Читать, думать, творить

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Главная → Проза → Владимир Ераносян → Фустанелла

 

 

 

Владимир ЕРАНОСЯН

 

Дата публикации: среда, 20 августа 2026 г. | Дата обновления:

 

Фустанелла

Исторический роман

 

Об авторе

Ераносян Владимир Максимович родился 19 февраля 1970 года в Батайск Ростовской области. Окончил школу с золотой медалью, факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища, отделение социологии военно-педагогического факультета Военного университета Минобороны РФ.

Офицерскую службу в качестве военного журналиста начинал на Черноморском флоте. В 2003–2009 годах занимался преподавательской деятельностью на кафедре журналистики Военном университете Минобороны РФ. В 2003 году защитил диссертацию по этноконфессиональной конфликтологии.

Признанный эксперт в области информационной безопасности, религиозной составляющей информационных угроз национальной безопасности, теологии, истории формирования Руси, языческого пантеона Греции и доисламских верований империи Ахеменидов.

Начиная с 1995 года им написано и издано 15 романов в жанрах детектива, криминального триллера, исторического боевика. Среди известных его произведений – «Крёстная мать», «Акула шоу‑бизнеса», «Фронтмен» и другие. В 2025 году в издательстве АСТ вышел роман «Инсургент», написанный под впечатлением военного мятежа ЧВК «Вагнер» об участии частных военных компаний в современных конфликтах. В 2026 году в издательстве «Вече» вышел криминально-психологический триллер «Штурмовик», посвящённый героической гвардейской 810-й бригаде морской пехоты Черноморского флота.

Член Союза писателей России и Союза журналистов России, кандидат политических наук.

 

 

О г л а в л е н и е

 

 

 

 

 

Предисловие от автора

Фустанеллой греки называют юбки, подобные килту шотландцев. Юбки с четырьмя сотнями складок. Это одеяние роднит всех горцев. Красный фареон (берет) с кисточкой похож на феску, но попробуйте только упомянуть об этом в беседе с греком, как, впрочем, и о традиционном названии кофе, который заваривают на горячем песке. Греки слишком дорого заплатили за свою свободу, чтобы называть кофе турецким…

В этой книге, мой дорогой читатель, тебе будет очень трудно разобраться, кто – герой, а кто – враг. Даже греки, которые потеряли полмиллиона своих граждан во время «трехсторонней оккупации» и после освобождения от нацистов, до сих пор полярны в своих мнениях насчёт того, кто развязал на долгие десятилетия гражданскую войну в их райской стране. Виноваты ли в этом они сами, или русские, или англичане, которые сначала оставили их наедине с Гитлером и Муссолини, прихватив с собой короля Георга II, а потом высадились в Элладе снова, не тронув немцев, позволив им беспрепятственно уйти…

А ведь это случилось. В декабре 1944-го англичане расстреляли на площади Синтагматос сотни людей и даже безоружных женщин. А затем – похоронную процессию афинян, провожавших в последний путь расстрелянных. Три скорбящие эллинки несли транспарант, на котором неровными буквами было написано: «Когда народ находится перед угрозой тирании, он выбирает или цепи, или оружие!»

В мае 1945-го англичане договорились с остатками вермахта и коллаборационистами вроде полицаев и ультраправых монархистов из организации «Х» о совместной борьбе против партизан, фактически освободивших Грецию. Была ли эта операция «Манной», как назвал её Черчилль, или это название – насмешка над изголодавшимися детьми, над их матерями, над сопротивлением гордого народа, который, по признанию Сталина, оттянул начало войны Гитлера против СССР?

«Теперь мы не говорим, что греки сражаются как герои, теперь мы говорим – герои сражаются как греки!» – открыто восхищался греческим народом Черчилль, но спустя несколько лет словно забыл о своей показной лести, подтверждая своими действиями афоризм греческого философа Диогена о том, что быстрее всего стареет благодарность. Англия направила в Грецию свой экспедиционный корпус, в два раза превышавший по численности тот, что противостоял гитлеровцам в дни оккупации.

Интервенция британцев была результатом секретного сговора Сталина и Черчилля. «Процентное соглашение», поделившее мир, писаное от руки обычным карандашом, предопределило судьбу Эллады. Но как бы не решали судьбу Греции великие мира сего, эта легендарная страна всегда – даже в годы оккупации османами, немцами, итальянцами, болгарами, англичанами – оставалась свободной. То ли поэтому, то ли по иной причине граф Мальборо сэр Уинстон Черчилль, покидая Грецию в дни рождества 1944 года, назвал Элладу «проклятой страной». А ведь греческие партизаны пощадили его лишь в знак уважения перед заслугами члена Большой тройки. Он ведь запросто мог взлететь на воздух вместе со всем своим штабом в отеле с символичным названием «Британия», под которым партизаны заложили целую тонну динамита. Пожалели. Пронесло.

Англичане вместе со своим экспедиционным корпусом привезли в Грецию и беглого короля, лояльного угасающей империи англосаксов. Нет теперь Британской империи, нет в Греции короля. Осталась только свобода. Она, быть может, не обитает в высоких кабинетах грандиозных сооружений, она живёт в сердце каждого грека.

Демократия– слово греческого происхождения. Власть народа. Есть ли она на самом деле?

Когда в Греции, ещё до нашей эры, бушевала Пелопонесская война между Спартой и Афинами, это тоже была война между общественными формациями. В Спарте правили аристократы, в Афинах была провозглашена демократия. При этом и там, и там существовало рабство.

Союзники Спарты утверждали, как впоследствии и мыслитель Платон, что любая демократия приводит к тирании. Тиран, опираясь на чернь, подавляет сопротивление равных с ним аристократов. Отчасти они были правы, но ведь именно спартанцы вступили в сговор с давними врагами греков, персами, чтобы одолеть конкурентов. Рациональное ведение войны иногда создаёт чудовищные союзы. Всегда и везде. И противоборствующие стороны по-разному трактуют предательство.

Кто-то найдет оправдание и Иуде, скажет: это было фатально, кто-то же должен был предать, иначе не было бы Христа! Это так. Но ведь изменил именно Иуда, и осознав, что у него был выбор, он не простил себе того, что натворил. Предатель – это всегда конкретный человек, у которого всегда есть выбор. Даже загнанный в угол может встать лицом к врагу, рассчитывая хотя бы на то, что его не атакуют со спины.

Интрига и предательство – категории одного порядка.

«У Англии нет вечных врагов и постоянных союзников, вечны лишь постоянные интересы», – изрёк виконт Палмерстон. В его премьерство началась Крымская война коалиции во главе с Англией против России. Тогда на стороне англичан сражался и греческий легион. Эта крылатая фраза стала верхом цинизма. С тех самых пор она цитируется как выражение образцового политического прагматизма.

Возможно, Сталин повёл бы себя в Греции точно так же, как Черчилль. В те времена, когда народами жонглировали, как кеглями, выселяя с обжитых мест, отправляя по надуманным обвинениям в депортацию, разделяя семьи, не считаясь с имущественными правами и элементарным правом на жизнь под солнцем, играми престолов управляли великие державы.

Неужто судьба малого народа – вассалитет и вечное страдание под игом империй? Да! Это так. И это так однозначно, но за редкими исключениями, которые, как водится, лишь подтверждают аксиому.

Именно в этом месте моего рассуждения приходит на ум сказанное покойным Фиделем Кастро, превратившем разрозненный межрасовый микс в сплоченную нацию кубинцев, давшую отпор взращенной в горниле Второй мировой войны новой Американской империи: «Иногда поведение одного человека компенсирует бесчестие всех предателей народа вместе взятых!»

В любом народе есть изменники, предатели. Но есть и герои. И не может быть разных трактовок, когда речь идёт о коллаборационизме. Если на твою землю пришёл оккупант, и ты преклонился перед ним, одел его форму и смирился с поднятием чужого флага над Акрополем – значит ты предал свой народ.

 Нашлись в Элладе молодые парни Манолис Глезос и Апостолос Сантос, которые пробрались к святыне Эллады и сорвали флаг со свастикой. Но сперва, после предательской капитуляции, гитлеровцы заставили эвзона¹ Константиноса Кукидиса снять бело-голубое греческое знамя с флагштока. Часовой выполнил приказ, обвязался государственным флагом и… бросился с Акрополя. Эвзон разбился, но не стал вешать флаг захватчиков.

Впоследствии англичане посмеялись над ветеранами Сопротивления, разоружив партизан и отдав их оружие полицаям. Такие, как Манолис и Апостолос, оказались в концентрационных лагерях на безлюдных островах. Их заставляли отречься от своих убеждений. Но они готовы были отречься от любой идеологии, кроме той, что продиктована любовью к Элладе. Они считали своих конвоиров и надсмотрщиков такими же греками, но не могли простить тех из них, кто в годы оккупации прислуживал нацистам.

Некоторые люди не нуждаются в определении патриотизма. Они олицетворяют его собой. Но в какие-то моменты истории, как червь, появляется сомнение, разлагающее память о павших героях и ниспровергающее очевидное. Червоточина порождает извращение, разрушает устои и всё больше отдаляет примирение.

Гражданская война разделила эллинов. Целый народ стал заложником большой политики. В этой книге история простых людей переплетается с большой геополитической игрой, в которой они являлись меньшим, чем песчинки. Но зачастую песчинка, попавшая в глаз, заставляет человека протереть свои очи и взглянуть на мир совершенно по-иному. Взглянуть так, чтобы разглядеть красоту, любовь, увидеть сострадание и с Божьей помощью найти в себе силы простить даже собственных врагов. Хотя бы тех из них, кто не запятнал свои руки невинной кровью.

