет Никита.
– Вот-вот! Только если дежурная машина, что отвозит ежедневно в Черноямский санэпидотряд воду для выявления СФО11, на обратном пути доставит в ту баню местного дрянного, но относительно свежего пива. Это пять! – завершаю таким образом планирование.
С таким примерно раскладом я вроде бы согласен. Первый праздничный вечер проводим у Садикова. Он на свою квартиру, не так давно ставшую холостяцкой, зазывает в гости совершенно отдельных – не гарнизонных и одному ему откуда-то известных – девушек. Выпиваем, танцуем под магнитофон, поём пьяные песни, играем в «дурачка» на поцелуи и раздевание. В играх мне всегда не везет. Проигрываю очки и галстук, нецелованный сажусь в сторонке, выпиваю, закусываю и после трёхсот впадаю в меланхолию и сонливость.
Палыч, Никита и прикрепившиеся к ним барышни собираются свалить в соседний дом к Стёпе Рыжему, в квартире которого на две комнаты больше. Выхожу с ними, но отправляюсь в сторону комендатуры, где перед мероприятием оставил Горохова с машиной. Разочарованной во мне девице предлагаю разъехаться по домам. Она с радостью соглашается, так как по пути и её деревня – Голобегово, где, оказывается, и нашёл её Садиков. Поутру, отоспавшись, отмываю в бане возвратившихся без потерь коллег.
Другой праздничный вечер проводим с ними уже на квартире рыжего тезки. Неугомонный в желании угодить хорошим обществом будущим коллегам, Садиков заманивает туда подругу своей бывшей жены – соседку Оксану. Та отдыхает от мужа, который, пользуясь долгими праздниками, повёз дочь-дошкольницу куда-то в Европу на лето к дедушкам-бабушкам.
Соседка Оксана приносит на закуску ведро голубцов, исполненных перед отъездом её благоверным, и вызванивает подругу Ирину. У этой муж ночует в штабе своей части в качестве дежурного.
При появлении Ирины у мужской части собравшихся слегка перехватывает дух. В комнате сначала возникает остро торчащий бюст, а следом на бесконечно длинных ногах, хлопая пушистыми ресницами, появляется их узкобедрая обладательница. Ирина удовлетворена произведенным впечатлением, снисходительно улыбается, кокетливо тычет в каждого пальчиком – пересчитывает собравшихся. Выясняет, что партнеров для танцев перебор, и хватает телефонную трубку. Ехидно хихикает, звонит ещё двум подругам. Объясняет, что эти подруги нынче между собой в контрах, и посмотреть, как они себя поведут, оказавшись на одном мероприятии, будет забавно – авось помирятся.
С учётом почти родственных отношений между Садиковым и его строгой соседкой, блуда между собравшимися не предполагается, и напряжение спадает. Все ждут, кого же высвистала Ирина.
Первой появляется миниатюрная, на крепких стройных ножках смуглая девушка годков чуть больше двадцати, которую я видел в погонах прапорщика, проходя мимо открытой двери кабинета службы горючего в штабе базы. И кто же, думаю, с ней «в контрах»? Неужели боец Панкратова? Как это она потенциальную «Мисс базу» за глаза приложила на днях в кабинете Мокрова: «Наша юная вдова, или как её назвать-то?»
– Ирин, а Ирин! – окликаю негромко подругу соседки Садикова. – Ты же нам не говорила, кого пригласишь, когда по телефону разговаривала?
– Не-а, не говорила.
– Имен-фамилий не называла, насколько я помню?
– Ну да, не называла, а что? – недоумённо отозвалась жена дежурного по полку.
Присутствующие прислушиваются.
– Хочешь, угадаю, кто явится следующей?
– А вы поспорьте на что-нибудь, – встревает Никита.
– Ты, Никита, им ещё предложи, на что поспорить, – поддакивает Гармонин, – а то наш старшой ни в жисть не догадается, чего у Ирины попросить.
– На что угодно поспорим – не отгадает ваш старшой, кого я пригласила, – отвечает обоим шалопаям Ирина.
– Да не будем мы спорить. Я Ирине на ушко скажу, а она подтвердит, угадал я или нет, – наклоняюсь к Ирине и шепчу фамилию.
Подбородок её отвисает, глазки округляются. Все понимают, что я угадал.
– Ирина, колись, угадал? – спрашивает Оксана.
– Ага!
– Гы-гы! Повезло, Ира, мужику твоему, что Стёпа добрый такой и ни на что с тобой не поспорил! Гы-гы-гы! Мы бы вам дальнюю комнатку уступили на часок, правда, Рыжий? – говорит Палыч хозяину хаты.
– Степан Саввич, зря ты не поспорил! Я бы у тебя выигрыш выкупил, – поддерживает Гармонина Никита.
Говорит он тихо и с таким жаром, что невольно задумываюсь: шутит молодой коллега и собутыльник или уже угрожает, предупреждает – вот так и возникают мотивы для убийства. Случайный успех у самки, ревность, зависть – и клыки ревнивца смыкаются у тебя на горле.
А где-то позади, совсем как намедни в кабинете Мокрова, звучит до боли волнующий голос:
– Не расстраивайтесь, товарищ лейтенант юстиции! У вас всё ещё впереди! Правда, Ира? И не подбивайте руководство на аморальные поступки, оно неиспорченное нам пригодится.
– Ну, вот и моя догадка явилась не запылилась, – развеиваю сомнения собравшихся. – Не пора ли наливать, выпивать? За доброе знакомство, пролетарскую солидарность, боевое содружество, войсковое товарищество и всяческое долготерпение.
За столом Нина Савельевна оказалась справа, отделённая лишь углом этого самого раздвинутого в честь праздника стола. После двух-трёх тостов попёрли разнообразные следственные байки – смешные и не очень.
На вопрос – раскрывали ли гости ещё какие-нибудь убийства, Гармонин в живейших подробностях поведал, как примерно годом ранее на просторах братской Монголии расследовал гибель арата, которому бравые вертолётчики, следуя на предельно малой высоте, отшибли голову колесом шасси своего летательного аппарата. Такие вот асы-миллиметровщики!
Принимающая сторона делится относительно свежими анекдотами и сплетнями из жизни гарнизона, и кто-то объясняет причины длительного пребывания майора Винтицкого в процессе увольнения. Оказывается, в какие-то давние времена он сильно услужил какому-то генералу, спустив ему с рук гибель под колёсами авто своего ребёнка.
Приходится между выпиванием и закусыванием на пальцах объяснять, что в подавляющем большинстве случаев водители в автопроисшествиях совсем не виноваты, даже если они генералы. В нетрезвых головах эти объяснения не укладываются. Наплевав на неуместный правовой ликбез, предлагаю о работе не болтать и перейти к играм, танцам и прочим забавам. Танцевать не люблю. Но прятать под столом ноги от невзначай прижавшихся к ним нежных икр Нины Савельевны и претерпевать благодать, растекающуюся по ногам всё выше и выше, становится совершенно невозможно.
Коллеги с радостью принимают предложение. Убавляют освещение, делают громче музыку. Никита поспешно протягивает руку Ирине, бюст которой через мгновение застывает в полумраке на его ключицах так же плотно, как его ладони чуть выше её мальчишеских ягодиц. Садикова вытаскивает из-за стола его соседка. Палыч плывёт в объятиях овдовевшей до замужества юной прапорщицы.
«Метелью белою, сапогами по морде нам, что же ты сделала со всеми нами, Родина? – ревет из магнитофона бывший доктор Розенбаум. – Может, не видишь? Да не слепая ты вроде бы, Родина, Родина, Родина, Родина».
Нина Савельевна поползновений к танцам не предпринимает, за что благодарность к ней растёт. Танцевать не хочется не от чистоплюйства, развитию которого не способствует работа, а также с детства привитые навыки офицерского многоборья – вода, дрова, помои и так далее, не хочется перетаптываться в носках или домашних тапочках на синтетическом паласе чужой квартиры, тем более что топтание это производится с одной лишь целью – сблизиться телесно, и как бы по обоюдному согласию, в пределах весьма условных приличий, потискать-полапать в полумраке партнёршу в надежде склонить её к последующим забавам либо взаимообразно соблазнить партнёра.
– Пойдём перекурим, прокурор? – Нина Савельевна протягивает болгарскую сигаретку.
– Идёмте, товарищ солдат! – отвечаю бойцу Панкратовой. – А где тут курят?
– В детскую курить идите, – сквозь стенания Розенбаума подсказывает Стёпа Рыжий, он слегка смущён и поясняет, оправдываясь:
– До учебного года выветрится.
В детской открываю окно. Резко пахнет талой водой – выпавшим накануне ночью и почти впитанным землей последним снегом весны восемьдесят восьмого года.
– Отвези меня домой, прокурор, – просит боец Панкратова, выкурив свою «Стюардессу». – Я не доезжая Голобегово живу, по пути будет.
– А почему остаться не хотите? – спрашиваю её и судорожно перевариваю, к чему названа деревня Голобегово, если из машины Нине выходить до неё. Неужто о вчерашней пьянке с голобеговскими девчатами уже осведомлена – вот уж точно боец невидимого фронта эта Нина Савельевна. Ну и дела!
– А ты что, собираешься тут торчать?
– В общем-то, нет.
– Вот и мне среди этих малолеток без тебя делать нечего.
Глава 15. «А дружить Парнеев предпочитал с иностранцами»
Утром третьего праздничного дня вспоминаю, что я всё же старший следственной группы и понимаю, что с бестолковой праздностью пора закругляться. На крайний выходной в лучших традициях, привитых шестью годами казарменного житья, назначаю уважаемым коллегам «парко-хозяйственный день». Всем надо выспаться, привести в порядок обмундирование, проверить всё производство по уголовному делу – хотя бы для того, чтобы каждый знал, что в деле имеется, и был готов к любым вопросам, которые могут последовать от руководства.
«Земляк» Янис на вторую половину дня предлагает «земляку-прокурору» большой киносеанс. Для «спецпоказа» он получил на районной кинобазе пару не очень затёртых и не сильно рваных импортных лент: «Даму с камелиями» с Изабель Юппер в роли Маргариты Готье, да ещё что-то подобное из костюмно-эротических экранизаций Эмиля Золя. Но после пролистывания поступивших в уголовное дело перед выходными материалов «на фильм» отправляю только Гармонина с Глушаковым.
В ворохе недочитанных перед праздником протоколов допросов обнаруживаю показания рядового Свечина из АЭР. Добросовестный дознаватель в показаниях однофамильца известного советского военного учёного, зафиксировал такие слова: «А дружить Парнеев предпочитал с иностранцами». Вновь пролистываю, читая по диагонали все накопившиеся протоколы, а их уже около полутора тысяч страниц – томов семь-восемь. Особое внимание обращаю на протоколы того же дознавателя. Проверяю, нет ли ещё где диковинного намека на связь Парнеева с заграницей.
На дворе год восемьдесят восьмой – третий год перестройки, гласности, идеологического многообразия, которое наш безалкогольный генсек почему-то обозначает сексопатологическим термином «плюрализм». Вроде бы контакты с иностранцами облегчились и не возбраняются – чего стоит один прилёт Матиаса Руста на Красную площадь. Но какие такие иностранцы в Харамурэнской области? Хрен бы с ними, например, в областном центре – городе, где на рынке жители сопредельной Поднебесной скупают всё, что им предложат, а за ближайшей речкой стоит китайский город-побратим с почти неприличным, если по-русски, названием. Но не в восьмидесяти семи километрах от государственной границы – на аэродроме стратегической авиации! Какие тут, на хрен, иностранцы?
Что имеет в виду Свечин? Почему дознаватель без всякого объяснения впендюрил его слова в протокол прямым текстом? Из протокола следует, что Свечин допрошен не в Хорышевском гарнизоне, а в сорока километрах от него – в городе Черноямске, где в медсанбате сухопутной армии, выполняющем роль гарнизонного госпиталя, свидетель третью неделю лечится от воспаления легких. Со времени допроса прошло дней пять. Срок службы Свечина истекает со дня на день. Уж не уволен ли он случайно перед праздниками «спецпартией»?
По анкете выходит, что Свечин прослужил с Парнеевым в АЭР целый год. Ничем его показания по содержанию не отличались бы от показаний остальных, ничего не ведающих сослуживцев, если бы дознаватель не выполнил моё указание столь буквально: записывать показания по возможности дословно. Вот и появилась в протоколе фраза про иностранцев.
Не представляю, откуда могут взяться иностранцы в Хорышевском гарнизоне. Дружба с ближайшей заграницей едва восстанавливается после тридцатилетней конфронтации между маоистами и империалистами-ревизионистами. Для жителей иных держав Харамурэнская область – территория малопривлекательная. В показаниях других лиц, допрошенных этим же дознавателем, иностранцы не упоминаются, а тут он даже знаками препинания выделил прямую речь Свечина. Следовательно, офицер вполне осмысленно дословно отразил в протоколе слова о дружбе Парнеева с иностранцами. Но не искать же этого офицера через командование в праздничные дни! Дежурный по АЭР доложил, что Свечин из Черноямского госпиталя ещё не возвращался и в запас не уволен.
Следующим утром седлаю гороховский КамАЗ, еду к Свечину. Госпиталь располагается между двумя улицами, что тянутся вдоль берега реки, похожей на главную реку детства, – та же быстрая жёлтая вода, песчаные косы с перекатами да прижимы под обрывистыми берегами. Лечебные корпуса скрыты в аллеях парка, где приходится гулять, пока идёт утренний врачебный обход.
Наконец в ординаторскую приводят кашляющего Свечина. В просторной пижаме, он садится напротив, подперев голову левой рукой. Объясняю парню, что в гарнизоне осталось не так уж много бойцов, которые служили с Парнеевым. Поэтому хочется ещё раз услышать, что он знает об убитом.
Свечин не заставляет себя ждать. Как по шпаргалке повторяет всё, что уже есть в протоколе, составленном дознавателем, в том числе, как ни странно, произносит и фразу об иностранцах.
