Читать, думать, творить
Смыслы
Дата публикации: воскресенье, 9 августа 2026 г. | Дата обновления:
Русский мир: история семьи - история страны
Об авторе
Головин Юрий Иванович, капитан 2 ранга в отставке. Окончил факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища в 1979 году. Служил в газете, а затем в пресс-центре Балтийского флота.
В настоящее время пресс-секретарь Союза ветеранов Военно-Морского Флота, соучредитель, ответственный секретарь региональной общественной организации в Москве «Землячество калининградцев». Член региональной общественной организации адмиралов и генералов ВМФ «Клуб адмиралов».
Инициатор и координатор гуманитарной акции Союза ветеранов ВМФ «Эплан – СВОим от ран».
На снимке: современный вид дома Лукерьи, построенного в начале XX века.
Этот стоящий в центре кубанской станицы дом, а вернее хата-мазанка, был слеплен и сложен из кизяка да соломы ещё до гражданской войны. Из этой хаты беляки выволокли во двор и посекли шомполами за красного мужа мою прабабку Лукерью. В этой хате дочь Лукерьи, которую я звал «баба Маруся», родила в 1928-м мою маму и ещё шестерых детей: пять дочек и одного сыночка.
Со двора этой хаты забрали в 38-м мужа бабы Маруси, моего деда, кузнеца Гаврилу, объявив его врагом народа. Дали ему 10 лет без права переписки. А на самом деле, по семейному преданию, тогда же и расстреляли – в подвале краевого управления НКВД. А его жену с семерыми детьми на руках не тронули – у них с Гаврилой фамилии были разные, что их и спасло.
В сарае, что стоял в том же дворе, напротив хаты, баба Маруся с детьми пережила всю оккупацию; в самой хате квартировал немецкий офицер. А после войны в хате поселилась семья – моя мама Лариса и мой отец Иван. Иван воевал в морской пехоте с 42-го. Демобилизовали его только в 47-м. Ехал старшина Иван Головин к себе домой, в вятские края, да решил заехать к своему другу на Кубань. А тут встретил Ларису – и остался. «Мы, – как он любил говорить, – ребята вятские-хватские». Присказка у него такая была. Между прочим, срочную перед войной он служил в Москве – снайпером в отдельном полку НКВД. Примерно тогда же, когда был арестован отец его будущей жены.
А это я помню уже и сам. В эту хату, на этот двор, строгая баба Маруся созывала по разным случаям всю большую родню: сына – дядю Вову, красавца с чубом смоляным, холостяка вечного, дочерей с мужьями да внуками.
Сохранилось поблекшее фото тех лет; наверное, последнее с бабой Марусей: она посреди всех нас, с неизменно строгим взглядом и сжатыми губами. А позади – вот эта её хата. А вернее – НАШ Дом.
И вот каким-то чудом (конечно, Божьим промыслом), это дом и этот двор уцелели. Сохранились по сей день. Не чаял увидеть его, и узнал – случайно.
Новые хозяева покрыли крышу шифером (а был, помнится, камыш), стены мазанки обложили кирпичом. Какая же это теперь «хата»? А вот ставни на окнах и сами окна – те самые, что и прежде были.
Помню: за тем окном, где ставни распахнуты, справа, размещался тогда небольшой иконостас. И в окладе иконы Богородицы, у лампадки, желтела аккуратно сложенная вчетверо бумага. Она была про деда Гаврилу, что он, дескать, реабилитирован за отсутствием состава преступления. Бумага пришла в 56-м, в год моего рождения. Бабушка Маруся, храня эту бумагу, ей не верила. И всё ждала его, живого, до самого своего ухода...
И лампадка, помню, мерцала всегда.
...Бабе Луше – так свои и соседи звали прабабушку Лукерью – было уже сильно за 90, когда мы с ней, в мой последний курсантский отпуск и в последний её год заговорили вдруг о... космосе.
– Нету. Не видали там наши космонавты никакого такого Бога, – сказал ей тогда я, без пяти минут офицер-политработник и убеждённый атеист.
Маленькая, сухонькая, вся в чёрно-сером и оттого совсем похожая на мышку, старушка заглянула снизу вверх прямо в глаза, улыбнулась и сказала:
– Он есть, внучок.
И быстро-быстро, мелко-мелко меня перекрестила. Трижды.
…О бабе Луше, которая прожила долгую и трудную жизнь, осталось много воспоминаний, светлых и тёплых. И маленькая иконка.