Греческий Холокост – трагедия не менее чудовищная, нежели истребление армян и уничтожение евреев, но мир мало, что знает о ней. Время от времени появлялись авторы, которые пытались описать, что жил на свете многострадальный народ, выходивший на улицы и площади, чтобы не допустить угона своих соплеменников на работы в Германию… Что существовала в Эпире, Фессалии и Аттике благодатная земля, которая могла прокормить и соседей, но умирала с голоду, лишённая элементарного продовольствия… Что был период, и случился он уже после освободительной войны с турками, когда эллинам отрубали головы только за то, что они не могли без содрогания смотреть на голодного младенца, прижавшегося к груди заколотой матери, и восставали...

Наблюдая всё это воочию, эллины срывали со стен военные трофеи своих предков – турецкие сабли и ятаганы и вымещали всю свою южную злость на захватчиках.

Книги написаны, но они не стали бестселлерами, не переведены на все языки. Я сделаю ещё одну попытку, прокричу ещё раз о том, что должно стать достоянием всего света, чтобы никогда больше не повторилось. Чтобы никто больше не осмелился сделать это с греками. Сделать это с любым другим народом.

Преступление совершается с молчаливого согласия чёрствых и малодушных. Не стоит искать другие истоки предательства. Всё начинается с трусости. Только трус способен превратиться в беспощадного зверя.

Эта история обыкновенной греческой девушки не оставит у вас выбора. После её прочтения вы никогда не ошибётесь в том, кто есть изменник, а кто свят в своей любви к родине. Вы не будете более внимать аргументам софистов, которые готовы оправдать чудовищную измену, найдя сотни объяснений сотрудничеству с нацистами.

Кто-то стал полицаем из-за хорошего пайка, чтобы выжить, чтобы затаиться до лучших времен, вследствие обычного человеческого страха и отсутствия альтернативы. Да, именно поэтому он стал предателем, а не героем. Ведь у каждого будущего предателя в настоящем бывает выбор.

Мой дорогой читатель, прочитав эту книгу, ты узнаешь, какой выбор сделала Катерина.

Перед ней были сотни дорог. Столько же, сколько складок на фустанелле. Но она выбрала одну. Ту, которую предатель всегда обойдёт стороной.

Греция, остров Крит

 

• К оглавлению

 

Глава 1. Катерина

 

В этой безвестной критской деревушке, раскинувшейся у Самарийского ущелья в номе² Ханья, не было ни одного мужчины, который равнодушно бы взирал на восемнадцатилетнюю красавицу Катерину. Да что там мужчины! Женщины, особенно молодые, не скрывали своей зависти. Они то и дело злобно фыркали, когда Катерина проносилась мимо заборов со своим узелком, и её льняное платье могло невзначай вздыбиться на ветру на радость притаившемуся поодаль горе-эвзону. «Эстет женской красоты» тут же отворачивался от подметившей его опрометчивый взгляд жены и принимался деловито навьючивать мула или точить серп на гумне.

Лишнего никто из деревенских себе не позволял. Горцы ещё помнили и чтили законы. Нечаянно оброненное слово в этих краях могло стать причиной больших проблем. Необдуманный поступок мог послужить поводом для суровой мести. А кровная месть, как снежный ком! Когда вендетта поглощает горы, деревням, вроде этой, несдобровать перед неминуемым камнепадом.

Правда, наезжавшие из города к отцу Катерины,  кириосу³ Ксенофонту, самому образованному человеку в здешних местах, торговцы, что представляли себя знатоками жизни, в отличие от деревенщины не особо расшаркивались перед старостой, не забывая намекнуть, что за такую красавицу отец мог бы получить немалую выгоду. Хоть стадо коз «кри-кри», а то и табун лошадей! Ну, может и не табун. Но двух кобыл уж точно, гнедой и пегой масти, не говоря уж о трёх мулах и с десяток овец в придачу.

Ксенофонт супился, хмурил густые чёрные брови, втягивал щеки, набирал воздух в лёгкие. Его ноздри раздувались, словно у быка, но, не проронив ни слова, он наливал себе чарку критской раки и осушал её залпом до дна. А затем закусывал свежей россыпью овечьего сыра и выдыхал воздух, игнорируя все эти скабрезности и намёки.

– Вы мне голову не дурите! – крутил ус староста Ксенофонт, переводя разговор в иную плоскость, – лучше говорите, с чем явились? Неужто скоро война?!

И все гости мгновенно забывали о прелестях дочери уважаемого Ксенофонта, начиная сыпать версиями о предполагаемой измене генералов в Афинах, и о том, начнётся ли в ближайший год война с дуче Муссолини, этим прохвостом, который возомнил себя римским Цезарем и хочет расширить свою недоделанную империю за счёт свободолюбивой Эллады.

– Ничего! – уверял приезжих самый уважаемый из присутствующих, отец-настоятель горного монастыря чёрный монах Георгиос. – Справились с османами. С дуче справимся и подавно!

Все одобрительно кивали, соглашаясь с настоятелем, недавно вернувшимся с Карье, столицы Афона, где игумен был допущен к заседанию Священного Кинота. Там правящие монахи недвусмысленно дали понять, что «войне быть, и Элладе в этой войне придётся, ой, как туго, но она всё же выстоит и победит с помощью Господа».

Эта уверенность мудрых мужей окрылила отца Георгиоса, и теперь, давая прогнозы, он говорил о неминуемой войне и предстоящей в ней славной победе греков с экзальтированным видом, граничащим с воодушевлением безумца.

Катерина знала, что эти разговоры продлятся до позднего вечера. За это время она успеет наведаться к тетке Зое в Ретимно, передать ей клубки пряжи, сколько она просила взамен свитера для отца, заплести с её помощью косы, вернуться в деревню, посудачить с подружками, чтобы потом с наслаждением послушать «англоса» – археолога из далекой страны, вот уже больше года копошащегося в островной земле с лопаткой и смешными щёточками. Он избороздил горные кряжи, каменистые теснины и непролазные пещеры в поисках руин Минойской цивилизации и великолепно разговаривал по-гречески.

Сэр Том, рыжий и светлоликий джентльмен, бледнокожий с вытянутым, как у орла носом, выставленным вперёд подбородком и крохотными глазами, цвет которых из-за их небольшого размера был трудно уловим, а значит, скорее всего, был серым. Он очень много знал, и охотно шёл на контакт.

Он так просто и увлекательно рассказывал о том, чего она совершенно не ведала о своей сказочной стране, утратившей былое величие, что Катерина с удовольствием вызвалась помогать археологу в бытовых вопросах: сносить в стирку своей тётке его вещи и постельное белье, готовить ему еду и, когда требовалось, привлекать своего младшего братишку к разгребанию грунта и выскабливанию плотно засевших в нём валунов.

Сэр Том платил четверть фунта в день. И это были огромные по тем временам деньги, которые можно было обменять на драхмы у любого лавочника и накупить в Ханье или Ретимно всякой нужной в хозяйстве всячины. Поэтому отец не возражал против её встреч с сэром Томом, к тому же Катерина была под присмотром какого-никакого, а мужчины – своего младшего брата Линоса, которому уже исполнилось шестнадцать.

Линос не был таким любопытным, как сестра. Мифы и легенды интересовали его гораздо меньше, чем возможность приработка. Он чувствовал себя взрослым, когда хвастался полученными шиллингами перед ровесниками и старшими парнями.

Один из них, именем Адонис, слушал внимательнее других. Возможно потому, что Катерина снилась ему каждую ночь, а с пробуждением вместо утренней зари ему мерещилось её загорелое на критском солнце лицо, её шелковистые каштановые волосы, которые тётка Катерины из Ретимно так искусно заплетала в косы, и глаза, эти дивные угольки, что сжигали всё его нутро, как только он осмеливался взглянуть в них прямо.

Он отводил свой взор всякий раз даже во сне, но утром, справившись с укладкой рыбацких снастей, багра и гарпуна в готовую к отплытию лодку, Адонис мчался к общему на две деревни колодцу, где надеялся встретить предмет своего вожделения и снова отвести глаза, чтобы потом проводить смелым взглядом, уже не таясь.

Дом старосты был неподалеку.

 – Калимера⁴, Адонис! – звонко здоровалась Катерина, спешащая к месту раскопок сэра Тома вместе с заспанным братом. – Ты опять встал ни свет ни заря, чтобы поймать для меня рыбу?!

– Калимера, Катерина, – покраснев, отвечал юноша, – Если хочешь, я поймаю для тебя целый косяк!

– Он в тебя втрескался не на шутку! – беспардонно открыл тайну приятеля Линос, и Катерина замедлила шаг, подошла вплотную, чтобы со всей суровостью вглядеться в бесстыжие глаза своего воздыхателя.

– Это правда?! – надменно спросила девушка. – Сперва ты свалишь на меня пуд лангустов с ливийского моря, а потом пришлёшь сватов?

Адонис молчал, ему нечего было сказать в своё оправдание.

– Тогда вот что… – смерив Адониса оценивающим взглядом с головы до пят, продолжила девушка. То ли подтрунивая, то ли на полном серьёзе она приказала:

– Налови много рыбы и отправляйся с ней в гавань Ханьи, продай свой улов как можно дороже и купи себе новые сапоги вместо этих истёртых сандалий! Иначе мой отец на порог тебя не пустит. Ты должен одеваться, как сэр Том. Англос элегантен даже на раскопках. Он орудует киркой в пыли, но его сапоги после работы всегда начищены до блеска! И эта жилетка в клетку из плотного сукна! Шик! Она безупречна.

Адонис оценил сам себя критическим взглядом и понял, что она права. Он действительно похож на замухрышку! И это надо было срочно исправить. Он обязательно наловит целую кучу рыбы, навьючит ею своего немного исхудавшего мула и отвезёт улов в гавань. Там, у венецианского арсенала, он знает доброго торговца, который даст хорошую цену.

А сапоги в Ханье шьют бесподобные. Из выделанной мягкой кожи. Не такой ороговелой и трескучей, что используют для бурдюков. Он оденется, как этот английский дэнди по имени Том, и будет достоин того, чтобы предстать перед глазами Катерины и её отца кириоса Ксенофонта.