– Сам-то не дружил с Парнеевым?
– Не сложилось – интересы были разные.
– Это как?
– Он всё дела какие-то мутил, а я больше спортом занимался.
– Каким?
– Легкой атлетикой. Бегаю на разных соревнованиях, за разные подразделения, на разные дистанции – за роту, за базу, за дивизию, за армию иногда, на километр, три, шесть.
– Спортсмен, а как же простудился?
– Вот! Не уберёгся. Погода весной обманчивая, дембель скоро, ну и расслабился нечаянно.
– А что это ты про иностранцев такое сказал, можешь подробнее? Откуда они тут? Чего это Парнеева к ним тянуло?
– Да это я просто нерусских имел в виду. Ну тех, что с Кавказа или из Средней Азии.
– Ну и?..
– Парнеев-то и сам был не очень русский – смуглый, черноглазый и черноволосый. Похож на них был. Общий язык с ними находил легко, да и сам как-то проговаривался, что у него то ли мать азербайджанка, то ли отец – не помню. Вот я так и пошутил, что ли.
Пояснение Свечина даже не разочаровало. Как обычно, всё оказалось намного проще, чем хотелось воспаленному бесперспективными подозрениями сознанию. Утешает, что хоть кипежа по поводу этой злосчастной фразы не поднял – дознавателя в праздничный день не выдернул, особистов не стал смешить вопросами о связях военнослужащих гарнизона с иностранными гражданами, коллегам ничего не сказал про Свечина, сбрехнув, что в Черноямск еду к экспертам обсудить сроки возможного исследования тампонов со смывами с автоматов.
Свечин перечитывает протокол, по-прежнему подпирая левой рукой голову. Рукав пижамы скатывается к локтю. На запястье свидетеля вижу часы в массивном корпусе белого металла, с тёмно-синим циферблатом. На циферблате – ещё три циферблата поменьше. Понимаю вдруг, что странные часы – дорогущий хронометр типа авиационных штурманских часов. Откуда такой у солдата срочной службы? Почему такой тёмный циферблат?
– Слушай, солдат! Пока протокол читаешь, не позволишь ли твои часики рассмотреть? На штурманские похожи, но оформление какое-то не такое.
Свечин отрывает взгляд от протокола, смотрит округлившимися глазами и, зыркнув опасливо по сторонам, приглушенно говорит:
– А знаете, вы про часы заговорили, и вот что я вспомнил. Это, может быть, имеет отношение к вашему делу!
Оторопев, переспрашиваю, что именно имеет отношение к делу, ведь о часах последний раз шла речь, когда Гармонин пересказывал известную жалобу гражданки Аббасовой – матери убитого – и объяснял, за что на него орал перед командировкой шеф.
– И что же ты вспомнил? Очень это интересно!
– У меня эти часы, после того как Парнеев исчез, брал поносить один этот, как я их называю, иностранец. Попросил на сутки, в наряд, а отдавать что-то не спешил. Неделю носит, вторую, и от меня как-то всё прячется. Чувствую, что отдавать не хочет. Тут наши командиры стали всех на допросы отправлять к дознавателю после того, как ваш майор… в декабре, кажется… в гарнизон прилетал. Вот меня тоже тогда допросили. Выхожу я от дознавателя и встречаю этого, который часы не отдаёт. Кабедов его фамилия. Он «иностранец» из Кабарды, кажется. Часы мои при нём. Спрашивает, чего там дознаватель делает, что выясняет. Я ему говорю, что про Парнеева расспрашивают, не знаем ли, куда он подевался. И тут я возьми да ляпни ему… ну вспомнилось мне просто, что у Парнеева такие же часы были.
– И что Кабедов?
– А он аж побелел – так перепугался. И часы тут же мне отдал.
– И какое же это отношение к делу может иметь?
– Так, может быть, он к убийству имеет отношение – Кабедов этот? Может быть, знает что-нибудь, раз так переср.., извините за выражение?
– А с чего бы это он должен иметь отношение к убийству? Конфликтовал он с Парнеевым, что ли?
– Нет, наоборот, иностранцы с ним все дружили. Но тогда чего же это он так шуганулся от моих слов про часы?
– Ну давай тогда, расскажи-ка мне, а что за часы были у Парнеева?
– А вот такие же, как эти.
– Откуда знаешь?
– Сам видел на нём.
– Ну так покажи мне их, просил же я тебя, хотя бы рассмотрю получше.
– Пожалуйста! – Снимает с руки и протягивает часы.
Часы как часы – хронометр, аналогичный по конструкции штурманским часам марки «Полёт». Но штурманские отличаются циферблатом – светлым с голубовато-серым оформлением. На прилавках, даже военторговских, штурманские часы не появляются. Штурманские часы – табельное имущество, которое выдаётся офицерам лётного состава, подлежат сдаче через определенный срок эксплуатации и могут быть «выкуплены» по остаточной стоимости лишь по истечении срока эксплуатации. А выкуплены они могут быть, опять же, с применением пресловутых коэффициентов, как бы в наказание за их утрату, в которой должен сознаться «покупатель».
Часы, которые снял Свечин, имеют несколько иной вид. Вместо штурманской эмблемы – крылышек со щитом в центре и бомбой на щите – в центре циферблата красуется железнодорожная эмблема. Тоже крылышки, но с колесом. На крышке часов штампованная надпись: «От министра путей сообщения». Ведомственная награда у солдата из аэродромной роты. Как-то странно!
– А ты чем перед министром путей сообщения отличился?
Свечин недоуменно таращит глаза.
– Я? Да ничем!
– А откуда тогда у тебя эти часы? Это же наградные!
– По случаю в гарнизоне приобрел.
– И что же это за случай такой образовался?
«Может быть, хоть какая-то кража по случаю раскроется, – думаю, – раз по убийству такие пробуксовки идут».
Свечин отвечает, совершенно не смущаясь:
– Это как-то в конце прошлого года сидим мы с Будаевым в автопарке, треплемся о чём-то, уж не помню. Тут у меня часы заиграли музыку: ровное время – какой-то час.
– А они ещё и музыку играют? – уточняю и продолжаю разглядывать хронометр, снабженный заводной ручкой-ключом и двумя кнопками для включения и сброса показаний секундомера.
– Нет, у меня тогда другие были – тайваньские электронные на семь музык.
– И что? Заиграли они, а дальше-то что?
– Будаев говорит: «Покажи». Я снял и стал ему рассказывать, как они действуют.
– И что он?
– Нахваливать стал. Хорошие, говорит, часы, на дембель бы такие не помешали.
– А ты?
– Я ему говорю, что сам такие давно искал, пока не нашёл их тут у одного прапора-барыги местного, который в Доброхотовск катается, с китайцами там спекулирует помаленьку.
– И что дальше-то? Я что, тебя за язык тянуть должен?
– Я Будаеву объяснил, что для бега на длинные дистанции мне часы с секундомером нужны, чтобы время засекать. И эти тайваньские мне подходят, но без сотых долей секунды, табло циферблата тёмное, и кнопка секундомера утопленная – неудобно нажимать. А вот те, что у Парнеева видел, мне бы подошли.
– А у Парнеева какие ты видел?
– Да вот такие же, как эти, что у вас в руках.
– Когда ты их на нём видел?
– Где-то сразу после октябрьских праздников – числа двенадцатого или пятнадцатого ноября прошлого года.
– Ну а что Будаев?
– Он мне тут же говорит, что знает, где взять такие часы, как у Парнеева.
– А ты?
– Я ему сказал, что у Парнеева я уже интересовался, что и почём, и мне это не подошло. Дорого. Парнеев за них сто сорок рублей у меня запросил. Где бы я их взял?.. Я эти-то, которые на семь музык, за семьдесят купил. И то всю службу откладывал на них.
– Ну и как же эти-то у тебя оказались?
– Будаев мне и говорит, что он мне часы за сто двадцать организует. Говорю, что это всё равно дорого. Он отвечает, чтобы я нашёл пятьдесят рублей и свои тайваньские с этими деньгами ему отдал – как раз сто двадцать рублей и получится.
– И получилось?
– Я тогда ещё подумал и спрашиваю: а где он так дешево может такие часы организовать? Как-то непонятно – пятьдесят рублей и с ними барахло тайваньское против приличного хронометра… Он мне отвечает, что не моё это дело – видел он такие у одного земляка в батальоне связи, и если я хочу такие, то чтобы бежал искать полсотни.
– Давай продолжай. Что дальше-то?..
– Я побегал по гарнизону и за полдня полтинник насшибал. Вы не подумайте! Никого не ограбил. Молодых не обирал. У спортсменов собрал, с кем на соревнования ездил раньше. Кто-то мне был немножко должен, с кем-то просто по дружбе договорился. Кое-кто ещё служит – могут подтвердить.
– А дальше?
– Дальше звоню в автопарк Будаеву. Говорю, что деньги нашёл. Он мне назначает свидание через час в курилке возле батальона связи.
– Их два в дивизии, батальона связи-то, в каком именно? В том, у которого под вышкой КДП штаб, или в линейном, у которого штаб над магазином военторга?
– В том, у которого ближе к ТЭЧ первого полка какое-то здание с оборудованием – мастерские, что ли. А при них возле входа та самая курилка, в которую меня Будаев позвал.
– Ну и?..
– Я пришёл туда, захожу в курилку – беседка там у них такая.
Сидят там Будаев и его земляк, фамилию не знаю, но видел их раз или два вместе. Ещё пара молодых была – они и сейчас там служат.
– Что же дальше?
– А дальше этот земляк Будаева достает из кармана вот эти часы, что вы рассматриваете, и мне протягивает.
– Продолжай, Свечин! Продолжай! Дальше что было?
– Я снял свои часы, достал пятьдесят рублей – пять бумажек по десятке – вам такие подробности, как я в детективах читал, могут тоже пригодиться. Сам беру хронометр, а свои часы с деньгами протягиваю этому связисту. Он у меня всё это берет. Деньги кладёт в карман, а мои тайваньские часы отдает Будаеву.
– А Будаев?
– Будаев мои часы посмотрел и говорит, что браслет ему на моих электронных часах не нравится: мелкий какой-то – звенья мелковаты, и браслет на его руке сходится туго. Я ему и говорю, что можно, если он хочет, браслеты на часах тех и других поменять. Мы тут же сели в курилке и браслеты переставили.
– Вот оно что. А я часы разглядываю и не могу понять, что за дисгармония ощущается при взгляде на часы – конечно, браслет! У часов браслет неродной. Браслет! Да-а… Порассказал ты мне тут, без бутылки не разберёшься.
– А что, это так важно? Что именно? Кабедов, или как я часы покупал?
– А ты сам что, не понимаешь, что важнее?
Свечин задумался. Нерешительно протянул руку к часам.
– Э, нет! Часы надевать не торопись. Тут крепко нужно разбираться, как часы – такие же, как были у убитого, – у тебя оказались.
Я их у тебя изыму. У нас они сохраннее будут.
– Так вы что, уже меня подозреваете? – сдавленным голосом спрашивает Свечин.
– Нет, солдат, тебя пока не подозреваю. Только по одной причине – не доказано ещё, что у тебя часы, принадлежавшие именно Парнееву. Были бы доказательства этого – сегодня же ночевать в камеру поехал бы.
– Ни хрена себе! – выдыхает Свечин. – Тогда забирайте их, забирайте, конечно. Жаль перед самым дембелем их лишаться, но вам это нужнее, понимаю!
«Удивительный мальчишка!» – думаю, ощущая одновременно, как торжествующе затарахтело сердце. Вот это информация! Вот так съездил! Похоже, что «глухарь» – уже вовсе не «глухарь», или не совсем «глухарь».
– Ты, Свечин, выгляни в дверь, покличь сюда дежурную медсестру с вахты, но сам не уходи.
Солдат открыл дверь, призывно помахал медсестре рукой, та вошла в ординаторскую.
– Сестра! Пожалуйста, пригласите сюда начальника отделения и кого-то из врачей-офицеров.
Сестра убежала выполнять. Вскоре появляются два доктора. Из-под халатов виднеются форменные брюки с красными кантами, а на плечах под белой тканью топорщатся погоны.
– Товарищи офицеры, – говорю им, – мы тут с вашим пациентом важные для уголовного дела обстоятельства выяснили про вот эти часы, которые, может быть, когда-то принадлежали его убитому сослуживцу. Он их нам выдать не против, и я прошу вас быть понятыми при выемке. Вы в протокол засвидетельствуете подписями, что часы у Свечина с его согласия изъяты, о чём копии протокола вам и ему выдам. Если часы не принадлежали убитому, то мы их возвратим.
Полчаса на формальности – и Свечин остаётся долечиваться.
На гороховском КамАЗе мчусь в гарнизон, прямиком в батальон связи. В строевом отделении получаю список прошлогодних осенних дембелей. Земляк Будаева, уроженец Ленинградской области, оказался лишь один. Это рядовой Сергеев. Вызываю его командира. Тот, недолго думая, докладывает, что молодые бойцы, которые могли осенью присутствовать в курилке при совершении сделок с часами, – это рядовые Калинкин и Зырков. Последние на допросе детально подтверждают показания Свечина. Им самим показался странным этот обмен, при котором их сослуживец остался с пятью десятками рублей вместо шикарного хронометра. Но старшим в попу не заглядывают. Это первейшая казарменная премудрость, которую внушают молодым воинам. Поэтому дедушку Сергеева о такой несуразице они не спрашивали.
Убедившись, что Свечин действительно порядочный солдат и не соврал, отправляюсь в склеп. Гармонин с Глушаковым, к счастью, в кабинете начштаба отсутствуют. Упав на продавленный диван, задумываюсь: где Парнеев мог взять такие часы, и как это выяснить, чтобы фарт не спугнуть?
Который раз убеждаюсь, что удача улыбается лишь тому, кто к этому готов. Не сидел бы над протоколами – не вычитал бы фразу про «иностранцев», не поехал бы к Свечину, не увидел бы часы, не расспросил бы о них. Нет! Сначала: не проинструктировал бы сам лично дознавателей, не записал бы один из них фразу про «иностранцев», не вычитал бы протоколы, не увидел бы эту фразу, не… Ещё раз нет! Не прислушался бы к разносу, учиненному шефом Гармонину по поводу жалобы Аббасовой, так не запомнил бы, что Аббасова написала в жалобе про рассказ одного из дембелей о ремонте часов Парнеева – не…
Стоп! Нет связи между жалобой и «иностранцами». Не был готов к удаче?! Да и нет ещё никакой удачи, раз цепочка рвется. Не доказано, что часы принадлежали Парнееву. Где узнать про такие часы?.. Нигде и никогда, ни в одном магазине не видел таких, а на лётчиках часы сплошь с серебристыми, а не синими циферблатами.
– Дежурный! Вызовите Горохова с КамАЗом! – кричу в коридор.
Появляется Горохов.
– Куда теперь едем, товарищ старший лейтенант?
– Не кудыкай, оболтус! Пути не будет.
– Извините, а как спрашивать?
– По-военному надо примерно так: «Разрешите осведомиться о направлении дальнейшего движения», – формулирую ему казенную фразу.
– Разрешите осведомиться о направлении дальнейшего движения? – исправляется Горохов.
– Запиши. Может быть, перед дембелем командира базы удивишь.
Удивительно, но склонный к пререканиям и пустопорожней болтовне Горохов достаёт блокнотик и записывает формулировку вопроса.
– Ты что, в натуре, записываешь?
– Ну да! Не всё же на КамАЗе кататься! Может быть, какого-нибудь бугра, например, члена ЦК КПСС на лимузине после дембеля буду возить. Пригодится.
– Вези на станцию, членовоз!
Доезжаем за десять минут. Захожу в комнату дежурного милиционера, представляюсь и прошу связать с его же линейным отделом. Дежурный по отделу связывает с начальником следственного отделения.
Снова представляюсь, рассказываю про часы «Полет» «от министра путей сообщения» и прошу помочь в установлении их происхождения в авиационном гарнизоне. Милицейский начслед предлагает погулять возле станции минут сорок, пока дежурный милиционер не позовет к телефону.
Не проходит получаса, как сержант транспортной милиции зовёт к трубке.
– Слушайте сюда, коллега, – доносится из трубки голос давешнего начследа. – Хронометры с железнодорожной символикой Московскому часовому заводу Министерство путей сообщения регулярно заказывает для поощрения отличников транспортной отрасли. Часть какой-то партии часов попала в один из ОРСов12 Дальневосточной железной дороги и залежалась почти до предельного трёхлетнего гарантийного срока.
– Срок предельный производитель установил? По истечении часы возврату на завод подлежали?
– Соображаете, коллега! Залежавшиеся на складе наручные часы подлежали возврату производителю для утилизации. Вручать их в качестве награды стало рискованно. Наградишь такими, а они не пойдут – из-за того, что смазочка загустела или пружина, не ровен час, заржавела. Вот орсовцы и решили до истечения трехлетнего срока двинуть их на продажу по цене завода-изготовителя, то есть по сто пятнадцать рублей за штуку. Так партия из одиннадцати наручных часов в конце октября прошлого восемьдесят седьмого года попала на реализацию в Хорышевский военторг.
– За документальным подтверждением я к вам следователя на днях подошлю, лады?
– Лады! Мы на соседней узловой станции базируемся.
От сердца отлегло. Оказалось, что не нужно что-либо выдумывать, чтобы тихо, не побеспокоив гарнизонное начальство, разобраться – откуда в авиационном гарнизоне завелись хронометры с железнодорожной символикой. «Круги по воде» всё равно пошли бы после первого же вопроса. А так инициатива остаётся в руках следствия, меньше информации расползется по гарнизону.
Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Нельзя фарт упускать. Копаю дальше, пока рабочий день не кончился. Отправляюсь в гарнизонный универмаг. Так себе «универмаг». Занимались, бывало, предприятиями военной торговли и покрупнее. Спрашиваю в галантерейной секции, где можно увидеть заведующего магазином. Женщина за прилавком отвечает, что она и есть заведующая. Холёная дама лет сорока. Приветлива, хорошо знает обслуживаемый контингент, так как муж её – один из офицеров штаба авиационной дивизии и тянет в Хорышево гарнизонную лямку уже не первую пятилетку.
Представляюсь. Не объясняя причины возникновения вопросов, прошу ё вспомнить, каким образом в октябре-ноябре предыдущего года у неё на реализации оказались и кому проданы хронометры «Полёт» с символикой МПС.
Не морща от затруднения лоб, она вспоминает:
– Коллеги из железнодорожного ОРСа предложили на реализацию партию из одиннадцати хронометров. Партия эта в один день разошлась.
– Покупателей помните?
– Конечно. Примерно догадываюсь, кто вас интересует. Был среди них гарнизонный пройдоха, младший сержант Парнеев. Кстати, из одиннадцати покупателей трое в течение недели часы по гарантии возвратили. Сказались-таки три года складского хранения.
Вспоминать ей помогает стыдливо извлеченная из-под прилавка тетрадка. Это ведомость по секции галантереи, в которой временно отсутствующая заведующая секцией отражает приход и расход реализуемого товара.
– Тетрадку вашу я не вижу. Надеюсь, знаете почему?
– Спасибо, знаю. Наше доброе государство в лице высших руководителей советской торговли стремится приучать продавцов к коллективной материальной ответственности даже там, где таковая не обеспечивается условиями труда и хранения товара.
Действительно, тетрадка позволяет продавцу такой ответственности сопротивляться, представляя строгий учёт того, что поступило в отдел, что продано и что осталось. Поскольку мне немного не до того, не стал журить даму за эту тетрадку, изымать тетрадку и извлекать саму даму для допроса из-за прилавка. Тем более что пока говорим, у меня за спиной скапливаются покупатели, которые невольно прислушиваются к нашему негромкому разговору.
– Ладно, закончим на сегодня. К вам офицер военной прокуратуры подойдёт, всё сказанное ему в протоколе подтвердите. И очень прошу: ни до, ни после допроса по теме нашей беседы ни с кем ни слова – ни о часах, ни об их покупателях. А если кто из позади меня стоящих и прочих людей будет спрашивать, то отвечать, что следователь вас опрашивал по поручению транспортной прокуратуры, которая проверяет ОРС.
Из расположенной в двух сотнях шагов от универмага комендатуры связываюсь по телефону со штабом базы, требую найти Гармонина и поручаю ему вызвать через командование дивизии на утро следующего дня для допроса военных, названных только что завмагом.
После этого залезаю в кабину к Горохову.
– Ну что, дембель, вези меня на отдых!
– Неужели убийство раскрыли? – не без ехидства осведомляется Горохов, которого за весь последний месяц не гоняли так, как в этот клонящийся к закату день.
– Ещё нет, – отвечаю, блаженно улыбаясь, – но, может быть, слегка к этому приблизились. Не уволишься раньше времени – узнаешь.
Горохов понимающе замолкает.
На крыльце штаба базы, нервно покуривая, торчит Гармонин, заинтригованный телефонным разговором о вызове на допрос семи офицеров и прапорщиков.
– Не томи, рассказывай, чего наездил. На хрена вызываем на допрос эту публику? Почему они все из разных частей – от прапорщиков до подполковников? Что это за компания? – допытывается Гармонин.
– Это, Палыч, шайка молочных братьев Парнеева! У них у всех на почве ревности были основания его ненавидеть, – несу в ответ какую-то пургу.
– Ни хрена себе! – недоверчиво восклицает коллега.
– Вот будете завтра с Глушаковым разбираться, у кого из них головы чешутся от проросших рогов, и не замочили ли они Парнеева из ревности группой или в одиночку.
– Слышь, Стёпа! Не врёшь? Как такое можно за один день вызнать? Гонишь!
– А что, товарищ старший лейтенант юстиции, вы лично тут два месяца делали, если я это за один день выяснил, а вы, полгарнизона перепоров, не разобрались? – отвечаю официальным стальным голосом вопросом на вопрос.
Гармонин озадаченно опускает руки, не зная, что сказать в связи с явно издевательским ответом и полученной между делом выволочкой. Потухший, следует он за руководителем следственной группы в склеп, где с наушниками портативной японской стереосистемы в ушах, развалившись на дерматиновом сексодроме, подергивается в такт едва слышной со стороны музыке некурящий Глушаков.
– Дознаватели за «подозреваемыми» убыли? – спрашиваю Никиту.
Глушаков вытаскивает наушники, выключает проигрыватель, утвердительно кивает и докладывает:
– По крайней мере, в Акбаровск на самолёт выехать сегодня вечером должны все. Командировочные деньги и проездные документы им выданы, инструктаж проведён в согласованном с тобой объёме.
– Шеф звонил?
– Уточкин звонил.
– Что ему доложили?
– Что праздники пережили без происшествий, изучали в выходные дни материалы дела, что ты поехал к экспертам, а мы продолжаем работать по плану, новостей никаких.
– Правильно, – принимаю доклад Никиты и поворачиваюсь к Гармонину.
– Садись, Палыч, буду вас инструктировать, как жить дальше. Да не хмурься ты, пошутил я на крыльце, наверное, глуповато. Никакие это не ревнивцы. Есть у них с убиенным Парнеевым нечто общее, но не женщины.
– И что же? – изображая непрошедшую обиду, с вызовом спрашивает Гармонин.
– Сейчас узнаешь.
– Не томи, командир, – молит Гармонин. – Где ты сегодня весь день мотался? Что ты там узнал вдруг такое, что на ночь глядя первое за месяц конкретное указание выдал?
– Сначала, Палыч, расскажи мне ещё раз подробно: за что после поступления жалобы Аббасовой тебя шеф драл, когда дело округ затребовал на изучение?
– Сколько можно пересказывать-то? Драл за то, что версию об убийстве в том деле не исследовал. Ещё за то, что дембелей, с которыми Аббасова летела отсюда к себе на Дон, не установил, не допросил. Мы и сейчас в том же положении.
– Ну так вот! Считай, что я тебя почти реабилитировал. Уточни, что Аббасова писала про часы своего сына?
– Она там излагала, что один из летевших с ней дембелей рассказал ей, как ремонтировал её сыну браслет на часах, а когда Парнеев уже исчез, то видел эти часы на руке одного бойца, откуда-то с Кавказа призванного, который ещё служит здесь. Но она ни одной фамилии в жалобе не назвала, как проверишь? – едва не воет Гармонин.
– А ты здесь, в штабе базы, выяснил, кто из дембелей АЭР мог с ней до Ростова-на-Дону лететь? Кому перевозочные документы в этом направлении выдавали? Ты список этих дембелей с корешками авиабилетов в Акбаровском аэропорту за тот день, когда она улетала, сопоставил? Поручения об этом, когда получил жалобу, попытался отправить?
– Так за это шеф и драл меня, как кота помойного, – жалостливо стонет Гармонин. – Я и по сей день этого не сделал. Да и вы все хороши! Могли бы уже по-товарищески попинать меня ногами, чтобы я это хотя бы после обнаружения трупа сделал, так не пинали же!
– Не надо, Палыч, с больной головы на здоровые сваливать, – тихо бурчит с дивана Глушаков, – и так тошно.
– Вот-вот, Сергей Павлович! Товарищ старший лейтенант юстиции, – продолжаю, обращаясь к Гармонину, – бывают чудеса на белом свете. Сегодня без всего того, что ты за четыре месяца не сделал, я почти на все прозвучавшие только что вопросы ответы добыл. За это только Никите Ильичу, как самому молодому, здесь стыдно быть не должно. И боец, призванный с Кавказа, на котором часы видели, установлен. И сами часы, насколько я понимаю, найдены. Вот не знаю только, кто из уволенных браслет ремонтировал. Но из тех, за кем сегодня поехали, это, скорее всего, Гребешков.
Гармонин с Глушаковым недоуменно переглядываются и хором выдыхают:
– Как?
– «Ка́ком кверху!» – так мой бывший старшина на глупые вопросы отвечал.
О своих похождениях рассказываю коллегам очень кратко. Особо обращаю их внимание на необходимость «тщательне́е», как говаривал классик советской сатиры, перечитывать протоколы.
Не обратил бы внимания на фразу о дружбе Парнеева с «иностранцами», поленился бы лично дополнительно допросить Свечина – не увидел бы у него на руке часы, не установил бы ничего. Ни историю их приобретения у Будаева. Ни обстоятельств передачи их Свечину в присутствии трёх связистов. Ни того, что браслет на них заменен по просьбе того же Будаева. Ни «иностранца» Кабедова, перепуганного тем, что часы могут принадлежать «беглому» Парнееву. Ни того, как такие чудные часы возникли в гарнизоне, где у каждого пятого такие же, да не совсем такие. Ни тех, кто ещё приобретал такие же часы в военторге.
– Сейчас нам нужно так выстроить проверку всего, что связано с этими часами, – наставляю коллег и самого себя, – чтобы никого раньше времени не потревожить, не напрячь, и полученные сведения не слить заинтересованным лицам, которые найдут двести тысяч оправданий своим поступкам, связанным с этими часами. Поэтому Никита завтра поедет в универмаг и оформит протокол допроса мадам заведующей, осмотрит у неё тетрадку, в которой она записала всё про часы, а также документы. Это накладные приходные о получении хронометров в ОРСе, счета-фактуры и прочие шпаргалки, отражающие движение этих самых часиков и производство оплаты за них, в том числе о возврате трёх часов покупателями и об их передаче дальше на завод-производитель для утилизации.
А Сергей Павлович кратенько допросит об обстоятельствах приобретения часов тех, кого сегодня вызвал. И у главной гарнизонной маркитантки, и у счастливых обладателей хронометров отберёте расписки о неразглашении данных предварительного следствия.