Девушка заразительно рассмеялась, вызвав улыбку на лице своего визави, и побежала дальше, дразнить соседок и их мужей по дороге к руинам, которые, по выражению сэра Тома, «представляли из себя артефакт».

– Дурак! Она над тобой издевается, а ты поверил! – бросил напоследок своему другу оглянувшийся Линос и побежал вслед за сестрой.

– Сам ты дурак… – тихо прошептал Адонис, замкнувшись в себе и вынашивая какой-то план.

Спустя неделю они пересеклись у того же колодца. Адонис стоял в новых чёрных, до блеска начищенных яловых сапогах из мягкой дубленой кожи, пропитанной дёгтем, но Катерина этого даже не заметила. Поэтому ему пришлось покашлять и обронить платок, чтобы опустившись на колено, поднять его и заодно обратить внимание девушки на его обновку.

Первым разительную перемену заметил Линос.

– Ух ты! У тебя теперь сапоги!

– Купил по случаю в Ханье! – как бы между прочим проронил хитрец Адонис.

– Надо же! – удивилась девушка. – Сколько же рыбы тебе пришлось выловить и продать? Теперь в Ливийском море и ловить нечего! Надо сказать отцу. Пусть предупредит всех в округе и даже клерков в префектуре, чтоб разнесли новость по весям! Чтоб рыбаки не тратили время и отправлялись сразу в залив Суда, пока Адонис до туда не добрался! И, кстати, где обещанные лангусты?

 – Астакос!⁵ – гордо выпалил Адонис и, словно маг из бродячего шапито, сбросил ветошь с кольца, на которое через глазные яблоки были продеты несколько свежих омаров и парочка довольно крупной кефали.

Катерина покачала головой, выразив восхищение, а Линос просто открыл рот, будто его старший друг показал ему не просто свой увесистый улов, а настоящее чудо.

– А как ты раздобыл на южной стороне лодку? – спросил он наконец, не веря своим глазам.

– И там живут добрые люди. Арендовал у одного старика со смешным именем  Агапайос⁶ за треть улова.

– Так-так! – многозначительно изрекла Катерина, выхватила протянутую связку и, передав кольцо с дарами моря брату, побежала на раскопки. Линос помчался вслед.

 – Эвхаристо!⁷ – кричала она оставшемуся у колодца воздыхателю, снова не обернувшись.

Радости её не было предела. У предусмотрительного сэра Тома имелся походный котелок и спички. С дровами в ущелье нет проблем! Щепотку соли, две картофелины и лук в плетёном лукошке она как раз прихватила с собой. Это предвещало грандиозный обед. А за обедом сэр Том расскажет много чего интересного о Гомере, о Платоне и Диогене, том самом, который на вопрос Александра Македонского «Проси, что хочешь, раз ты самый известный мудрец!» так достойно ответил: «Отойди! Не загораживай мне солнце!»

– Не загораживай мне солнце! – смеялась Катерина, счастливая и весёлая.

Вдруг она остановилась и посмотрела на удалившийся силуэт Адониса. Какая-то мысль осенила её.

– Адонис! – крикнула она издали, – не загораживай мне солнце! Знаешь, кто это сказал? Нет? Откуда тебе знать про Диогена, а тем паче про Платона. Ты ведь до сих пор читаешь по слогам и пишешь с ошибками, как несмышлёное дитя!

Адонис не услышал, что именно выкрикнула Катерина. Он лишь заметил, что девушка его мечты приветливо помахала ему рукой. Донесся так же отрывочный звук её звонкого смеха. Она смеялась, а значит – ей было весело. И он был причиной её хорошего настроения. Он улыбнулся в ответ, гордый своим успехом, как никогда довольный собой.

А читал Адонис действительно с трудом, и он не знал ровным счётом ничего о Диогене. А если бы и знал, то не понял бы шутки, произнесённой Катериной. Ему бы и в голову не пришло сказать подобное в её адрес. Да и как можно просить не загораживать солнце человека, который для него сиял ничуть не меньше самого светила.

 

• К оглавлению

 

Глава 2. Адонис

Он был довольно симпатичный, этот высокий брюнет, кудрявый Адонис. Подруга Катерины по имени Мелания, стройная и бойкая зеленоглазая девушка, даже завидовала дочери кириоса Ксенофонта, ведь Адонис выбрал её. Как-будто Катерина приложила для этого хоть какие-то усилия, и словно Катерине было не всё равно.

Пылкий влюблённый нисколечко не интересовал дочь кириоса Ксенофонта, что злило скрытную Меланию ещё пуще. Она постоянно льстила своей подруге, осыпая её комплиментами и смеялась над её шутками, но всякий раз наедине с Адонисом давала ему понять, что Катерина не любит никого кроме самой себя.

Конкурентка объясняла Адонису на разных примерах, что тот для Катерины пустое место. Но парень не обращал внимания на озлобленные умозаключения веснушчатой бестии с зелёными глазами, мечтающей уехать из этой глуши в Афины.

– Как-нибудь сам разберусь, – отвечал он Мелании, – без твоих советов.

– Как же, разберёшься! – шипела она от злобы. – Пожалеешь потом, что меня упустил.

– Я в город не собираюсь, меня здесь всё устраивает.

– Так уж и всё?

– Всё, кроме того, что ты суешь свой нос не в свое дело.

Незачем его зазря обнадёживать – так считала красавица Катерина и именно поэтому разыгрывала из себя вредину. Напрасно он тратил время! Хотя… И отговаривать его Катерина не собиралась. Хочет ухаживать – не запрещать же! Пусть себе пострадает от неразделённого чувства. Сколько таких на всю деревню! Да и в городе хватает! Отец как-то признался. Даже сэр Том, и тот иногда на неё заглядывался, а ведь он самый что ни на есть сдержанный джентльмен. Не чета неотёсанному Адонису, этому смешному пареньку из соседней рыбацкой деревушки, долговязому и слегка лопоухому.

Он брался за любую работу, чтобы поддержать своих немощных стариков, которые уже ни на что не годились. И чтобы прокормить и выходить больного от рождения старшего брата, который с трудом передвигался на костылях и ходил под себя.

Ей на мгновение стало жалко своего поклонника, но она осекла себя на этой мысли, скорее всего потому, что ей были всё же приятны его неловкие потуги произвести впечатление. Совсем чуточку приятны…

У Адониса действительно не хватало времени на школу. Парень помогал матери ухаживать за братом, особенно с тех пор, как отец почти ослеп, и добывал семье на пропитание, а потому часто прогуливал уроки. Зато освоил досконально не только рыбацкое искусство, но и много других ремёсел. Любое дело спорилось в его руках.

Иногда Линос привлекал друга пасти многочисленное отцовское стадо овец. Именно на пастбищах у подножия гор они и подружились. Линос отчётливо помнил момент, когда Адонис увидел его сестру. Напарник по загону словно ослеп. Не меньше, чем от лучей яркого критского солнца.

Адонис никогда не просил Линоса помочь завоевать сердце его родной сестры. Во-первых, он привык справляться со всем сам, и это было бы всё равно, что расписаться в своём бессилии. А во-вторых, хоть дело порой казалось Адонису безнадёжным, а ухаживания бесперспективными, он никогда не сдавался. Ведь не сдался же он в тот шторм, когда едва не утонул, ныряя за лангустами для Катерины…

Да, его семья, влачащая полунищенское существование, была не ровней зажиточному дому старосты кириоса Ксенофонта, но Адонис собирался разбогатеть и выучиться, чтобы стать таким же начитанным и умным, как этот холёный сэр, его соперник.

На другой день после встречи у колодца Адонис отправился в монастырь к отцу-настоятелю. От кого-то он слышал, что на монастырском винограднике и в оливковой роще нужны сборщики. Урожай выдался славный. Но солнце палило так, что многие дьяки и послушники теряли сознание.

Отец Георгиос пообещал расплачиваться частью урожая, а также давать в день по буханке тёплого хлеба собственной выпечки и кувшин козьего молока.

– Козу доить умеешь? – спросил игумен. – Смотри мне, не вздумай поймать меня на слове и принести огромный пифос. А то знаю я вас, рыбаков, пастухов, на все руки мастеров! У вас меры нет. Кувшинчик небольшой – и только, понятно тебе? В конце работы, как солнце зайдет за горизонт, надоишь. А хлеб в пекарне тебе выдадут. Ясно?

– Ясно как Божий день, отче. – с благодарностью целовал руку священнику Адонис.

– Если согласен, то завтра и приступай. Приходи не в самое пекло. А служка корзины будет считать. Не меньше сорока корзин чтобы! Лодыри тут не задерживаются. Завтракай дома. Фиеста возможна, но максимально на час, когда солнце будет в зените. Вино с винокурни не воруй. Иначе – сразу долой со двора. Как сорок корзин сдашь, так и ступай домой. Устраивает? – строго спросил отец-настоятель.

– А можно во время фиесты книги почитать, у вас их много. Платона почитать. Дадите книги, батюшка? – задал свой сокровенный вопрос Адонис и зарделся, словно изрёк нечто непристойное.

– Какие книги? Платона? Отчего не Библию или молитвослов?– по всему было видно, что вопрос ошарашил настоятеля.

Отец Георгиос строго взглянул на парня. Не подвох ли тут, ведь столько развелось наушников и сексотов при диктатуре Метаксаса. Они все ищут коммунистов-заговорщиков, а одновременно дистанцируются от расовой теории рейха, не забывая заискивать перед Муссолини и фюрером, копируя порядки фашистов. Совсем запутались, а это шараханье до добра не доведёт.

«Не там врагов ищут, запрещая книги. Вот и Платоново «Государство» среди запрещенных», – вдруг вспомнил отец-настоятель и ещё раз присмотрелся к подёнщику. Да нет. Этот не похож на доносчика. Какой из этого оборванца доносчик! Жалкий вид Адониса даже позабавил игумена, рассмешил его. Нашел кого подозревать в доносительстве! Парень пришёл к нему за помощью ради книг. Надо же. Тянется к свету, к ученью. А ведь семья его пухнет с голоду. Хотя вряд ли. У этого руки растут из правильного места, мозолистые. У таких шустрецов дело спорится.