Кабедова оставляем на сладкое. Допрашивать его будем не раньше, чем подвезут «подозреваемых». А до того договоримся с Мокровым, чтобы его в запас не уволили раньше времени, а то и на гауптвахту за какое-нибудь нарушение припрятали. При его способности не возвращать то, что брал на время, ему, должно быть, есть за что сидеть. Ты, Палыч, поручи Садикову разобраться, как себя ведёт этот любитель чужих хронометров.
Коллеги кивают, что-то помечают в блокнотах.
– И вот ещё что! Теперь действительно есть чего опасаться. Кто и о чём за этот день узнал, нам неведомо. Кто убийца и как он себя поведёт – нам тоже неизвестно. Но если часы к убийству имеют отношение, то сами понимаете… Одним словом, не болтайтесь по гарнизону поодиночке в тёмное время, пожалуйста! Забавы разные отложите, ага?
На том и заканчиваем рабочий день.
Глава 16. «Ночной полёт» и вразумление Есаулова
Часу в пятом утра раздаётся стук в дверь. Дежурная по профилакторию требует следователя Ивахова на первый этаж в свою комнату – к телефону.
Звонит Мокров.
– Степан Саввич! Извини за беспокойство, комдив поручил тебя разбудить и связать с его дежурным в штабе дивизии. У них в полках там какое-то ЧП.
– А почему они сами не могут меня вызвать, а вас заставляют? Что за непонятная субординация?
– Команду на размещение вас в профилактории я давал. Они не знали точно, где именно вы ночуете, вот и поручили. Да и меня к своему ЧП опять же успели привлечь.
Мокров на своем конце провода явно улыбается в трубку.
– Как это вас к своему ЧП привлекли? Что за загадки?
– Вы, пожалуйста, подходите к моему штабу или младших своих пришлите кого-нибудь, да лучше сами. Расскажу! Обхохочетесь!
– Что случилось-то? Что смешного?
– Подходите в штаб, Степан Саввич! Пожалуйста! Мне телефонисток смешить не хочется, – Мокров кладет трубку.
«Интриган хренов!» – думаю непроснувшейся головой, пока расталкиваю Гармонина и Глушакова.
Минут через десять подходим к штабу базы. Мокров встречает на штабной автостоянке.
– Здравствуйте, товарищи следователи! Уж вы простите, что заставил идти в сторону, противоположную от нового места происшествия. Просто там уже всё оцеплено. Вор из силков извлечён. А вам перед работой всё равно чайку хотя бы испить нужно.
– Хорош темнить, товарищ подполковник! Что там у лётного состава стряслось, Владимир Леонидович? – спрашиваю, пожимая пухлую, короткопалую ладонь командира базы.
– Ночные полёты у них сегодня ночью стряслись во втором полку, с болтанкой, – отвечает Мокров, заходясь ехидным смешком.
– Самолёт, что ли, упал? Так ведь тихо было – не летал сегодня ночью никто. И при чём тут капкан? Или что там – силки… Что ещё за силки?
– За стол сядем, расскажу, – продолжает интриговать Мокров.
Садимся в командирский уазик. По разбитой бетонке вразвалочку подкатываем к тыльному крылечку технической столовой. Вслед за Мокровым входим в отдельный кабинет, где кормит гостей и питается со своими заместителями командир базы, предпочитающий за этим занятием не светиться.
Обслуживает начальница столовой – шустрая, несмотря на апоплексическую полноту бабенка, про которую никому не известно, отлучается ли она когда-нибудь со своего беспокойного рабочего места.
В сервировке и закусках отсутствует лётная утонченность. Приборы – дюралевые, а не мельхиоровые. Салфетки – бумажные, а не тканые. Нарезка закусок грубее, но порции весомее.
За столом Мокров рассказывает:
– Что-то около трёх ночи мне из штаба дивизии звонит дежурный и со ссылкой на комдива требует направить пожарную машину с лестницей к казарме второго полка. Спрашиваю: почему сам не может команду дать? Почему только машина с лестницей? Что горит, пытаюсь выяснить, так как сразу чувствую, что темнит изверг. А дежурный говорит, что тушить нечего, а нужно снять с верёвки бойца, висящего примерно на уровне третьего этажа – под самым скатом крыши казармы второго полка. Переспрашиваю его: повесился тот, или что? Отвечает, что живой и подвешен за пояс, что пытались его втащить на чердак, где верёвка привязана к дымоходу, но он обессилел и вползти не может. Подступиться к нему с чердака, чтобы взять и подтянуть, люди тоже не смогли. Спрашиваю, как он там оказался, дежурный отвечает – лазил в форточку кладовой эскадрильи воровать обмундирование. Я, конечно, звонок на пожарку выдал. Машину направил. Бойца сняли и в лазарет уложили. Над ним там доктор Поросевич сейчас хлопочет. А поскольку доктора им занялись и исход длительного зависания не вполне понятен, то комдив решил, что и вас не вредно будет уведомить.
Пока размышляю, Мокров продолжает:
– Повис военный, само собой, не самостоятельно – был у него сообщник.
– Откуда вы про сообщника знаете? И сами-то зачем подъехали? Боец этот, что завис, не ваш, случайно?
– Вот потому и подъехал, что дежурный из дивизии фамилию бойца мне не сказал. А вполне мог быть и мой. Да и пожарные – те ещё ребята. Одно дело воду лить из рукавов, совсем другое – людей снимать на высоте. Как бы сами не попа́дали. Вот я и приехал. А уж как приехал, так стал расспрашивать. Узнал обо всём от старшины обворованной эскадрильи. Этот прапор когда-то у меня в базе на вещевом складе трудился. А тут предложили ему по тарифной сетке клетку повыше – должность старшины. Командная должность – платят больше. Я его и отпустил.
– И?..
– Пару дней назад он заметил, что к нему в кладовую кто-то каким-то образом залезает. Он недостачу кое-каких табельных шмоток выявил. Причём замки, печать на двери целы. Присмотрелся – подоконник грязный. А форточку он, балбес, оставлял открытой. Не думал, что на третий этаж по отвесной, без карнизов и прочих выступов оштукатуренной стенке можно забраться. Про чердак как-то не догадался, пока не залезли. Говорит ещё, что стену казармы снаружи осмотрел и никаких следов того, что кто-то по ней вскарабкался снизу или из соседних окон перелез, не увидел. А вот края жести кровельной над окном кладовой ему показались помятыми. Ещё обнаружил, что слуховое окошко в скате крыши прямо над окном его кладовой находится. Он на чердак…
– А там? – помогаю подполковнику.
– А там он видит, что возле слухового окна дымоход каменный длинной верёвкой обмотан, на верёвке кое-где узлы, чтобы из рук не выскальзывала, и на конце свободном напутано так, как будто его вокруг чего-то обвязывали – типа петля. Ну, тогда он решил ночь-другую в казарме переночевать, подкараулить жуликов, вдруг ещё полезут. И подкараулил. Ночью услышал над собой – на чердаке шорох какой-то: жесть кровельная громыхнула. Он и пошёл на чердак с фонариком. А как ступил на чердачную засыпку гравийную, так жулики его шаги услышали и мимо него рванули с чердака напролом. При этом кореша своего, который висел на верёвке, так и бросили – не успели втащить на чердак. Разглядеть сбежавших прапор в потёмках не сумел.
– А над чем смеетесь-то все утро?
– Да если честно, Степан Саввич, то злорадствую, – самокритично признаётся Мокров. – Весь последний месяц, как Парнеев отыскался, так меня комдив порет на каждом совещании по поводу и без повода – типа, раз у тебя в базе труп, значит, ты у нас самый плохой. А тут хотя бы что-то не у меня. Может быть, на командира второго полка наконец переключится.
– Да уж, – соглашаюсь с Мокровым, – веселье! А «зависший» этот авиатор не сказал ещё, кто его там в петле бросил?
– Он пока только кряхтит от боли. Не пробовали в веревочной петле часик повисеть? Даже если не за шею, а за подмышки подвесить – ненадолго здоровья хватит. А он больше часа болтался, пока прапорщик народ поднял, пока пытались своими силами затащить, пока дежурному в дивизии доложили, тот комдиву, комдив до меня дозвонился, пока я пожарных поднял, а те проснулись, завели машину, выехали, развернули машину, лестницу наладили, придумали, как снимать будут. Пока от меня инструктаж получили. Пока Поросевича с дежурства по лазарету сорвали: он парень здоровый и цепкий – борец-вольник, как я в прошлом, он и снимал. Это же целая войсковая операция получилась. И ведь даже это всё скрыть хотели от вас! Да не повезло, – продолжает торжествовать Мокров, – мальчонка отключился в петле. Вот и поняли, что не скроешь такое.
– Ладно, товарищ подполковник, за завтрак и информацию спасибо! Дорогу к полковой казарме и лазарету мы уже знаем. Дальше мы самостоятельно. А вы обо всём, что ваши пожарные видели, получите для нас подробные письменные объяснения – где воин висел, как петля на его теле располагалась, что они сделали, чтобы его освободить. Толковому офицеру поручите это, чтобы техническим языком всё со слов пожарных описал – в метрах, сантиметрах, секундах. Договорились?
– На здоровье, товарищи прокуроры! Договорились! Но вы уж разберитесь с этими полировщиками военной действительности. Порадуйте старика возмездием, а то всё Мокров да Мокров.
Выхожу из-за стола. Отступаю от столовой на расстояние слышимости, замедляю ход и перераспределяю предстоящую работу. Теперь Гармонин идёт в дивизионный лазарет выяснять, как себя чувствует верхолаз, а Никита допрашивает всех владельцев хронометров, как вчера договорились (отменять ничего нельзя), а потом едет в универмаг.
Разошлись. Со своим «криминалистическим» портфелем отправляюсь осматривать, что осталось от места происшествия.
Гарнизон тем временем просыпается. Повсеместно слышится топот бегущих утренний кросс подразделений, а точнее, их жалких остатков – тех, кто в это время не занят уборкой территории, гарнизонных дорог и казарм. К столовым тянутся с мотовоза и автобусов прибывшие на службу авиаторы.
Возле казармы второго авиаполка стоит группа офицеров в лётном, без знаков различия, в обмундировании. Командира полка и его начальника штаба в лицо уже знаю: чай, обедаем за одним столом. Здороваюсь. Командир вместо ответа на приветствие без обиняков заявляет, что уголовное дело возбуждать не собирается, так как в кладовой эскадрильи если что и украдено, то особой ценности оно не имеет, а потому недостача этого барахла общественной опасности не представляет.
Это не самое, как бы это сказать, смешное… тревожное… умное… что доводилось слышать от командиров.
– Я вам, товарищ, извините, кажется, подполковник, – обращаюсь к нему так потому, что ни разу не видел его в погонах, – несколько позже, отдельно, если позволите, в личной беседе разъясню сугубо правовые аспекты ситуации. А пока, пожалуйста, дайте команду проводить меня в кладовую и на чердак, да обеспечить мне страховку, если потребуется выйти на крышу.
– Идёмте, товарищ старший лейтенант. Я вам сам всё покажу, – и, обращаясь к подчиненным, продолжает: – Командир эскадрильи с нами, а остальные действуют по распорядку дня и учебному плану.
Казарма второго авиаполка построена, как и весь городок, ещё японскими военнопленными в начале пятидесятых годов. Красотой не блещет. Штукатурка во множестве мест после лютой харамурэнской зимы отслоилась, обнажив кладку из красного калёного кирпича. Окна немыты, похоже, со дня остекления. Высокая двустворчатая входная дверь, обитая жестью, тяжело отворяется под рукой командира полка. За ней обшарпанный тёмный коридор. Слева по коридору сереет «витрина» из почти матового, как в штабе базы, оргстекла. За «витриной» – комната дежурного по полку, который при появлении командира дурным голосом орёт: «Полк! Смирно!» и в ответ на небрежный взмах командирской руки едва слышно булькает: «Вольно!»
По выкрашенной в цвет грязи лестнице поднимаемся на третий этаж, где за такой же тяжёлой дверью на прибывших «Эскадрилья! Смирно!» – орёт дневальный.
От его вопля ничего не меняется. Уборщики продолжают мести полы. Другие воины лишь дернули головами в сторону выхода.
– Вольно! – отвечает комполка. – Где старшина?
– В каптерке… виноват, в кладовой! – докладывает дневальный.
Дверь с надписью «Кладовая эскадрильи» отворяется, и вслед за небритой физиономией с воспаленными от бессонницы глазами из-за неё появляется прапорщик лет тридцати пяти – второй с утра после Мокрова авиатор с погонами на обмундировании. Внешний вид старшины портят чёрные технические брюки, которые с повседневной сорочкой и погонами носить не полагается.
– Вот он, наш Следопыт! Нат Бампо! Длинный Карабин, сука! Кожаный Чулок, ядрена-матрёна! – представляет прапорщика командир полка. – Искалечил человека, ур-р-р-род!
– Да я как лучше… – мычит новоназначенный друг индейцев.
– Потом о намерениях расскажешь. Что и где пропало?
– Да я ещё…
– Вот видите, товарищ следователь, он ещё и не знает, что у него украдено.
– Товарищ подполковник, – перебиваю командира полка, – не будем пока рассуждать и отчёты заслушивать. Займёмся фиксацией быстро изменяющейся обстановки.
– А вы что, уже уголовное дело возбудили? – опять умничает командир полка. – Сообщение о преступлении получили от меня? Или вам ещё кто-то о чём-то сообщил, что вы фиксировать вдруг что-то собрались?
Командир демонстрирует «непуганость», о которой на памятном декабрьском оперсовещании докладывал Чалдонов. Придётся воспитывать очередной «орган дознания» по самые клубни. Но не при подчиненных же. Как бы ни насмехался периодически Уточкин над тем, чему учат в Военном институте, там умеют прививать уважение к добросовестным командирам и навыки соблюдения субординации, обучают, как не подрывать авторитет даже тех командиров, на которых через пять минут, может быть, придётся надевать наручники.