– Диалоги Платона нудные, трактовка справедливого государства утопичная, – отец Георгиос сообщил Адонису своё мнение об учении Платона тихим голосом, словно декларировал страшную тайну и общался при этом с человеком сведущим подобно ему самому. – Но вот что мне непонятно: зачем же сразу запрещать заблуждавшегося языческого философа, который был уверен, что идеальное правление способен осуществлять лишь монарх! Положим, это чушь, но ведь он имел право выразить свою мысль… Хоть и глупую.

– Я хочу разобраться в этом сам и буду благодарен, если вы мне поможете. Читаю я медленно. Но умею. Я умею читать. Отец научил, пока видел… Я могу ловить для вас рыбу.

– Рыбу? Пришёл, чтобы прокормить сородичей, а собираешься кормить меня? Ну и глуп же ты! Вот что я скажу тебе, парень. И запомни это на всю свою жизнь: не верь каждому написанному слову, все эти каракули – вовсе не Отче наш. Много слов – мало пользы. А Платон ошибался.

– В чём же, батюшка? – Адонису стало страсть как любопытно.

– Ты гляди. Интересуется Платоном! Ладно, ничего страшного. Пусть люди сами делают выводы и учатся отличать зёрна от плевел! – изрек со всем своим показным глубокомыслием игумен, – Вот взять, к примеру, его предложение истреблять неполноценных детей. То, что практиковалось в древней Спарте – это же противно Господу. Так что может и верно, что запретили этого Платона. Может быть, и правильно сделали. Нечего народ баламутить. Надо было сразу сжечь эту архаическую ересь, – сказал, как отрезал, и тут же осёк себя на мысли, что уподобляется нацистам. Они тоже сжигают неугодные книги.

Адонис заметил замешательство настоятеля, но подумал, что оно основано на иных причинах. Возможно, отец Георгиос сомневался, достоин ли такой неопытный в науках человек, к тому же не готовый платить за обучение.

– Можно вместо платы за работу… мне почитать ваши книги? – робко попросил он. – У вас столько книг в церковной библиотеке. Об этом все знают! Без хлеба и молока...

Отец Георгиос плюнул на предосторожность, увидев, как искренне замялся молодой человек. Он не мог ошибиться. В глазах паренька не было лукавства. Такие неискушённые люди ещё не способны на подлость. Тот, кто краснеет, прося об услуге, ещё не наглец.

Священник выдержал паузу, вспомнив место из Святого Писания, где юный Соломон попросил у Господа мудрости, вместо земных благ, а получил за это и то, и другое. В следующее мгновение батюшка обронил какое-то задумчивое, ничего не значащее междометие, перекрестился и, погладив бороду, вымолвил чуть ли не шёпотом:

– Получишь и хлеб с молоком, и книги. Смотри, если что-то будет непонятно, вызовет недоумение или вопросы, то не стесняйся спросить у опытных мужей, даже у меня, коли увидишь, что я не занят. Книги пишут люди, а все люди грешны, все ошибаются. Не воспринимай на веру написанное людьми без веры. Множество книг в нашей библиотеке, это действительно так. Но полезность их определишь только сопоставляя с Писанием. Если научился отличать добро от зла, то разглядишь и плохую книгу.

– А есть плохие книги, отче?

– Есть. Есть, сын мой.

– А зачем же их пишут?

– Из корысти, тщеславия, зависти…

– А хорошие? Хорошие книги всегда о победе добра над злом?

– Не всегда. Иногда в них и зло побеждает.

– В хороших книгах зло может победить?

– Может. Как в жизни. Ещё как может. Но временно. Так как хорошая книга всегда вселяет надежду. В ней есть что-то такое, едва уловимое.

– Что же это?

– Жалость. Сострадание к людям. Сочувствие к чужой боли. К чаяниям рабов Божьих. Милосердие. Побеждённый, ведь не всегда отверженный. Если хороший человек проиграл битву, Бог сделает его беду наукой, научит побеждать. Ну, а коли погибнет на земле – будет обласкан на Небесах. В хороших книгах вера, в плохих – неверие.

Адонис, радостный, вышел за ворота монастыря. Он взглянул на солнце, не отводя глаза. Катерина светила ярче. На неё он бы не смог смотреть так долго. Скоро он будет читать быстрее. И ей станет интересно с ним говорить. Так же интересно, как с тем англосом-археологом.

Он ещё не раз будет благодарить судьбу, что свела его с отцом Георгиосом, ставшим для Адониса тем же, чем был аббат Фариа для заточенного в замке Иф узника по имени Эдмон Дантес. Книга о графе Монте-Кристо станет первой, которую прочтёт сын рыбака, и он сразу узнает в образе отца Фариа местного игумена.

 

К ранним пробуждениям Адонис привык уже давно. Он справлялся с работой быстрее других, сдавая норму в сорок корзин задолго до захода солнца. В оставшееся время он с трепетом перелистывал засаленные страницы хранящихся в монастыре фолиантов, осознавая, как далёк он от своей заветной цели. Он бережно гладил бумажные сокровищницы. Неспешно, под светом масляной лампады, поглощал открывающееся с текстом волшебство. Он не сразу понимал его смысл, но он точно знал, что в этих буквах сосредоточено едва уловимое таинство. Из этих молчаливых знаков мудрецы сложили послания, в них уместили опыт, через них великодушно и щедро делились знанием.

На трудных волнующих моментах он останавливался. Некоторые высказывания будоражили душу. Он перечитывал снова и снова, чтобы вникнуть, понять наверняка, что имел в виду Сократ, говоря о справедливости, и почему такие знаменитые мудрецы не замечали несчастья рабов и немощных. Почему Платон, так скрупулёзно исследовавший мир, не хотел признать, что каждый человек достоин обучения и воспитания? Ведь не только рожденный в привилегиях от знатных родителей имеет права. Почему, почему, почему?

Хорошо, что был отец Георгиос, который старался всё растолковать, но тот однажды сказал:

– Адонис, ты рассуждаешь, как коммунист! Коммунисты плохо закончат, в них нет веры. Иногда стоит просто довериться, а не рушить мир. Разрушение приводит к крови. А причина любого разрушения – гнев. Не гневи – это грех.

– Все имеют право на жизнь, особенно дети, даже калеки с рождения! Почему эти философы так спокойно рассуждают об умерщвлении неполноценных и заносят эти мысли на бумагу, сохраняя эти записи в веках для потомков? Ведь слово, переложенное на бумагу, может ранить гораздо больше людей практически вечно, а оно призвано врачевать. Разве я не прав, отец Георгиос?

– Прав. И я согласен с тобой. Но я тебе уже говорил, что не все книги несут свет. Иные – порождение тьмы. Но даже в них есть открытие для такого пытливого ума, как твой, Адонис.

– Я бы запутался, отче, если б не ваша помощь, – признался отрок. – Неужели чтобы набраться ума, надо всё это прочитать? Даже то, с чем я не согласен?

– Бывает и гиена умнее человека. На холоде дикие собаки прижимаются друг к дружке, чтобы согреться, и выживают всей стаей, а человек норовит выжить в одиночку, пренебрегая чужой жизнью. Так что не чтение приводит к мудрости. В древние времена книг вовсе не было, а мудрецы были. Нет никакого толка в том, чтобы быть начитанным и сыпать цитатами как из рога изобилия, если делать это ради бахвальства и выгоды. Вот я раньше тоже читал всё подряд, а потом понял, что не хочу глядеть на мир чужими глазами и повторять чужие выводы. И пошёл в паломники, обошёл мир своими ногами и почерпнул свет из общения с разными людьми, ведь каждый человек – целый мир, в каждом – книга, каждый учит.

– Вас? Вы сами наставник.

– Потому и понимаю, что каждый мой послушник одновременно и мой учитель.

– А чему вас может научить, к примеру, неверующий?

– Терпению.

– А глупый?

– Молчанию.

– А злой?

– Тому, что неверующий и глупый зачастую злы…

– А если вы столкнётесь со злодеем, поможет ли вам ваша вера?

– Это промысел Божий. Надеюсь, что поможет. Буду защищаться как умею. Коль увижу, что злодей силён и коварен – постараюсь действовать его же оружием, хитростью. Подобно ветхозаветному Иосифу, хитростью проучившему братьев своих, умышлявших зло. А если увижу, что зло одолевает, то предамся на милость Господа.

В поучительных беседах с отцом-настоятелем прошло больше трех месяцев. А потом отец Адониса совсем захворал. Пришлось оставить подёнщину, вернуться из монастырских угодий к привычному труду и хлопотам.

А спустя ещё два месяца до Крита долетела страшная весть о том, что Муссолини объявил ультиматум и потребовал от Греции часть территорий, и на притязания дуче греки ответили решительным  «Охи!»⁸.

Артиллерия Муссолини сравняла с землей приграничные с Албанией заставы. Затем итальянские стрелки-берсальеры перешли через границу и напали на греков. Началась война…

 

• К оглавлению

 

Глава 3. Сэр Том

Самая важная вещь для греческого короля – чемодан…
Король Греции Георг II Глюксбург

 

Весть о начале войны пришла в октябре, когда амбары крестьян были полны зерна, горшки засыпаны виноградом, а пифосы и амфоры залиты оливковым маслом.

У подножия горы Кедрос, господствующей над долиной Амари, всё лето и начало осени в тени кипарисов цвели орхидеи. Своим благоуханием они наполняли воздух приятным ароматом и беззаботной негой. Томное солнце ласкало кожу путника и склонило бы его на умиротворённый сон, если бы этим путником не был деятельный и настырный сэр Том.

Том Браун, офицер Управления специальных операций английской разведки, хоть и прослыл искренним эллинистом и знал об истории Греции, пожалуй, даже больше почитаемого им лорда Байрона, выполнял на Крите особую миссию. Она занимала его помыслы практически целиком, если не считать увлеченности греческой красавицей Катериной.