Можно, конечно, рассказать командиру полка, что стою перед ним, поскольку получил сообщение о происшествии от его непосредственного начальника – комдива, что в лазарете загибается больше часа провисевший на верёвке, впившейся в жизненно важные органы, солдат – он же вор, брошенный на месте преступления сообщниками. Но не рассказываю. Командира нужно ставить на место, но надо и вежливость, обходительность блюсти и уж никак не оправдываться – возбудил дело, не возбудил дело… Вот и разъясняю ему…
– Раз существует у вас, товарищ подполковник, такая, так сказать, «правовая позиция», я обязан разъяснить вам применимые к сложившейся ситуации нормы права, на которых зиждутся обязательные и более понятные для вас положения общевоинских уставов. Однако здесь, в кладовой, этому не место. Да и не время – пока. Но не сомневайтесь, не заржавеет! Разъясню!
– Это вы мне что, угрожаете? – взвивается комполка.
– Товарищ подполковник! Не могу запретить вам действовать в соответствии с вашими планами и распорядком дня. А вот завтра или послезавтра пригласите меня к себе в кабинет. Там и обсудим ваши сомнения в моих полномочиях. Пока же сделайте, пожалуйста, то, что не обсуждается.
– Это что же?!
– Поскольку к событиям имеют отношение не только ваши подчиненные, организуйте охрану места происшествия – чердака этого здания – так, чтобы выше третьего этажа никто не поднимался. А я тем временем по своим делам отлучусь и прощаться пока не буду.
Не дожидаюсь ответа, не спрашиваю у старшего по воинскому званию разрешения убыть – на месте происшествия я его начальник, – направляюсь к выходу. Ухожу потому, что понимаю: на чердачной гравийной засыпке после того, как там ночью кроме жуликов и следопыта-прапорщика пробежал табун спасателей, следы конкретных людей искать бесполезно. Не пропала бы верёвка! Но скажешь о такой частности столь убеждённому в своей правоте командиру, так он точно даст втихаря команду выбросить её к едрене фене.
Захожу за угол казармы. Вижу, что верёвка с крыши ещё свисает, и это не особо бросается в глаза. Значит, дождётся осмотра.
Отправляюсь в лазарет – интересно, что узнал от «висельника» Гармонин.
В лазарете дежурный фельдшер провожает в ординаторскую. Там Гармонин за чашкой чая балагурит с доктором Поросевичем. Здороваемся. Спрашиваю Гармонина, что тот узнал.
– Ничего кроме того, что доктор увидел. Юлик, расскажи Степану Саввичу, что с этим парнем-то, – предлагает Палыч.
Юлий Августович, так звать-величать военврача, рассказывает.
– Вчера на дежурство заступил. Едва-едва, далеко за полночь удалось прикорнуть – звонит Мокров. Отправляет меня снимать из-под крыши этого военного, чтобы пожарные его не уронили. Ну, поднял я медбрата, реанимобиль свой завёл… ну, то есть санитарную сумку на плечо повесил, и туда. Завис боец между вторым и третьим этажами. Верёвка изначально у него была привязана и к поясному ремню, и вокруг туловища обведена почти под мышками. Видимо, ненадолго его привязывали – только чтобы он спустился с крыши, дотянулся до окна кладовой, встал на подоконник и через форточку проник внутрь. Там от верёвки он должен был освободиться, выбросить в окно то, зачем залез, снова верёвкой обвязаться и через форточку выбраться. А подельники должны были затащить его обратно на чердак через слуховое окно. Не сложилось: старшина подельников спугнул, те верёвку бросили, когда он уже висел у кромки кровли. Она, к счастью, не порвалась. Но пацан на ней повис, да не очень удачно. Верёвка у него затянулась косо – от подреберья до подмышек, – больно это очень и кровообращение нарушает. Он дёргался-дёргался, обессилел и отключился в петле. Дотянуться-то до него из окон можно было, но он в бессознательном состоянии помочь втащить себя не мог. На третий этаж его втащить никак не удавалось. Тем двоим, которые могли из окна высунуться, сил не хватало, чтобы перехватывать его.
– А на второй этаж опустить?
– Верёвка не пускала – коротка оказалась. Вот и пришлось мне, стоя на пожарной лестнице, на третий этаж его подсаживать. Там, уже в кладовой, его от верёвки освободили. Я петлю с него сам срезал, как по криминалистической науке полагается, не повреждая узлов. Вколол пацану противошоковое средство, осмотрел. Он, к счастью, ничего не сломал, ну ребра там, позвоночник. Обработал ему ссадины, которые от веревки образовались, дал снотворное и уложил в койку. Теперь он в спецпалате для офицеров, которых в лазарете пока нет, под присмотром медбрата дрыхнет. До ужина, думаю, не проснётся. Сам он из ТЭЧ того же второго полка. Коньков его фамилия, «черпак», извиняюсь – первое полугодие второго года службы. Призван из Москвы. Физическое развитие не выдающееся, а потому явно зачморён сослуживцами. Расспрашивать о подельниках смысла не было – ослаб он и стонал только. Наверняка его сослуживцы по ТЭЧ в петле и бросили, – завершил свой рассказ военврач.
– Спасибо, доктор, за рассказ. Дело тут такое, – начинаю объяснять Поросевичу ситуацию, – твой Мокров озабочен тем, чтобы с него комдив на командира второго полка переключил свою воспитательную активность. Поэтому, надеюсь, поможешь своему командиру в этом правовоспитательном процессе.
– Это чем же? – перебивает доктор.
– Сначала, как обычно, напишешь рапорта своему Мокрову, а также начмеду дивизии, чтобы последний установленным порядком проинформировал командира второго полка, этого недополковника Есаулова о том, что его подчиненный Коньков тяжко травмирован и исход неизвестен. А я на соблюдение этого порядка погляжу сбоку – по-прокурорски. По содержанию рапорта́ пиши одинаковые: о происшествии, о выявленных у этого Конькова повреждениях, об оказанной ему помощи. Кстати, на какую степень тяжести на самом деле повреждения тянут?
– Реально – лёгкие, повлекшие кратковременное, то есть продолжительностью до двадцати одного дня, расстройство здоровья. Но ежели взглянуть на проблему шире и глубже, то по признаку опасности для жизни в момент причинения можно их даже к тяжким отнести. Предварительно! Ведь не вытащи мы его в течение ближайшего часа после обнаружения, мог и помереть в той петле, в том числе от сдавления верёвкой жизненно важных органов и нарушения кровообращения.
– Вот и ладненько! Будет у подельников, кроме покушения на кражу с проникновением в хранилище, ещё и неосторожное причинение тяжких телесных повреждений. Уже две «палки» командиру полка повесим. Глядишь, станет сговорчивее.
Гармонин оживился.
– А может быть, и третью, типа «оставления в опасности»?
– Не мудри, Палыч. Знаешь ведь – был бы человек, а статью подыщем, – шучу самую тупую следственную шутку и обращаюсь к доктору: – Ты пиши пока рапорта́, Юлий! Историю болезни заведи с подробным описанием. А ты, Палыч, не жди пробуждения этого страдальца, а помоги Юлию Августовичу самого себя проверить. Пересчитай болящих. Если историй болезни окажется меньше, получи от начальника лазарета объяснение на имя прокурора армии. Проверь, соответствует ли количество историй за текущий год записям о госпитализации в лазарет, которые в книгах амбулаторного приёма. Не совпадут – получи второе объяснение. С разбивкой по воинским частям список составь тех, кто с травмами обращался. Мы его с количеством материалов расследований в штабах сравним. Результаты комдиву представим. Вот тогда посмотрим, будут ли командиры частей умничать на правовые темы. Начинай, Палыч! И ещё не забудь после обеда, как старший товарищ, взглянуть, что Никита Ильич натворил. А мне пора шефу звонить, чтобы он комдиву телефонограмму дал о наделении меня полномочиями на проверку исполнения законов органами дознания. Устал я за это утро военно-воздушное чванство наблюдать…
По пути в штаб дивизии смотрю уже с тыльной стороны на казарму второго полка. Верёвка продолжает свисать с чердака. В штабе представляюсь дежурному. Выясняю, что комдив у себя в кабинете, и прошу доложить ему о своём желании увидеться. Дежурный докладывает. Комдив не возражает. Прежде чем подняться к высшему гарнизонному начальнику, прошу дежурного изложить письменно обстоятельства беспокойной ночи.
Принявший должность около полугода назад, комдив – полковник Базанов Алексей Исаевич – из-за стола выходит навстречу, жмёт руку и приглашает присесть в кресло возле противоположной от рабочего стола стены кабинета. Сам усаживается в такое же напротив.
Над уголком отдыха висит громадный холст гарнизонного художника (талантами армия богата) с изображением пары Ту-95 над идущим по океану американским авианосным ордером.
Не дожидаясь изложения цели моего прибытия, Базанов говорит сам:
– Задолбали сегодня ночью мои идиоты, товарищ прокурор, натурально и практически! В таком двойственном положении за всю службу не находился. За убийство это ваше нераскрытое каждый день по телефону от командарма и Полоскалова нотации выслушиваю, а тут ещё этот полудурок в петле завис! Да лучше бы он удавился на хрен – меньше было бы геморроя, чем от спасённого. Вы бы тогда покопались в его личности, объяснили бы как-нибудь, чего это он так экстравагантно покончил с собой, повесившись за пояс. А раз выжил – теперь искать, кто этого гадёныша заставил в ту форточку пролезать. Это же какая дерзость-то! Надо же удумать-то такое? Ведь не остановятся?.. Как вы считаете?
– Вы, товарищ полковник, – отвечаю комдиву, – первые здравые слова сказали из всех, что я сегодня в вашей дивизии слышал.
– А кто тебе нездравые говорил? Комполка, наверное? Этот неполковник Есаулов, что ли?
– Я на него пока жаловаться не хочу.
– Да не стесняйся – жалуйся!
– Лучше просьбу маленькую выслушайте.
– Давай!
– Мне иногда со своим шефом поговорить нужно так, чтобы здесь в дивизии никто не знал, о чём мы совещаемся. В кабинетах штабных слышимость сумасшедшая – все стены фанерные. Опять же, любопытные связисты. Да не менее любопытные особисты. А тематика у нас деликатная.
– Можешь ко мне приходить звонить, из этого кабинета.
– У вас, Алексей Исаевич, от своих секретов нет, и все звуки из вашего кабинета в коридоре тоже слышны.
– Ну так к особистам сходи – от них позвони. Там тоже засекреченная связь есть.
– От них в особенности не хочется. Засекреченная связь такова, что орать в трубку по слогам приходится, а информацию разбазаривать жалко. Они мои сведения тут же себе в плюс, а вам или мне в минус засчитают.
– От тебя-то что они могут заминусовать?
– Вы же знаете, что не все уголовные дела до суда доходят, даже возбуждаются они не по всем обстоятельствам, которые смахивают на преступление. Сфера щепетильная. Не все вопросы я могу лично решать, что бы ни говорил закон о моей независимости.
– Короче, Степан! Чего хочешь-то?
– Дайте команду связистам, чтобы меня на узел связи допускали – это раз. И два – чтобы мне на узле связи проводок отвели с трубочкой. Длина нужна такая, чтобы я мог выходить прямо на штаб армии, а соответственно и на прокуратуру, но при этом вашего телефониста видеть за своей работой, а не за прослушиванием моей линии и команд прокурора.
– И… о чём ты сегодня со своим шефом собрался совещаться?
– Полномочий попрошу на проведение проверки соблюдения законов органами дознания. Чтобы прокурор армии выдал вам письменное подтверждение о наделении меня полномочиями, позволяющими Есаулова и ему подобных быстро вразумить.
– Так это и я могу!
– Вы это сделаете потому, что я вам пожаловался, а поскольку кроме моих слов ничего у вас нет, то буду я после этого всего лишь стукачом, каких у вас и без меня вдоволь. И вашего вливания хватит ему в лучшем случае до завершения расследования дела.
– А тебе чего-то другого надо?
– Мне нужно, чтобы всю мою службу при воздушной армии ваши подчинённые помнили, как свою должность исполнять в части взаимодействия с прокуратурой. Кстати, дело ещё не возбуждено, по которому у меня возникают полномочия что-либо с комполка спрашивать.
– А зачем же я тебя велел ночью поднять? Уж если даже я готов смириться с возбуждением дела в дивизии, вопреки намёкам сверху, то чего ещё надо-то?.. Не понимаю!
– Есаулов доблестью считает дело не возбуждать. Воспитали его так, к сожалению. Ему три звезды в погоне нужны при его-то гоноровой фамилии. Только он не понимает, что если я дело возбужу, то у него больше шансов капитаном стать, чем полковником. А вот если он сам дело возбудит, то на любом командно-партийно-политическом мероприятии сможет сказать, что ничего не скрывал, а выполнял свой служебный и партийный долг. Пусть тогда попробует его в чём-то упрекнуть тот же ваш ЧВС. Тем более что вы с Есауловым примерно в одно время на должности назначены – первый пакет, как говорится, пока вскрыли. Как там написано: «Вали всё на меня»13, так, что ли?
– Ну и в чём проблема?.. Сей момент заставлю его дело возбудить!
– Не надо! Он считает, что ничего не произошло. Недостача в той кладовой ещё не зафиксирована, а значит, кладовую как бы не обокрали. Вот ему и полезно будет в красках показать, насколько он далёк от своих желанных звёзд при таком его отношении к ситуации. Причём в отношении не к имуществу, нажитому непосильным трудом всего советского народа, а к лучшим представителям этого народа, которые под его началом вместо того, чтобы Родину защищать, на имущество посягают, за пояс подвешиваются.
– Ладно, прокурор, делай как знаешь, только в одном ты не прав – ЧВС, а я тем более, после твоей воспитательной работы ещё двести причин найдём, чтобы Есаулова употребить.
– Повторяться заставляете, товарищ будущий генерал-майор авиации! Лучше бы на узел связи про меня команду дали, а? Мне через час шефу звонить. Воспитательного успеха вы командирским употреблением Есаулова не достигнете, так как он вам всё то же может сказать, что и вы ему. А после моей проверки он как минимум больше думать будет и меньше выкобениваться в тех ситуациях, в которых мало смыслит. Вот увидите!
Поднимаюсь из кресла. Собираюсь уходить, так как вижу, что комдив уже сожалеет, что так меня разговорил.
– Ладно, товарищ старший лейтенант юстиции! Иди, звони своему шефу – дам я команду связистам. А с проверкой Есаулова не усердствуй слишком. Он нормальный и обучаемый, другие командирами полков не становятся.
– Ещё как становятся! Плавали – знаем!
Пререкания прерывает голос оперативного дежурного из селектора.
– Товарищ командир! Ил-76 с Востока запрашивает разрешение на посадку.
Базанов возвращается на рабочее место, нажимает кнопку обратной связи.
– Откуда-куда-зачем? Что везёт?
– Идёт с Камчатки в Остафьево, везёт мороженую рыбу.
– Скажи ему, что десять ящиков он оставляет здесь, а мы его примем, заправим, спать положим, если захочет.
Комдив показывает пальцем на селектор. Кривит в извиняющейся гримасе лицо и указывает глазами на дверь. Разговор окончен.
За дверью останавливаюсь в коридоре, чтобы заправить сбившееся в кресле обмундирование. Из-за фанерной стены слышу, как Базанов даёт отбой оперативному и требует у телефонистки связать его с командующим.
Ощущения отвратительные. Комдив, хотя и пошёл навстречу по пустячному вопросу, но по сути отмахнулся, как от назойливой мухи. Впрочем, не вербовать же я ходил будущего генерала, не в веру свою обращать… Да и в какую веру? В торжество справедливости? Вот уж действительно «плавали – знаем!» – цитирую мысленно сам себя.
Примерно через час, когда арканское время стало таким же рабочим, как харамурэнское, с выделенного на дивизионной АТС гнезда докладываю шефу об организации связи, о ночных событиях с подвешенным Коньковым и, на сладкое, – о странных, но обнадеживающих обстоятельствах обнаружения и изъятия часов, возможно принадлежавших убитому.
Шеф обещает дать комдиву шифровку о наделении полномочиями по проверке исполнения в частях дивизии требований общевоинских уставов. Обнаружение часов, опасаясь сглаза и поплевав в трубку трижды, шеф не комментирует. В конце наставляет:
– Ты постарайся своими благими намерениями комдива больше не пугать. А то ни свет ни заря – часа ещё не прошло, командующий за него спозаранку заступается. Звонит мне прямо в ванную, где я морду брею, и спрашивает: а чего это, Пётр Афанасьич, ваш старший лейтенант обещает комдиву Базанову, что командира второго полка воспитает в уважительном отношении к закону, а сам уголовное дело всё ещё не возбудил?
– И что вы ему ответили, если не секрет?
– Не секрет. Пусть хорышевские связисты доложат кому следует. Я ему сказал, что ты партией, народом и мною лично уполномочен насаждать в дивизии священный трепет перед законом. Так что проверяй на здоровье своего Есаулова, но предельно предметно – чтобы фактура была не мелочёвая, типа отсутствия какого-нибудь штабного учёта, когда учитывать и нечего, а убедительная – конкретные нарушения и происшествия. А чтобы меньше командарму стучали и тот мне вопросов не задавал, разрешаю представления об устранении выявленных нарушений вносить непосредственно командиру дивизии и непосредственно от него требовать принятия мер.
– А как же округ?.. Как там на такие представления посмотрят?
– Округу, конечно, это не понравится. Но с учётом наших расстояний, думаю, простят они мне этот огрех – был бы результат. Если что-то по общему позору14 будет неясно, советуйся с Чалдоновым. И ещё! Не называй комдива будущим генерал-майором, а Есаулова «кажется, подполковником»! Они в авиации просто жуть какие суеверные! Сглаза боятся больше, чем меня и взысканий.
Распрощавшись с шефом, размышляю: «Вот же уроды эти полководцы! Ну совсем не джентльмены! Что командир полка, что комдив! Уже настучали командарму обо всём во всех деталях. Впрочем, хрен с ними – ничего незаконного или невежливого я им не сказал, а проверку соблюдения законов и уставов у Есаулова я уже начал. Ни ему, ни комдиву мало не покажется – забудут о своих суевериях».
На подступах к штабу базы наблюдаю, как от Никиты выходят допрошенные владельцы железнодорожных хронометров марки «Полёт». Дожидаются друг друга возле штаба базы, курят, обсуждают, с кого какие «сняли показания», недоумевают, почему военная прокуратура заинтересовалась военторговским универмагом.
В тот же день владельцы часов с синими циферблатами всё, что сумели понять, пересказывают сослуживцам и командирам. Те транслируют каждый по своей линии в Арканск – в штаб армии. Их арканские начальники в ответ вспоминают, как Никита заставил кое-кого из них внести в доход государства деньги, полученные сверх положенного за перепроданные «Жигули», «Москвичи» и «Волги». Через несколько дней на Никиту в дивизии смотрят уже кто с нескрываемым интересом, а кто и заискивающе.
Возвращаюсь в лазарет, изучаю плоды трудов Гармонина – рапорты о ночных событиях, списки травмированных, составленные при изучении документов дивизионного лазарета. Быстро он документы-то подгрёб. Ушибы, ссадины, порезы, разрывы барабанных перепонок, контузии левых и правых глазных яблок, кровоподтёки, ожоги. Почти все пострадавшие – военнослужащие срочной службы. А это что ещё такое? Открытая черепно-мозговая травма у штурмана второго авиаполка лейтенанта Куздреватова.
Спрашиваю Поросевича: как представитель лётного состава сюда попал, да ещё с таким диагнозом?
– Стоял под мотором самолёта и глазел, как демонтируют лопасти. Как уж там вышло с точки зрения технической, хрен знает, но лопасть, на которую он смотрел, на него же и упала. По времени пребывания в коме установил рекорд Черноямского госпиталя и выписался – дерево деревом. Однако пока не комиссован. В реабилитационном центре вместе со своей несчастной мамой пребывает. В перспективе – глубокий инвалид с недостачей вещества головного мозга и подкожной металлической заплаткой на черепе.
Часто попадаются упоминания о химических ожогах конечностей, по поводу которых обращаются за медпомощью и попадают в стационар бойцы базовских автобатальонов.
Очередной вопрос Поросевичу.
– Юлий Августович! А что это за химически обожжённая публика тут у тебя косяком пёрла всю зиму, да и нынче попадается? И всё из автобатов. Уж не членовредители какие-нибудь?
– Увы, Степан Саввич, – отзывается доктор, – это, кроме шуток, самые героические люди в дивизии: водители топливозаправщиков.
– А нельзя ли подробнее?
– Вы не бывали зимой на аэродроме? Не видели, как самолёты заправляют?
– Как-то не присматривался, если честно.
– Тогда вот подробности. Наш самый популярный авиационный топливозаправщик – ТЗ-22. Это седельный тягач, который таскает двадцатидвухкубовую ёмкость, принимающую восемнадцать тонн топлива. Сам тягач – хорошо, если КрАЗ, в нём кабина чуть теплее. А обычно это МАЗ с фанерной кабиной, обитой жестью, в которой зимой так же тепло, как и на улице. На полуприцепе с цистерной есть автомобильный двигатель для приведения в действие насоса, перекачивающего топливо. Вот этот комплекс мальчишка водитель-оператор обязан обслуживать. Громадная, тяжело управляемая машина, да ещё два двигателя, а не один, как у обычного водителя.
– Технология заправки?
– Довольно непростая. После того, как топливо в цистерну заправщика зальют, ему, простым языком говоря, положено минут сорок отстояться. Для этого есть специальная стоянка. Потом заправщик подъезжает к лаборатории, где топливо проверяется на наличие в нём воздуха, примесей, взвесей разных – почти два десятка параметров проверяют. Для исследования образец топлива заливают в ведёрко емкостью литров пятнадцать-двадцать, которое смонтировано на тачке. Вот эту тачку водитель заправщика подгоняет к нижнему сливному крану своей цистерны и наполняет. Напор там изрядный – брызги топлива летят, в том числе на водителя. Когда водитель толкает тачку с ведёрком в лабораторию, а делает он это довольно быстро, то по пути на неровностях топливо тоже расплескивается и попадает на обмундирование, в том числе за голенища сапог или валенок, на руки в рукавицах и в другие места.
– В целом ясно, не продолжай. Рукавицы, сапоги, валенки и ватное обмундирование на морозе просохнуть не успевают, а керосин хороший хладагент и в целом жидкость агрессивная. Но всё же непонятно: почему обожженных так много? Защитного обмундирования для них никакого не предусмотрено?
– У них только сроки носки обмундирования укороченные. Если сапоги бойцам в батальоне охраны обновляют каждые восемь месяцев, то водителям топливозаправщиков вдвое чаще, так как подошвы в керосине плавятся. Однако про заправку я речь не окончил. Остатки топлива с самолёта также сливаются в топливозаправщик. Он отвозит его в ёмкости для отстоя топлива, а позже из этих ёмкостей снова на лабораторный анализ – и так по кругу. Самолётов в дивизии в несколько раз больше, чем заправщиков. Поэтому в тёплые боксы топливозаправщики попадают только для ремонта, а в остальное время их двигатели даже стараются не глушить. Вот бойцы эти в итоге фактически живут в своих машинах круглый год с недолеченными ожогами. Если обратите внимание на списки личного состава авторот, в которые входят топливозаправщики, то по сравнению с другими вас и национальный состав удивит.
– Чем же?
– А там почти исключительно одни славяне. Другие – редкость. Не выдерживают: холод, бессонница, тяжкий труд и ожоги, а единственный способ немного отдохнуть – сдаться в лазарет.
– Да, любопытная беседа получилась у следователя и доктора – от травматизма и условий службы в автобате дошагали до учета особенностей национального характера в борьбе с неуставными отношениями, производственным травматизмом и уклонениями от военной службы. Есть о чём задуматься.
– Вы уж мне политику не шейте. Здесь в базе национальный вопрос давно решен: одни – в хлеборезках, в каптерках, в теплице, на подсобном хозяйстве и на складах, а остальные – в карауле, автопарке и на аэродроме. Зато практически не дерутся и не разбегаются.
– Ну, Юлий Августович, это мы ещё проверим, а пока… Сергей Павлович! Ты не уснул под нашу беседу? Знаешь, что дальше делать будешь?
– Догадываюсь: колоть бойца, который пока спит.
– Ну, это для тебя слишком легко!
– А что же тогда?
– Проконтролируешь, как начальник лазарета официально уведомит командира второго полка подполковника Есаулова о госпитализации в лазарет рядового Конькова с травматическими последствиями сдавления жизненно-важных органов веревочной петлей. О резолюции Есаулова мне доложишь. А я пока в штабе дивизии получу подтверждение полномочий на проведение проверки и пойду по штабам ставить задачи проверяемым. К обеду надеюсь быть в нашем склепе.
– А Конькова-то колоть?
– Нет! Пусть спит. У остальных, кто здесь находится с травмами, сначала объяснение получи.
– На фига? В штабах должны материалы расследований быть – там уже всё написано.
– В том-то и дело, Палыч, что их там нет как пить дать. Это Чалдонов ещё полгода назад выяснил. Вряд ли что-то изменилось. Именно поэтому прошу: сделай, как я говорю!
– Ну давай, рассказывай, как делать.
– Сначала выясняешь, получали ли от болезных бойцов объяснения отцы-командиры или дознаватели. После этого пусть увечные-калечные тебе пояснят, что они этим дознавателям рассказали об обстоятельствах травмирования. Когда они от жалости к самим себе размякнут, спроси: а что же было на самом деле? Наконец, когда узнаешь, что было на самом деле, выясняй главный вопрос – почему на самом деле всё было не так, как они сообщали дознавателям. Обещай, что именно так будешь работать!
– Ну ты зануда, Степан!
– Понял я тебя, Палыч! Ничего дельного от тебя больше ждать не буду. Ходи – паси дознавателей. Впрочем, всё в твоих руках.
– Ну, не обижайся! Ты на самом деле собираешься всё это дерьмо на свет божий вытащить и разгрести? Это же рук никаких не хватит! Проще объяснить дознавателям, что те же кровоподтеки могут не на служебной почве причиняться, а в связи с личными, очень неприязненными взаимоотношениями или по неосторожности – поскользнулся, упал, головой об унитаз ушибся. Материал херится как дело частного обвинения, на возбуждении которого потерпевший не настаивает, или по иным основаниям.
– Палыч! Проходили мы это всё. Только если ты хочешь, чтобы к тебе за советами по таким поводам в дальнейшем обращались и ты всегда в курсе был, что у любимого командования творится, то сначала надо ему показать и объяснить, как должно быть на самом деле – дееспособность твою, мою, нашу доказать и дать ему почувствовать, в каком оно дерьме из-за своего попустительства сидит, каким рискам подвергается. Тогда и командиры к тебе потянутся с информацией и пониманием, что скрывать её от тебя бесполезно. Здесь командиры до такой степени сознательности пока не доросли! От безнаказанности обнаглели! На любую пакость стали способны – лишь бы один не по сезону загорелый подполковник не спросил, каков этих командиров личный вклад в борьбу за укрепление дисциплины.
– Вроде бы убедил, но результат не гарантирую.
– А ты старайся! Я же тебя от расправы за ненайденные часы Парнеева, за неразрешённую жалобу его мамки уже избавил! Или что-то не так?..
В штабе дивизии подтверждают, что прокурор армии прислал комдиву шифрограмму о моих полномочиях на проведение проверки исполнения общевоинских уставов в дивизии. В единственном экземпляре её понесли для ознакомления командирам воинских частей.
– Вот и славненько! Вот и начнём их проверять. Все едино до прибытия «подозреваемых» делать нечего.