Война началась, и события развивались бурно. Нильской армии, переброшенной в континентальную Грецию по просьбе короля эллинов Георга II, марионетки Британии, в скором времени могли дать пинка под зад. Точно так же, как дали в Дюнкерке. И тогда пришлось бы эвакуироваться.

Прикрывать отступление должны аборигены. А кто же ещё! Так было во все времена. Во время Дюнкерка на последнем рубеже остались незадачливые французы, сложившие головы, чтобы дать уйти союзникам.

Но стоит ли считать поражение от стран Оси неминуемым? Конечно нет. Тому Брауну приказали найти пути отхода через Белые горы к бухтам Ливийского моря на крайний случай. И хотя перспективы для англичан и контингентов из стран Содружества рисовались отнюдь не радужные, паниковать не стоило, положение всё ещё было не критическим.

«Этот старый лис Черчилль ещё обведёт всех вокруг пальца. Гитлера, Сталина, заключивших секретный пакт, и этих зазнаек-янки, которые уже не смогут отсидеться за океаном и откупиться своими долларами», – убеждал сам себя Браун.

Но всё же… Для многих воздух в Греции запах катастрофой, невзирая на благоухание всех полевых цветов. Особенно после вступления в войну на стороне Германии и Италии реваншистской Болгарии, которая уже наложила лапу на Македонию и нанесла удар исподтишка, прорвав вместе с немцами укрепления линии Метаксаса.

В Лондоне полагали, что британский флот всё ещё господствует в Средиземноморье. А значит, в случае чего, можно было повторить Дюнкеркскую операцию и покинуть Грецию, укрывшись в Египте. Там полагали, что отступление прикроют греки. Их считали пушечным мясом, даже не думая усиливать вооружением. Остановили же они как-то Муссалини. Значит, смогут хоть какое-то время продержаться и против немцев. Хватит и одной недели.

Конечно, теперь он, Том Браун, ключевая фигура. Резидент на Крите в одночасье превращался в важную шишку.

Войска, если решение об отступлении будет принято, переправят поэтапно через Крит. Так было сказано в шифрограмме. Немцев следовало задержать на Крите, превратив остров в неприступную крепость. Атака гитлеровского морского десанта, конечно же, захлебнётся. Огонь береговой артиллерии сокрушит натиск итальянских фрегатов и немецких катеров. Аэродромы под контролем британской армии. Господство в воздухе обеспечат зенитчики. Всё будет готово, фюрер обломает зубы о скалы Крита. Если, конечно, не предпримет нечто такое, чего никто не ожидает.

Как хорошо, что некуда больше бежать, кроме Крита! Как возрастает его роль. Из обычного резидента Том Браун в одночасье превращался в ключевую фигуру исторического момента, в вершителя судеб и корректировщика глобальных планов. От его сведений и рекомендаций теперь многое зависело. Именно Криту было предначертано судьбой превратится в неприступный бастион. И встретить врага во всеоружии!

«А если гитлеровцы все же прорвут оборону?» – сомневался Том Браун и тут же отвечал сам себе: «Ничего! Я всё равно буду объявлен спасителем народа, достойным своего рыцарского титула, ведь именно я укажу армейским генералам маршруты отхода!»

Сэр Том уже сомневался, что фортификации на севере острова не имеют бреши. Греки, неплохие вояки, они смогли сдержать итальянский натиск в Эпире, но всё-таки капитулировали после прорыва линии Метаксаса на болгарской границе. Они ещё оказывали сопротивление, но генералитет уже колебался и склонялся к капитуляции.

Экспедиционный корпус англичан и австралийцев ситуацию не переломил. Напор Гитлера усиливался, и отбивались от него уже хаотично лишь в Аттике и на Пелопоннесе. Не ровен час, и последняя линия обороны будет прорвана, а это означало, что немцы выйдут к южному побережью – они оказались на порядок сильнее и организованнее. Греки же, эти поборники свободы, слишком пренебрежительно относились к дисциплине. Они неуправляемы и импульсивны, как всякий южный народ. Что же до англичан, то, что бы там не обещал начальник имперского генерального штаба Джон Дилл, все, в том числе и греки, понимали, что количество королевских дивизий никогда не будет достаточным. Англичане хотели вредить немцам в основном чужими руками, но те сосредоточили в Греции свои отборные силы, превышающие обороняющиеся в несколько раз. Из этого следовал неутешительный вывод – пора драпать.

Том Браун был одним из немногих осведомлённых людей на острове. С каждым днём он понимал, что эвакуация становится неизбежной, и единственным удобным укрепрайоном для этого являлся Крит с его эшелонированной обороной.

Передовые батальоны уже закрепились на севере острова, окопались вокруг аэродромов, вырыли с помощью критян траншеи в местах предполагаемой высадки десанта и налаживали системы снабжения. При неблагоприятном стечении обстоятельств флот должен переправить армию в Египет. И эти обстоятельства наступили быстрее, чем кто-либо предполагал. К концу апреля 1941 года.

Тайные тропы через ущелья и Белые горы – вот, что предстояло разведать Тому в ближайшие дни. В этом ему вызвался помочь малолетний братец Катерины, который бахвалился без устали, что пасёт своих овец в ущельях вместе с каким-то всезнайкой Адонисом, который рыбачил в укромной бухте за горами и проложил, словно Вергилий, тайными тропами путь к заветным проходам, скрытым даже от глаз старожил.

 

• К оглавлению

 

Глава 4. Линос

– Познакомишь меня со своим другом, Адонисом, тем парнем, что устроил тогда, до войны, знатный ужин. Я до сих пор, когда вспоминаю вкус той рыбки – слюнки текут! Хочу его отблагодарить! – попросил как бы невзначай Линоса Том.

Линос посмотрел на сестру, будто бы ожидая одобрения, но не нашёл в выражении её лица ни тени хоть какого-нибудь, пусть даже малейшего, интереса. При упоминании имени его друга Адониса, по уши влюбленного в неё, сестра всё так же зачарованно рассматривала какие-то булыжники, откопанные сэром Томом, словно и не слышала вовсе о самой животрепещущей новости всей деревушки про мобилизацию всех мужчин, про отправку Адониса и других парней и мужчин на фронт.

– Думаю, ему сейчас не до знакомства с вами, сэр Том, – с сожалением и вместе с тем с некой бравадой произнёс Линос.

– Отчего же? – не сразу смекнул англичанин.

– Адониса забирают в эвзоны! Вы наверняка слышали, это элитное подразделение пехоты, куда набирают только горцев, крепких духом и телом!

– Вот как! – покачал головой сэр Том. – Значит, и тебя скоро призовут. Ты тоже крепыш.

– Хотелось бы в это верить! – с сожалением вздохнул Линос. – Но отец говорит, что справятся без меня. Я нужен здесь.

– Да не ври ты, просто молод ещё, вот и не берут! – передразнила брата Катерина.

Сэр Том сгладил неодобрительную реакцию парня на замечание сестры, высказав разочарование:

– А я надеялся поговорить с ним о тропах через ущелье к бухтам Ливийского моря. Как жаль, по моим данным, именно там стоит искать сокровищницы Минойской эры. Придётся искать другого проводника, боюсь, что без протекции меня разуют на целое состояние.

– Не беда, мы с Адонисом не раз пасли стадо в горах, он рассказывал мне о тропе через Белые горы. У меня отличная память. Я смогу её найти по ориентирам, которые у меня вот здесь, – Линос постучал по виску, уверяя тем самым, что не подведёт англичанина, если тот доверится ему и изберёт своим проводником.

– Хорошо, если это действительно так! – он похлопал Линоса по плечу и пообещал целый фунт за столь сложную работу.

– Знал бы Адонис, что можно так легко заработать целый фунт! – не сумел скрыть своего восторга Линос.

– Думаешь, он не записался бы в солдаты? – пошутил сэр Том.

– Я так не думаю, к тому же он теперь не обычный солдат, а эвзон! – взъерошился Линос. – Адонис не такой. Деньги для него ничего не значат. Всю свою выручку он тратит на больного брата и слепого отца.

– А как же новые сапоги? – вдруг припомнила Катерина, ухмыльнувшись уголком рта.

– Он это сделал тоже не для себя! – обиделся Линос, но не стал развивать тему, чтобы не выдать чувства друга перед чужестранцем. Потом отвернул взгляд от бестактной сестры и продолжил свой разговор с сэром Томом, не обращая на неё внимания.

– Адонис записался добровольцем в префектуре ещё месяц назад. Из-за войны попасть в эвзоны оказалось немного проще. Я не ожидал, что так быстро всё решится! После краткосрочного курса подготовки ему выдали  царухи⁹ с помпонами, подвязки и красный берет с длинной кистью, похожей на конскую гриву!

– Не очень-то удобная, устаревшая экипировка, – высказал своё мнение англос. – Она не спасёт.

– Зато красиво! – у Линоса зажглись глаза, и он вдруг обратился к сестре, забыв обиду, – представляешь, Катерина, как он сейчас выглядит?! Новобранцам разрешили одеть парадную форму и отпустили по домам в увольнение. Чтобы родные могли проститься. Сейчас самый разгар застолья. Обе наши деревни прощаются с парнями. Там музыка и яства. Отец Георгиос наставляет будущих героев! Эх, повезло Адонису. У него рост как у Геракла, а стать как у Посейдона. И возраст подходящий. Меня бы, наверное, не взяли в эвзоны, даже если бы исполнилось восемнадцать! Ростом не вышел…

Катерина отнеслась с явной прохладцей к эмоциональному рассказу брата и проигнорировала его горячее желание немедленно отправиться на проводы новобранцев в одну из рыбацких таверен.

– Ты и впрямь не хочешь попрощаться с Адонисом? Ему было бы приятно тебя увидеть перед отправкой на фронт, – нахмурив брови и не ожидая положительного ответа, спросил Линос. Безразличие сестры бесило его, но он силился не выдавать свою злобу при сэре Томе. К чему археологу знать о том, что касается симпатии его друга, ведь у него на уме одни камушки да развалины!

– Там будут все эти приезжие из Ретимно и Ханьи, что не стесняются раздевать меня глазами даже при нашем отце! Нет, не хочу, – наотрез отказалась Катерина. – А ты, если хочешь, можешь туда отправиться!

– Легко сказать! – посетовал Линос. – Что скажет отец, когда узнает, что я за тобой не присматриваю?

– Так скажи ему, что я осталась у тетки Зои, – придумала Катерина.

Линос недолго сопротивлялся. Чувство долга перед отцовским поручением вмиг улетучилось, как только отыскался повод его нарушить.

Кто знает, какая судьба ждала его друга на материке. Адонис прославится или падет как герой! Он такой. Иного не дано. Он настоящий друг. И когда он вернётся с победой, то никогда не будет кичиться своим превосходством. Вот тогда-то Катерина и будет кусать локти и вспоминать, как отвергала его ухаживания! Великодушный Адонис, конечно же, не будет держать обиды! И они ещё погуляют на роскошной свадьбе в деревенской таверне, и это будет самая красивая пара во всём мире…

С этими мыслями Линос мчался что было сил в сторону деревни, где женщины, обливаясь слезами, провожали мужчин на войну.

Как только простыл след брата, Катерина погладила копну рыжих волос англоса. Сэр Том не отпрянул. Посторонних не было. Можно было предаться обуревающему обоих чувству. Стесняться было некого и нечего…

– Ты не жалеешь? – Том погладил её волосы и закурил.

– Ни капельки, – улыбнулась девушка.

– И всё же мы поступаем опрометчиво, воздух пахнет войной.

– Я чувствую только запах цветов, а на сыроварнях – запах коз! – звонко засмеялась Катерина. Её беззаботный смех мог подействовать расслабляюще, но Том Браун каждую секунду помнил о своей задаче.

– Как жаль, что этот Адонис не сможет помочь. Твой брат ещё слишком молод.

– Молод, но не настолько глуп, чтобы не запомнить тропу. У Адониса и вправду любое дело спорится. И он доверяет брату, если Линос сказал, что знает дорогу к бухте, значит так оно и есть!

– Ну, хорошо, коли так.

– Как думаешь, мы быстро разобьем немцев? Так же, как итальянцев? – вдруг поинтересовалась Катерина.

Тут сэр Том понял, что девушка не просто наивна, но и невежественна в своём незнании.

– Если бы греки воевали только с итальянцами, то столицей Греции мог бы стать Рим. Всё гораздо сложнее, девочка, гораздо сложнее…

– Ты стал меньше рассказывать о реликтах Кносса и Минойско-Критской эпохи и больше – о политике! – с сожалением высказала своё мнение об очевидной перемене Катерина.

– Кому нужны развалины, когда на наших глазах все превращается в руины… – задумчиво изрек Том Браун и затушил окурок об осколок амфоры с изображением быка, с которого ещё вчера едва ли не сдувал пылинки. Времена изменились. А Катерина его теперь раздражала.

 

• К оглавлению

 

Глава 5. Троян

СССР, Москва, 5-е управление Наркомата обороны СССР.

– Троян Иван Васильевич 1906 года рождения. Из семьи середняков. Воинское звание майор. В Красной Армии с 1928 года. С 1937 года по 1939 год участвовал в гражданской войне в Испании, командир разведывательно-диверсионного корпуса «Четырнадцатый специальный» на Каталонском направлении, в Андалузии, Эстремадуре и на Центральном фронте. Проявил себя исключительно с положительной стороны. Беззаветно предан делу партии и народа, зарекомендовал себя как специалист экстра-класса в подрывном деле – мосты, эшелоны, конвои. Владеет приёмами джиу-джитсу, дзюдо и «борьбы в одежде» самбо Харлампиева, тренера «Крыльев Советов». Обладает навыками стрельбы по-македонски – способен вести огонь с двух рук на ходу с поразительной точностью. Незаменим как организатор. Принимал участие в обучении боеспособных подразделений. Курировал создание партизанских формирований в тылу франкистов. С 1939 г в разведуправлении РККА. Откомандирован к нам в иностранный отдел по вашей прямой разнарядке. Столкнулись с противодействием его прямого командира. По вашей рекомендации пригрозили ему разоблачением связи с троцкистами. Скрепя зубами выписал предписание, – доложил адъютант, изобразив льстивую улыбку, и прихлопнул папку с личным делом офицера.

– Знаком с ним. По Испании. Сорвиголова. Рисковый чёрт! Да и фамилия у него подходящая для заброски в Грецию! Троян! – покачал головой глава ведомства.

– Не понял, товарищ армейский комиссар 2 ранга.

– Легенду о Троянском коне не знаешь? Трою данайцы взяли благодаря хитрости. Осада ни к чему не привела, вот они и смастерили деревянный истукан огромных размеров в виде коня. И посадили внутрь отборных воинов. Троянцы затащили идола в город. А ночью притаившиеся воины вылезли наружу и открыли ворота. Слыхал об этом?

– Никак нет!

– Ну и хорошо… – задумчиво изрёк начальник и, почесав лысину, достал из пачки папиросу. – Поручи иностранному отделу подготовить заброску группы. Снаряжайте самолёт. Загрузите под завязку оружием, провиантом, папиросами – это для завязывания знакомств. Там англичане керуют. Надо это исправлять. Спляшем в Греции  «Тарантеллу» ¹⁰ вместе с НКВД, доверяют нам в Главном управлении госбезопасности.

– Понял…

– Да уж. Оправдать бы доверие это. Там у них так: не оправдал – голова с плеч. А Трояну скажи, чтобы сформировал группу из проверенных кадров, без самодеятельности. И пусть всех кандидатов согласует со мной.

– Есть, товарищ армейский комиссар…

 

Иван Троян понимал, с кем имеет дело. Знал он также, что предстоит серьёзная работа. Офицер всегда едет туда, куда Родина пошлёт. А он не дезертировал, даже если б его послали в самое пекло.

В Испании он поладил с республиканцами и иностранными добровольцами, но прибыв домой, опасался, что каток репрессий в РККА может пройтись и по нему. Хотя бы за то, что отказался в Мадриде сделать одну чёрную работенку – ликвидировать троцкиста по заданию НКВД. Сказал, что у него начальники свои, армейские.

Троцкист этот был героем и не раз выручал на самых рискованных заданиях. Как мог он отплатить чёрной неблагодарностью?! Правда, нашлись исполнители. Но главное, что это сделал не он. Его совесть чиста.

В Москве Трояна не тронули. Каток раздавил армейских шишек поважнее его, мелкой сошки. Тухачевского вон не пощадили. Хотя, может и на самом деле тот занимался вредительством, ведь развитие бронетанковых войск шло в бесполезном русле. Легкая броня и короткие пушки наших машин действительно делали их уязвимыми, и никакая маневренность им не помогала.

Сам чёрт ногу сломит. Кто теперь разберёт, где друг, а кто – враг… А может небесная кара настигла командарма за применение химического оружия против восставших крестьян на Тамбовщине и за расстрел заложников – членов их семей – в восставших сёлах.

Как ещё отца Трояна миновала сия незавидная участь. Определили тогда его семью как середняцкую. А ведь прятал батя хлеб, умел прятать и молчать, чтобы выжили детишки. От него и Ивану передался талант маскироваться. Иначе никак. Троян многое видел, всё замечал, он стал настоящим спецом, и именно это его спасало не раз.

В политике он понимал немного, но точно знал, что английская разведка в Греции вряд ли будет рада появлению русской миссии. Но на то они и англичане, чтобы их обойти. Полагаться на их гостеприимство, а именно они пока хозяйничали в Элладе, было бы верхом беспечности. Иметь таких союзников – и врагов не надо! Они уже показали всё своё нутро, когда удирали с Дюнкерка. Пока грузились на эсминцы и гражданские посудины, выставили французов живым щитом!

«Томми» видят в союзниках только мясной фарш, а во врагах – простофиль. Греки для них расходный материал. Как, впрочем, и русские, которых Черчилль с превеликим удовольствием бросил бы в пасть фюреру, чтоб тот подавился или сломал зубы, заточенные для «островных обезьян», как пренебрежительно Берлин называл англосаксов. Да, с англичанами надо держать ухо востро… Но вовсе не в них была главная проблема.

По приказу командования Троян приступил к набору группы. Утвердить её состав в ведомстве военной разведки РККА не составило бы большого труда, если бы не согласование каждой персоналии из команды с Главным управлением госбезопасности НКВД, отвечающей за внешнюю разведку. Ему надо было отстоять каждую свою кандидатуру. Для них главное – благонадежность. А для него – человеческие и профессиональные качества.

Ещё в испанский период Троян наблюдал несостыковки и откровенный разлад в действиях спецслужб, особенно, когда начались репрессии. Под молот разоблачений, особенно после провальной финской компании, попали опытные кадры. Тех, на кого военачальники, приближённые к вождю, списывали свои неудачи, ожидали безжалостные жернова, перемалывающие не только тела, но и души.

Стоило сказать правду – и ты мог попасть в немилость в лучшем случае. Но он всё равно предупреждал о том, чего не хотели видеть. Он докладывал, невзирая на политическую конъюнктуру, передавал данные о линии обороны финнов, о количестве дзотов и сосредоточении дивизий, о том, что население вовсе не собирается встречать освободителей цветами. Как-то даже попал под прессинг за излишнее рвение. Всё могло закончиться пулей в затылок. Но пронесло и в тот раз.

Наступили времена настоящей войны у порога дома. И эта война была чревата самыми страшными последствиями для государства и его вождей. Вот почему монстры на время успокоились.