Никиты в штабе базы уже нет. Место за письменным столом свободно. Изучаю папки, оставленные убывшим на побывку Чалдоновым. В них списки недостач по разным службам авиационно-технической базы, да с раскладкой по довольствуемым воинским частям. Списки не явившихся в срок или опоздавших к месту службы. Списки наказанных в дисциплинарном порядке за грубость или насильственные действия в отношении сослуживцев, за посягательство на военное имущество, за опоздания из увольнений, отпусков, командировок, из лечебных учреждений. Весьма немало! Загружаю в свой бездонный портфель пока лишь те бумаги, что касаются второго, есауловского авиаполка.
Дежурный по штабу второго полка при моем появлении от газеты с кроссвордом глаз не поднял. В поисках строевого отдела гуляю по пустым сумрачным коридорам штаба. Дергаю дверь с табличкой «Начальник штаба». Дверь не поддается. Иду дальше, перечитывая таблички на дверях кабинетов. Замполит, как обычно, без надобности. Оперативный отдел (это где карты на «особый период» рисуют) – тем более. Из-за некоторых дверей слышны голоса, но путь мой к той, из-за которой слышится неровный стук пишущей машинки. Именно на ней обнаруживаю табличку «Строевой отдел» с расписанием его работы.
За дверью из-за перегородки навстречу поднимается облачённый не по авиационному в повседневное обмундирование понятливый и приветливый помощник начальника штаба по строевой части и кадрам – длинный старший лейтенант, сохранивший, несмотря на ногу, почему-то вывернутую в колене колесом наружу, подлинно штабную выправку – плечи опущены, спина прямая, подбородок приподнят, взгляд внимательный и без подобострастия.
«Колченогий ПНШ», как его для себя запоминаю, визиту не удивляется. Или виду не подает. Сам представился и тут же записал в блокнот мои должность, звание и фамилию, имя, отчество.
Тем временем боец с сержантскими погонами продолжает, не оборачиваясь, двумя пальцами набивать на машинке какой-то текст. ПНШ поясняет, что запретил бойцу отвлекаться. Явно не всё в полку у Есаулова так омерзительно, как показалось с утра.
Объясняю, что прибыл с проверкой, а полномочия можно уточнить в секретном отделе штаба дивизии.
– Да-да! Нам уже всем телеграммку под роспись довели. Предупредили, что вы можете появиться. По каким вопросам проверять будете?
– По тем, которые мой старший коллега тут недопроверил, убывая из гарнизона. В первую очередь соблюдение требований общевоинских уставов органом дознания, каковым у вас является командир полка.
– Что от меня требуется?
– Для начала реестр дел, заведённых в полку на прошлый и текущий годы. Хочу убедиться, что среди них есть дело для материалов расследований.
– Есть такое дело в реестре.
Действительно, дело с материалами расследований в книге-реестре перерегистрировано с прошлого на новый год под тем же номером.
– Теперь книги учёта приказов по части и приказов по личному составу.
– Извольте.
Пролистываем, стоя рядом, обе книги. Убеждаюсь, что в обозримом прошлом приказов о назначении в части расследований не издавалось, а прибытие и убытие личного состава фиксируется чётко.
– Теперь взглянуть бы на дело с материалами расследований.
ПНШ выкладывает довольно тощий том с подшитыми в нём немногочисленными рукописными объяснениями и рапортами. Пролистываю их в поисках машинописных текстов. Таковых не обнаруживаю. Вижу, что подшитые рапорта и объяснения абсолютно вписываются в криминогенную обстановку, представление о которой сложилось за время пребывания в дивизии.
В рапортах и объяснениях идёт речь об утратах и хищениях меховых лётных и технических курток у офицеров и прапорщиков, о недостачах того или иного количества спирта в технико-эксплуатационной части полка, о самовольных отлучках некоторых солдат и драках между ними. Резолюций командира полка почти нигде не наблюдается. В лучшем случае командиры подразделений «ходатайствуют по существу» об удержании стоимости недостающей куртки или спирта именно с тех военных, которые о хищении или недостаче докладывают.
Прав Чалдонов: край непуганых птиц. Штабной лоск и деловитость вполне показушные, бессодержательные.
– Это всё? – уточняю у колченогого офицера. – А нет ли на руках у кого-либо из офицеров материалов незавершенных расследований, или у командования на рассмотрении рапортов о результатах расследования, проектов постановлений о возбуждении уголовных дел либо об отказе в их возбуждении?
– Я только о сегодняшнем ЧП с рядовым Коньковым не осведомлён пока, есть ли по нему какие материалы и какое решение принято, так как не проходили через меня документы. А по иным вопросам на рассмотрении ничего больше нет.
– Тогда дальше поехали. Мне вот тут старший коллега – майор юстиции Чалдонов – оставил смотрите что.
Извлекаю из папочек Чалдонова списки опоздавших вернуться к месту службы воинов, казарменных грубиянов и хулиганов, воришек.
– Да, эти списки товарищ майор здесь составлял в моём присутствии по тем материалам, которые вы сейчас видите. Разве что список опоздавших из отпусков он по отпускным билетам, проездным документам и приказам по личному составу составлял и уточнял.
– Объяснения он по этому поводу получал?
– Не успел. Собирался возвратиться и продолжить.
– Тогда, будьте добры, присядьте за стол и на имя прокурора объединения коротенькое объяснение напишите, пожалуйста. О том, что и в каком виде, какие реестры, книги и дела, на каком количестве листов вы мне сейчас представили. А также укажите, что ничего иного по вопросам расследования правонарушений, имевших место в полку, вы мне представить не можете ввиду отсутствия таких материалов. И вот ещё что. Я начальнику штаба и командиру полка о своем визите не успел доложить – заперты двери их кабинетов. Поэтому уточните, пожалуйста, у дежурного по штабу, появились ли они в штабе, а то как-то не очень красиво с точки зрения воинской вежливости получается.
ПНШ переговорил с дежурным по штабу и подтвердил, что командование ожидается после обеда.
– Тогда я жду от вас объяснение. Можете на машинке исполнить в необходимом вам количестве экземпляров, а мне любой, но с вашей подлинной подписью от руки. Я вам продиктую, как подписывать.
ПНШ бойко стучит по клавишам, изредка заглядывая в извлеченные для проверки книги. Минут через семь кладёт первый экземпляр объяснения.
– В конце напишите, пожалуйста, собственноручно: «Объяснение написано мною лично, всё изложено верно, дополнений и исправлений не имею». Далее укажите должность, звание, подпись, расшифровку подписи, дату и время.
ПНШ подписывает.
– Свой экземпляр объяснения представьте, пожалуйста, командиру полка, когда появится. И передайте ему мою просьбу назначить мне время для встречи, какое ему будет удобно, но не позднее первой половины завтрашнего дня. Когда назначит, то через дежурного по штабу базы передайте это для меня.
– И это всё? – недоуменно спрашивает ПНШ.
– Для вас лично – почти, а для вашего полка только начало.
– А почему «почти»?
– Будете сейчас и за меня, и за весь ваш полк работать.
– Это как?
– Просто! Представляете, как майор Чалдонов списки составлял, которые вы у меня видели?
– Так точно!
– Повторить сможете?
– Так точно!
– Так вот, если не догадались одновременно с ним такие изготовить, то сделайте их сейчас. Потом, пожалуйста, доложите начальнику штаба, что в отношении всех тех, кто в этих списках упомянут, необходимо провести расследования, чтобы понять, есть в их действиях все признаки состава преступления или не все, и принять по ним решения, предусмотренные законом.
– Так тут, в этих списках, почти весь полк! Знаете же, как с билетами с Дальнего Востока в Европу и обратно. Знаете, что куртки и горючее тут как валюта?
Медленно свирепею. Впрочем, наверное, тут всегда так было. Отвечаю, глядя на долговязого ПНШ поверх очков:
– Я знаю, что один добытчик этих курток сейчас в бессознательном состоянии находится в гарнизонном лазарете. Другой, который этими куртками да спиртом краденым всю службу торговал, на днях в цинке попутным бортом домой отправился. При этом для меня ещё не факт, что кто-то из ваших офицеров и прапорщиков к этому трупу руку не приложил. Можешь это моё разъяснение командирам и сослуживцам своим репетовать, или как там на вашем штабном жаргоне это называется?.. А пока записывай, как проводить эти расследования, чтобы послезавтра с утра они у меня были готовыми к принятию по ним решений.
– Записываю, – молвит ПНШ, почему-то не обижаясь на неуставное обращение.
Понимаю, что этот «колченогий ПНШ» – умный парень и совесть в себе ещё не совсем убил. И с ощущением запоздалой неловкости от собственной несдержанности диктую, как проводить расследование.
Через два дня Никита сверяет количество материалов расследований, организованных старшими товарищами, со списками, оставленными Чалдоновым. Получается, что около половины офицеров и прапорщиков второго полка допустили опоздания из отпусков более чем на десять суток. Воины срочной службы из отпусков почти все, кому отпуска предоставлялись, прибыли к месту службы позже более чем на три дня, чем им было предписано. И то и другое – объективные признаки воинских преступлений.
В полку обнаруживается десятка полтора зафиксированных медслужбой только в текущем году, но не расследованных командованием фактов казарменного мордобоя, да ещё столько же случаев травматизма при производстве работ по обслуживанию авиационной техники.
Ну и само бездействие командиров подразделений, не доложивших об этих фактах командиру полка, очень смахивает на халатность – есть такое должностное преступление. Из-за такого бездействия их подчиненные ощущают кто свою безнаказанность, а кто – незащищенность. И все, наверное, считают, что на службу можно опаздывать, спирт, обмундирование и прочее воровать, сослуживцев, подчиненных, да порой и командиров бить и калечить.
Глубже со своей проверкой (например, в вопросы боевой подготовки полка) не лезу. Пока ещё не принято выяснять, почему, например, тяжёлый бомбардировщик, едва коснувшись шасси взлётно-посадочной полосы, вновь набирает высоту, или наоборот – выкатывается за эту самую полосу при посадке, ну и так далее: лётчик жив, самолёт цел – посадка удалась!
Прежде чем в предложенное Есауловым время прибыть к нему, заглядываю к начальнику штаба его полка. На вопрос о том, как сведения о событиях, выявленных проверкой, доводятся до командира полка – единственного в воинской части руководителя, уполномоченного принять по ним решение, начальник штаба, розовощёкий майор с круглыми глазами, носящий очень подходящую к ситуации фамилию Чертолепов, отвечает честно: «Никак!». Причины этого «никак» объясняет, вылупив без тени раскаяния глаза, ещё честнее:
– Виноват! Дурак! Исправлюсь!
На предложение не ерничать и изложить это письменно отвечает согласием. В объяснении ограничивается упоминанием о том, что на должность назначен три месяца назад, штабные обязанности в полном объёме не усвоил, так как должность начальника штаба в авиационном полку лётная и совмещать её с лётной работой пока не научился, отдавая предпочтение лётной работе.
В кабинет Есаулова прихожу в сопровождении Глушакова и «колченогого ПНШ», держащих по охапке папочек. В них лежат уже не списки, составленные Чалдоновым, а не дождавшиеся командирского решения материалы нескольких десятков расследований.
ПНШ и следователь выкладывают наработанную макулатуру на длинный стол, перпендикулярно примыкающий к командирскому, и удаляются. Остаёмся с Есауловым тет-а-тет. Подполковник предлагает (совершенно без выпендрёжа, который пёр из него тремя днями раньше под окнами казармы и в кладовой эскадрильи) присесть и рассказать о целях прибытия, ведь не он просил уделить время для беседы.
Начинаю беседу с нажимом на личные местоимения.
– Мне вам рассказывать-то особо нечего. В этих папочках доказательства вашего бездействия в такой сфере вашей личной ответственности, как поддержание во вверенном вам полку воинской дисциплины и правопорядка.
– Это значит, что с момента допуска меня к исполнению обязанностей командира полка я с нарушениями не боролся? Так, что ли?
– Приблизительно.
– Почему приблизительно?
– Потому что это не только ваша вина.
– А чья ещё?
– Например, вашего начальника штаба, назначенного по вашему представлению месяцем позже вас.
– А он тут при чем?
– Он не информировал вас о бытующих в полку нарушениях.
– Хм! Правильно я его представил к назначению, – самодовольно подмечает Есаулов. – Ещё кто виноват?
– Ваш заместитель по политической части.
– А он-то что натворил?
– Он о том, что здесь, на столе, в своих «политдонесениях» не всё излагал, а что излагал, то выхолащивал, смягчал, скрывал действительные последствия, замалчивал существенные обстоятельства.
– Хм! Это, как бы сказать, тоже неплохо.
– Чем же?
– Ну, ЧВС с вашей подачи меньше будет гавкать.
– ЧВС, как это вы сказали, «гавкать» будет ровно столько же, и только на вас, так как у нас пока не принято писать представления об устранении нарушений воинских уставов, допущенных офицерами партийно-политических органов.
– В чём же тогда мой замполит виноват?
– Не по-товарищески он поступил.
– ?..
– Ну, он же в Академии имени Ленина в большем объёме военное право изучал, чем вы в Академии имени Гагарина. Был бы он честный коммунист, он бы вас, как боевой товарищ, предупредил, например, о том, что опоздание без уважительных причин из отпуска на срок более десяти дней для офицера или прапорщика – воинское преступление.
– У меня почти сто процентов личного состава из отпусков опаздывает. Вы, товарищ старший лейтенант, в отпуск с Дальнего Востока никогда не ездили? Неужели все сто процентов опоздавших посадите? Кто же вам позволит?
– Да зачем мне Советскую армию авиаполка лишать? Я и пытаться не буду. А вот два-три дела возбудить в отношении тех, кто как я уже выяснил, без уважительных причин опоздали, так я этого самого «позволения» и спрашивать ни у кого не буду. Если вам ещё соответствующие коммунисты-руководители в установленном порядке не рассказали, то с марта месяца текущего тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года так называемый институт согласования15 Президиумом Верховного Совета СССР отменён. Теперь, чтобы привлечь подчиненного вам солдата или офицера к уголовной ответственности, вашего или ещё чьего-то согласия военному следователю не требуется. Если окажусь не прав, так меня прокуроры армии или округа поправят. А про не очень явных нарушителей я сообщу в представлении, которое прокурор армии внесёт вышестоящему командованию. Это я вам пока про уклонения от военной службы рассказал.