Когда стало понятно, что оперативную информацию больше некому правильно анализировать, они спохватились. Набирать в военную разведку исключительно благодаря пролетарскому происхождению – верх глупости. Здесь в первую очередь требовалась реорганизация и постоянная борьба за каждого спеца в отдельности. Ивану Васильевичу это было ясно, как Божий день. Но знал он и этих кабинетных крыс. Не любил он высокое начальство. Даже поручительство могло обернуться во вред, играть нужно было тоньше.

Троян не был знатоком аппаратной возни, интриги не были его инструментом в подковёрных склоках. Но командир знал наверняка – без радиста, который воспринимает на слух не меньше трехсот знаков в минуту, без инженера-подрывника и без носителя языка, такого как Николаос Романопулос – Коля, как он по-русски называл чистокровного грека, ему в горах Эпира и Фессалии не обойтись. Именно Коля был мастером на все руки. Он мог выполнять не только функции переводчика, но в случае чего – заменить радиста и даже снайпера.

Николаос был настоящим полиглотом, он происходил из понтийских греков, вынужденных бежать в Россию после резни, устроенной турками в южном Причерноморье. Семья Романопулосов обосновалась в Абхазии, именно оттуда Николаоса призвали в армию и определили в разведку по протекции Трояна, испытывавшего перед засылкой в Испанию настоящий дефицит кадров.

В армии Николай быстро привык к русскому имени и проявил себя исключительно храбрым воином. Но по возвращении из Каталонии, вместо гарантированной правительственной награды, представление на которую подал командир легендарного диверсионного отряда, Николаос попал в НКВД по надуманному обвинению в шпионаже.

Тогда НКВД по прямому поручению Сталина депортировал всех греков мужского пола, проживающих в СССР, вне зависимости от прежних заслуг перед государством. Разоблаченные в «греческом заговоре» подлежали расстрелу или высылке.

Троян начал поиски. И не побоялся указать имя Романопулоса в своём списке. Эта протекция могла вылиться боком поручителю, но боевой командир рискнул, и очень скоро оказался на ковре у высшего руководства.

– Иван! Что ты творишь? – армейский комиссар, глава 5-го Управления Наркомата обороны нервно макал в чернильницу своё перо, будто бы собираясь поставить свою визу на документе. Он склонился над рапортом подчинённого и пытался всеми силами своих неоспоримых аргументов вразумить майора.

– А ты в курсе, что конструктора двигателя для Т-34 арестовали только потому, что он грек, и расстреляли его по плану, понимаешь, по плану. План, мать твою, план есть у них. Только напротив каждого десятого грека пишут – выслать. Остальных расстрелять, ты это хоть осознаёшь?

– Так значит, шанс, что он жив, всё же есть. Гипотетически… – вставил Троян, пренебрегая субординацией.

– Шутишь? – насупился армейский комиссар, но всё же призадумался. – Или издеваешься? Или не боишься ничего и никого?

– И как я обойдусь без переводчика? – стоял на своём Троян.

– Найдёшь на месте.

– Может попросить в абвере, или у англичан? – ёрничал Троян, стоя при этом в положении «смирно».

– Ты давай без своих штучек-дрючек! Тоже мне, клоун глумливый, – повысил голос начальник Управления военной разведки. – Оставь свой юмор до лучших времён. Мне не до шапито. Хочешь и сам загреметь, и меня под раздачу подставить! Слышал, что со «Стариком» сделали? Ян Карлович – троцкист! Подумать только! Он нас создал фактически, в благодарность – прямо на полигоне в расход! Что творится, не видишь?

– Романопулос – не враг, Фёдор Кузьмич, – твёрдо отрезал Троян. – Он свой и всегда был своим. Это ошибка.

– Ты полагаешь, что партия и её инструмент НКВД могут ошибаться? – сощурил глаз начальник ведомства, немного опомнившись от своей тирады в защиту бывшего начальника, угодившего в расстрельные списки сразу по возвращении из Испании.

– Я полагаю, что судьба не ошибается, товарищ армейский комиссар 2 ранга, а Николаос считался в отряде счастливчиком. Его ни пуля, ни осколок не брали. Он как заговорённый, в группе его называли Неваляшка. Такой позывной просто так не дают. И он за свой героизм и отвагу был представлен к ордену Красного Знамени.

– Да помню я, помню… После отпуска должны были вручить. И удостоверение в столе со штампом… – почесал затылок глава Управления. – Не проще ли подыскать замену?

– Где? Если девять из десяти греческих мужчин по вашим же данным расстреляны? – поставил в тупик горькой правдой Троян.

– Ладно, постараюсь что-нибудь сделать, но думаю всё это зря. Опоздали мы, – вздохнул армейский комиссар и махнул рукой, показав Трояну на выход. Правда, тут же вскочил и догнал майора.

Почти в дверях начальник шепнул Трояну на ухо:

– Ты это… Забудь всё, что я тебе тут в сердцах наговорил. Особенно про расстрелянного «Старика». И поменьше языком тряси… А то загремим все вместе… Попадём под раздачу ни за что, ни про что. Ну, посуди ты сам, даже если ты его вытащишь всеми правдами и неправдами – думаешь, он будет благодарен за истребление своего народа? Сбежит, а нам отвечать…

– Греку теперь некуда бежать, Федор Кузьмич. С родных мест выгнали турки. Мы, приютив, обманули, а историческую его родину топчет фашистский сапог. Грек должен освободить свою землю, и мы ему в этом поможем. Авось тогда простит нас. Мы на одной стороне, – заключил Троян и отдал под козырек, прощаясь.

 

• К оглавлению

 

Глава 6. Неваляшка

В Испании Николаос Романопулос сражался под оперативным псевдонимом Неваляшка. Как-то раз, под Вильярриалем, со стороны моря из густого тумана появился немецкий «Юнкерс-52». Немецкий ас из легиона «Кондор» спикировал на позиции интернациональной бригады и сбросил все свои бомбы, при этом в небе не показалось ни одного русского «И-15». Все были ошарашены, когда Николаос выполз из-под обломков абсолютно невредимым. С того самого момента он и получил своё прозвище, ставшее его позывным.

Неваляшка был уверен, что республиканцы и добровольцы со всего мира хорошие парни, а франкисты, гитлеровцы и итальянские фашисты – плохие. Он доверял своему легендарному командиру Ивану Трояну, который обучил его всему, что умел сам.

В Испании он освоил рацию, научился разбираться в детонаторах и освоил благодаря командиру не только пехотный пулемёт Дегтярёва, но и вражескую «адскую машину» MG-34. Командир настаивал на знании фашистского стрелкового оружия, и его внимание к этому вопросу впоследствии не раз себя оправдывало, спасая жизни в самых опасных вылазках.

Немецкие карабины были просты в обращении, а «шмайссер», с его мизерной кучностью и смехотворной по сравнению с винтовкой Мосина дальностью годился только для ближнего боя. Поэтому Неваляшка предпочёл карабин советского производства, привинтив к нему оптику и замаскировав ветошью. Часто он прикрывал товарищей во время отхода от объектов диверсий. Глаз у Неваляшки был зоркий.

– Я искал переводчика, а получил снайпера, подрывника и снабженца в одном лице! – радовался командир успехам Николаоса.

Когда русских военных советников по приказу из Москвы отозвали, Николаос не мог знать почему. Он был далёк от политики больших кабинетов, где прежние враги могли стать союзниками, а союзники забывали о своих обязательствах, словно по мановению палочки перепутавшего ноты дирижера.

Возвращение обернулось трагедией. Не только Николаоса, всего его народа. Пятнадцать тысяч греков выловили по всей стране в течение нескольких суток и обвинили в предательстве, в заговоре, в саботаже коллективизации, в фашизме – во всём подряд.

Мужчин сгребали с городов и селений и, наспех сортируя, помещали в запломбированные вагоны. Их везли на убой, таков был приказ самого Сталина, не простившего грекам их участие в интервенции на территории Советской России в 1919 году.

Соседи быстро учуяли, что грекам не спастись. Лишь сердобольные и сострадательные старались укрыть бедолаг, кого – в сараях, кого – в прибрежных хижинах, кого – в горах. Но таких оказалось немного. Система доносительства работала безотказно. Предприимчивые селяне сдавали зажиточных беглецов, чтобы застолбить их места на рынках и претендовать на их межи в колхозах, в которых распределяли отнятые наделы.

Николаос показал свой отпускной билет явившемуся прямо в дом наряду, но офицер со шрамом на щеке приказал немедленно собираться.

– Скажи спасибо, что мать твою не забираем. Разнарядки нет. По плану только совершеннолетние греки мужского пола до 65 лет включительно. Так что собирайся.

– Я в отпуске, – попытался оспорить факт задержания Николаос.

– Ты грек? – уточнил энкавэдэшник.

– Грек, – утвердительно кивнул Николаос.

– Значит, собирайся. Иначе – зафиксируем в протоколе сопротивление органам и шлёпнем при попытке к бегству. Там разберутся – в расход тебя или на поселение. На Колыму или в Казахстан.

Его вели по улице родной деревни, толкая прикладом, и он видел лица односельчан. Разных национальностей. Абхазы, армяне, русские. Они совсем недавно были так доброжелательны, рассматривая его наглаженную до стрелок на рукавах гимнастерку, так обходительны и гостеприимны, а теперь отводили глаза, словно по деревенской улице вели прокажённого, и зараза могла перекинуться на их жилища. Они тоже боялись. Того, что эта участь пронеслась мимо, не задев их по чистой случайности. Правда, кое-кто из них смотрел и с ухмылкой, злорадствую и торжествуя…

Пару раз грек попытался воспротивиться, но какой-то держиморда ударил его под дых прикладом, и Николаос свалился в грязь, на мгновение потеряв сознание. Всего на несколько секунд. Он встал, отряхнулся и пошёл, словно вспомнил, что совсем недавно откликался на прозвище Неваляшка.

Далее был эшелон, дорога, смерти от болезней, унижения и бесконечная казахская степь. Холодная, безлюдная пустыня сменилась ещё более мрачным видом Рудной горы.