Есаулов терпеливо дослушивает. Убедившись, что у меня в ходе длинного выступления своего рода антракт – перевожу дух, чтобы перейти к следующей теме, он спрашивает:
– А что ещё накопали?
– Ещё травматизм разный. Мордобой. Нарушения правил техники безопасности.
– Чем это для меня чревато?
– Тем же. Есть два-три материала, по которым уголовные дела хоть сейчас возбуждай. Ещё несколько дел, наверное, позже возбудим, когда вредные последствия для здоровья определятся окончательно.
– Если всё это в пределах нашей воздушной армии будет – так и хрен с ним! Возбуждай, старлей, дела! Перетерплю я вздрючку от ЧВСа и от командующего тоже. Я же недавно назначен.
– Не ограничится это, товарищ подполковник, нашей воздушной армией.
– Почему же?
– Из тех дел, что можно уже сегодня возбуждать, половина будет о преступлениях, совершенных офицерами, а это по нашей линии доклад Главному военному прокурору. Когда в его аппарате увидят, что в одном пакете из коричневой почтовой бумаги, из одной и той же прокуратуры Забайкальского округа, по одному и тому же авиаполку пришли донесения о возбуждении уголовных дел в отношении двух-трёх офицеров, то как вы думаете, кто об этом первым узнает и что будет после этого с вашим пугалом – ЧВСом?
– Ну, и дальше что?
– То дальше, что я ждать не буду. И прокурор армии ждать не будет. И прокурор округа ждать не будет, что ему Главный военный прокурор поручит проверить на предмет выявления офицерской преступности войска воздушной армии Верховного Главного Командования, к коей вы относитесь. Я эту всю преступность во всех частях дивизии уже нынче выявлять начну. Убийство один хрен что-то не раскрывается. Вот я и буду стремиться к тому, чтобы дело о нём по итогам первого же полугодия текущего года составляло в нашей статистической отчетности хрен целых и ноль десятых процента от дел об остальных преступлениях, выявленных в нашей с вами ВА ВГК и, в частности, в вашей тяжёлой бомбардировочной авиационной дивизии.
– Так вам-то от этого разве будет легче?
– Безусловно! Ещё и «батраков» на подмогу, может быть, подошлют. Кстати, тут у вас не только офицеры что-то совершают, но и в отношении таковых преступления совершаются. А уж это скрывать совсем не то, что какую-то самоволку или опоздание из отпуска.
– Что вы имеете в виду?
– Получение тяжкой черепно-мозговой травмы штурманом – лейтенантом Куздреватовым.
– Так он же сам виноват! Не хрен под двигателем болтаться, когда с него лопасти винта снимают. Не щелкал бы хлебалом под полиспастом16 – не получил бы по башке, не лежал бы в коме три недели, не стал бы деревом.
– А кто в полку так организовал службу, что какой-то второй штурман корабля оказался на территории технико-эксплуатационной части в момент производства опасной технической операции? Там что, со штурманами устройство авиационного двигателя изучали, или его штурманское оборудование в гондоле правого крайнего двигателя смонтировано? Я плохо авиационную технику знаю. Про Ту-95 мне в военном институте вовсе не рассказывали. Не ведаю, есть в плоскостях прицелы или навигационное что-нибудь, чем второй штурман мог бы в ТЭЧ любоваться. Чего там штурману нужно было, не скажете?
– Да украденную меховую куртку искать у тамошних бойцов он в ТЭЧ пошёл. Так мне вроде бы докладывали.
– Вот! Правильно, товарищ подполковник! Ещё у вас в полку воруют много. Когда у ваших подчиненных, а когда и сами ваши подчинённые. У вас в подразделениях недостача табельного мехового обмундирования такая, что ни вашего командирского годового оклада, ни окладов всех командиров подразделений и старшин для её погашения, в соответствии с нынешними правилами материальной ответственности, не хватит. Если я что-то не так сказал, так вы поправьте, пожалуйста.
– Что делать будем, Степан Саввич?
– Спасибо, товарищ подполковник, что начинаете проникаться уважением к старлею Ивахову!
– Прости, если чем обидел!
– Бог простит! А вы для начала письменное объяснение на имя прокурора напишите, пожалуйста.
Пишет…
Подсказываю, что надо объясниться и по поводу трёхдневной давности ситуации с зависшим в петле Коньковым. Диктую, как подписать объяснение. Разъясняю, что на принятие решений по материалам, которые требуют его личного реагирования, ему в зависимости от сложности вопроса законом отпущено от трёх до десяти дней.
– Если мы к тому времени убийство раскроем – считайте, что вам очень повезло. Тогда мы ограничимся возбуждением дела о «подвешивании» Конькова и травмировании того штурмана-раззявы. Если же не раскроем, то уголовных дел будет в разы больше, а прокурор округа или Главный военный прокурор вспомнят вас, комдива и командарма в своих представлениях на имя главкома ВВС, а то и министра обороны СССР. А уж в представлении на имя командира дивизии я вас неоднократно вспомню при любом раскладе, и представлений таких будет не одно.
Есаулов дослушивает, глядя сквозь меня невидящими глазами.
– Да вы не печальтесь, товарищ подполковник! – продолжаю беседу. – Раскроем мы убийство! А я пока схожу ещё в первый полк и два батальона связи. С вами отрепетировал. Там, надеюсь, легче будет. А то все Есаулов да Есаулов! Мокров да Мокров! Скоро комдив будет всех своих подчиненных на совещаниях как отстающих и нарушителей перечислять одинаковое количество раз. Объективность восторжествует, и вам не будет так обидно, правда?
– Что?.. О чём это вы?.. Эх! Куражитесь, молодой человек! Не стоит, ей-богу! Не такой уж плохой этот подполковник Есаулов! Вы же умный парень, не мне вам объяснять, почему приходится поступать так, как приходится. Я вас хорошо понял. Спасибо! Подошлю к вашему лейтенанту людей на консультацию. И уж пожалуйста, раскройте вы это убийство!
На том жмём друг другу руки и расстаёмся.
Пока внушаю командиру второго полка толику уважения к закону, в лазарете просыпается его подчиненный Коньков. Под наблюдением медбратьев он самостоятельно отправляет естественные надобности, выпивает протёртый супчик, и его снова отправляют спать. Во сне и просыпаясь, Коньков стонет от боли. Есть чему болеть. Опоясывающая, с осаднениями от поясницы до подмышек кровоподтёчность не радует её обладателя и лечащих врачей. Но и тревог особых не вызывает. Поэтому предлагаю Поросевичу предельно бережно расходовать дефицитные обезболивающие препараты: не ровен час, понравится бойцу зельями всякими колоться.
А добрый Гармонин возникает в поле зрения неудачливого воришки, едва тот открывает глаза, и ласково задает Конькову один и тот же вопрос: «Кто же тебя так, голубчик?» Не дожидаясь ответа, Палыч тяжко вздыхает и куда-то в сторону от Конькова громким шепотом произносит: «Не жилец, поди! Жалость-то какая!» или что-нибудь подобное. На третье утро Коньков слышит реплику Палыча, уже не будучи обезболенным, рыдает в голос и сквозь слезы орёт: «А-а-з-а-а-т-о-о-в! Су-у-у-ка-а-а-а! Я тебя в аду-у-у встре-е-е-чу-у-у!!!»
Остальное – дело техники. Содержание рыданий Конькова фиксируется рапортом присутствующего при этом медбрата. Самого Конькова вновь обезболивают и незаметно для него, пока он спит, а также для остальных обитателей лазарета, отправляют в Черноямский госпиталь, где Юлий Августович за литр ректификата успел договориться с начальником психиатрического отделения-однокашником по военно-медицинской академии, что тот Конькова понаблюдает недельки полторы в обрешёченной и запираемой на замок палате для буйных, пока не разберёмся с его сподвижниками.
Палыч тем временем изучает личность рядового Азатова и его связи. Иными словами, выявляет в ТЭЧ второго полка салаг, которых Азатов обижает. Затем Гармонин пугает их страшной смертью, которую якобы с часу на час или со дня на день может принять Коньков. Проникшись всякими чувствами, салаги Азатова сливают. Кража обмундирования из кладовой эскадрильи, которую пытался скрыть Есаулов, раскрыта.
Через месяц Азатов получает за хищение государственного имущества с проникновением в хранилище, совершенное по предварительному сговору и в группе (с Коньковым и ещё парой салаг), минимально возможное наказание – три года лишения свободы с заменой их направлением на тот же срок в дисциплинарный батальон.
Коньков и молодые воины, привлечённые Азатовым к его вытаскиванию, отделываются лёгким испугом. Коньков тот же срок получает условно, в отношении остальных Гармонин дело прекращает, признав их лицами, которые сами по себе – без негативного влияния и прочих угроз со стороны Азатова – общественной опасности не представляют.
Продолжение следует…
Примечания
1. Контора – обиходное название прокуратуры первичного (низового) звена, то есть прокуратуры гарнизона или объединения (армии, флотилии). (Здесь и далее примечания автора). ⤴
2.19 ноября – День ракетных войск и артиллерии. ⤴
3. ЧВС – член военного совета-начальник политического отдела армии, представитель ЦК КПСС в армии.⤴
4. ЕДВ – единовременное денежное вознаграждение по итогам службы за год.⤴
5. Авиаторы считают плохой приметой справлять малую нужду, плеваться и чертыхаться перед винтами и под крылом самолёта.⤴
6. ГВП – Главная военная прокуратура. ⤴
7. «Шпага» (из авиационного сленга) – спиртоводная смесь, содержащая до 50% технического этилового спирта, используемая в авиационной технике, как правило, для охлаждения электронного оборудования. У моряков подобная жидкость именуется «шило», в авиации противовоздушной обороны, где долго основными самолетами были МИГи – «МАССАНДРА» (Микоян Артём Славный Сын Армянского Народа Дарит Радость Авиаторам). И то и другое – предмет систематического разворовывания лётным и инженерно-техническим составом. ⤴
8. Копоть, образующаяся в результате сгорания капсюля и пороха, откладывается вокруг входного отверстия и занимает участок округлой или овальной формы различных размеров. Кроме того, копоть не только откладывается на поверхности тканей, но и внедряется в их толщу. Иногда отложения копоти в окружности входного отверстия могут наблюдаться и при выстрелах с дальней дистанции. В таких случаях отложение копоти происходит на втором слое одежды или на коже, что и считается феноменальным Виноградова. ⤴
9. Непроливашка – тип чернильниц, которые школьники середины пошлого века носили с собой в школу в мешочках-кисетах. Чернила заливались дома или в классе из «дежурной» бутылки так, чтобы поверхность их в чернильнице была ниже направленной внутрь горловины – тогда при наклоне или опрокидывании чернильницы они не выплескивались. ⤴
10. СИС – специальная инженерная служба. ⤴
11. СФО – свежий фекальный осадок, который в гарнизоне Закраинка имел место из-за того, что выброс канализационных вод в заболоченную Харамурэнскую равнину производился неподалеку от артезианской водозаборной скважины, питавшей гарнизон. Если осадок превышал предельно-допустимые значения, на фильтровальной станции вода дополнительно хлорировалась, соединялась как-то (химики знают) с соединениями болотного железа и осаждалась в итоге на стенках графинов и чайных стаканов. В шанхайских колонках, из которых воду брал штаб базы, вода была немного чище. ⤴
12. ОРС – отдел рабочего снабжения; снабженческо-сбытовая организация, предназначенная для обеспечения товарами широкого потребления сотрудников транспортной отрасли. ⤴
13. Фраза из армейского анекдота.
Снимают с должности командира части, он передаёт дела своему сменщику. В конце даёт последние инструкции: «Тебя через год тоже проверять приедут, если совсем трудно станет, в сейфе для тебя три пакета, вскрывай последовательно и действуй по инструкции».
Прошёл год, в части бардак хуже прежнего, из штаба приехали генералы с проверкой, вызвали командира, требуют к утру доложить, почему бардак в части. Командир вскрывает первый пакет, а там написано: «Вали всё на меня».
Утром генералам докладывает, что это прежний командир всё развалил, а он исправить не успел. Проверка уехала.
Через год приезжают снова, в части дела ещё хуже. Вызывают командира, требуют к утру доложить, в чём дело. Тот вскрывает второй пакет, а там написано: «Вали всё на молодость» (вариант: «Кайся»). Так он и поступает: «Я в должности недолго. Не успел всё наладить! Виноват! Исправлюсь!» Снова генералы уехали.
Через год приезжают опять. В части бардак, солдаты разбежались, техника разворована. Командир, как всегда к сейфу, вскрывает третий пакет, а там: «Готовь три пакета». ⤴
14. Общий позор – шутливое наименование общего надзора – отрасли прокурорской деятельности по надзору за исполнением законов. ⤴
15. Институт согласования – например, пунктом 15 Дисциплинарного устава Красной Армии, введённого в действие Приказом Народного Комиссара Обороны Союза ССР от 12.10.1940 № 356, предусматривалось следующее:
«15. Предание суду военного трибунала лиц среднего, старшего и высшего начальствующего состава может быть произведено только с разрешения Народного Комиссара Обороны.
Передача дел следственным органам в отношении рядового и младшего начальствующего состава действительной и сверхсрочной службы утверждается командиром дивизии.
В тех случаях, когда наказание за совершённый военнослужащим проступок граничит между дисциплинарным взысканием и судом, начальнику предоставляется право решить, ограничиться ли дисциплинарным взысканием или предать виновного суду».
Данный порядок практически в неизменном виде существовал до весны 1988 года. Переписка по вопросу согласования осуществлялась в соответствии с правилами секретного делопроизводства и хранилась в надзорных производствах по уголовным делам. ⤴
16. Полиспаст – механическое устройство, состоящее из системы подвижных и неподвижных блоков, соединённых гибким элементом (канатом, цепью или верёвкой). ⤴