Греков в лохмотьях, голодных и истощенных дорогой, выгрузили, как скот, у бараков горняков. Потом была перекличка, недосчитались ещё двоих. Умерших уже при подъезде к Кентау.

Коек на всех не хватило, и тогда Николаос уступил своё место седому старику, изгнанному из-под Ростова-на-Дону. А сам взял отбойный молоток и отправился прямо в штольню.

– Куда без крепильщиков? – попытался остановить его местный бригадир, тоже из репрессированных. – Смена через час. Ты ж не умеешь долбить породу! Как твоя фамилия, я доложу куда следует!

– Доложи! – огрызнулся грек, – Романопулос Николай. Так меня звали в Испании.

Непослушный горняк стучал молотком и грузил породу в вагонетки. Сам же подпирал брёвнами свод рукотворной пещеры. А потом вылез, чёрный от руды, сел на камень и заплакал впервые за много лет… Безысходность стала тому причиной. Он чувствовал себя осколком от каменной пещерной глыбы, который вот-вот измельчат в порошок на горно-обогатительном заводе, расплавят и зальют в форму, превратив в свинцовую чушку.

– В стахановцы записаться решил? – недовольно бурчали старожилы, проходя мимо ретивого парня. Началась вахта. С развода. И Николая снова поставили в строй.

Выступал начальник рудника.

– Вы должны понимать, что родина доверила вам свою обороноспособность. Как бы высоко не звучали эти слова по отношению к вам, кулацкому отребью, оголтелым врагам народа и английским шпионам. Это режимный объект. Главное здесь – дисциплина и порядок. Мы добываем руду, из которой льют свинец для снарядов и пуль. Рабоче-крестьянская Красная армия надеется на нас в преддверии большой войны с мировым капитализмом. Нельзя просто так взять орудие труда и спуститься в штольню без бригадира. А вы что? Романопулос! Выйти из строя!

Николай сделал несколько шагов вперед. Он стоял в рубашке нараспашку, и мороз нисколько не беспокоил горячего южного парня.

В Сибирь захотел?! – изо рта начальника клубился пар. – Или на юг к морю?

Никто в строю не оценил юмора. Ни один даже не хихикнул. Люди, прошедшие путь депортации с насиженных мест, не воспринимали шутки своих надсмотрщиков. А с годами многие из них, кого не сумели перемолоть и ожесточить, превратить в животное, готовое убить за паёк, окончательно начинали воспринимать и чужую боль, словно свою. Только это и помогало немногим из здешних скитальцев остаться человеком.

Было действительно очень холодно, и каждый из горняков невольно ставил себя на место Николая. Но Николай уже согрелся в шахте и ему было всё равно, где его положенный по штату ватник, который выдали вновь прибывшим вместе с поношенными кирзачами. Он дышал полной грудью и смотрел на рудную гору, представляя её греческим Олимпом, где ему никогда более не побывать. С той заоблачной волшебной горы, три пика которой возвышаются над морем почти на три тысячи метров, в глубокой древности боги взирали на смертных и завидовали им, ибо только у человека есть привилегия умереть.

Он не ждал ничего хорошего и действительно принял бы сейчас смерть как избавление. Но скорее всего Провидение уготовило ему несколько иной путь.

Нарушителя распорядка отправили в карцер. Но место заточения за дисциплинарные провинности оказалось не самым худшим помещением на поселении. Там хотя бы был бревенчатый настил, на котором можно было лечь, вытянув ноги.

Ночью старик, которому Николай уступил своё место в бараке, тихо вышёл из убогой ночлежки с мыслью подкупить вертухая и через него передать своему незнакомому благодетелю ватник. В качестве взятки надзирателю он принес бутылочку виноградной ракии, каким-то образом припрятанной стариком и не распитой за всю дорогу. Охранник с удовольствием принял дар, но ватник не передал, отогнав деда восвояси. Тогда старик пришел во второй раз с кружкой горячего чая с куском сахара.

– На кой сдался тебе, старик, этот дерзкий парень? – удивился надсмотрщик. – Он всё одно не жилец. С таким гонором замордует начальство лагерное. И не таких ломали на поселении. Холод какой. Может и до утра окоченеет.

Чай всё же передал. Кружку если и обнаружат при смене постов, то ничего не заподозрят. Кормить арестантов всё равно полагалось. Неваляшка осушил кружку до дна, проглотив сахар, чтобы хоть чуточку согреться и немного набраться сил для нового дня. Он заметил в углу что-то блестящее и разглядел в темноте православную икону.

Материнскую молитву он знал наизусть, но даже в Испании под разрывами фашистских бомб, ему было не до просьб Господу. Там он рассчитывал на себя, майора Трояна и ребят из диверсионного отряда. Здесь же мог помочь только Бог. Николай встал на колени и принялся усердно молиться.

«А любит ли Бог греков?» – вот какой вопрос не давал покоя узнику. И он отвечал себе, отвергая собственное сомнение: «Любит…» Греки возрождались из пепла всякий раз, когда их пытались истребить. Они выжили на чужбине, потому что им помогала их память. Бог не лишает памяти своих возлюбленных сыновей.

Наутро дерзкий грек «не сдох». Именно так доложил вертухай лагерному начальству. Ну что ж, после того инцидента с Николая глаз не спускали. Требовали двойную норму по выработке породы. И он её давал, что показалось начальству странным.

Без крепильщиков сам в забой ходит. Дальше всех углубляется. В одиночку. И две нормы даёт. Это как? Было решено за ним проследить.

Как выяснилось, брёвна для подпорок кустарный рационализатор не использовал. Долбил породу по кругу, образуя толстые колонны и тем самым экономил дефицитный лес.

И вот настал момент, когда с «передовиком производства» стали считаться, ведь партия требовала свинец, всё больше и больше – война была на носу. А такая голова могла пригодиться.

Романопулос почуял, что настал момент выдвигать собственные требования. Претендовать на свободу было бессмысленно, поэтому он попросил использовать сэкономленные брёвна для строительства нового барака, пообещав, что выведет рудную гору под Кентау в победители социалистического соревнования.

Такая заманчивая перспектива сломила сопротивление лагерного начальства окончательно, и скоро новый барак совместными усилиями и вопреки скептикам даже среди осуждённых построили. Он приютил и самого инициатора, ютившегося до этого в будке с инвентарём, который не разрешалось отапливать: валежника и на барак-то не хватало, степь как-никак.

А вот в бараке соорудили буржуйку. Иначе грозил бы бунт – Романопулос приобрёл среди заключенных непререкаемый авторитет, теперь он был не один, а имел единомышленников. Так что им разрешили обдирать кустарник и выделили из неприкосновенных запасов вагонетку угля.

Но после этого насели.

– Как ты собираешься вывести нас в победители?

– Дайте мне пару снарядов или штук пятнадцать двухсотграммовых тротиловых шашек, детонатор я сам сооружу. И я, так и быть, организую вам орден Трудового Красного Знамени, – спокойно сообщил Николай.

– Ошалел, заключенный Романопулос?! Что ты задумал? Откуда ты всё это знаешь? Ну, точно шпион! Накличешь ты беду на мою голову! Хочешь, чтоб здесь всё на воздух взлетело?!

– Не всё. Только в старой штольне. Устроим направленный взрыв. И не надо будет долбить породу. Только грузи сколько влезет! Вагонеток не хватит… Не хочешь орден? Как знаешь.

Совещались долго. Разрешение всё же получили. И эксперимент одобрили в райкоме партии. Спустя месяц о рудной горе написала местная многотиражка. Вместо фото рационализатора-грека там сиял с орденом на гимнастёрке его лагерный начальник.

Так прошло два долгих года. Ни много ни мало. Николай уже свыкся с перспективой остаться здесь навсегда. Человек привыкает ко всему.

Зима с 1940 на 1941 год выдалась на редкость снежной. Мороз с каждым днём нарастал. Не спасали ни перчатки, ни буржуйка. Барак продувался со всех сторон. Но откуда было знать Николаю, что встретить новый год ему предстоит совсем в ином климате, в том самом, что Господь, о милости которого к грекам всё чаще спрашивал Николай в своих молитвах, уготовил для его народа…

Наверняка атеист Троян тоже был у Господа на особом попечении, несмотря на свою религиозную нетерпимость. Ну или по замыслу Создателя ему было предначертана какая-то специальная миссия, в которой Николаю отводилась одна из ключевых ролей.

Да, Иван Васильевич не забыл своего переводчика Николая. Майор уже знал, что Романопулос обосновался у рудной горы близ Кентау, и у него на руках было долгожданное предписание, утвержденное и в 5-м Управлении Наркомата обороны, и в Иностранном отделе НКВД.

События в Греции развивались стремительно. Немцы уже захватили страну. Лишь остров Крит ещё держался. Пора отправляться. Группа сформирована. Не хватало только Неваляшки...

Эти два года темноты и смрада, копоти от буржуйки и мёрзлой земли, бедной растительностью, вонючей похлебки и сухарей, набитых породой с горкой вагонеток и чёрных от смоли угрюмых лиц горняков, пролетели как один день. Даже воспоминания не осели в голове вследствие вечных забот и борьбы за выживание. И вот в одно промозглое утро засов барака заскрипел и дверь открылась. За ней стоял Иван Васильевич Троян, тот самый майор. И он сжимал в кулаке какую-то бумажку.

Николай подошёл к двери за минуту до его появления, словно что-то предчувствовал, будто что- то неведомое и сверхъестественное подтолкнуло его к неминуемой встрече. Он стоял перед командиром, худой как высохшая олива глубокой зимой. Они смотрели друг на друга мгновение, а потом обнялись без слов…

 

• К оглавлению

 

 

Глава 7. Хасапико¹¹

– Она не придёт… – не без сожаления сообщил Линос другу. Новобранцев провожало на фронт всё дружное село. Всё, да не все. Катерина не пришла. У неё не оказалось ни времени, ни желания.

– Да не расстраивайся ты так. Нашёл с кого сохнуть! Вот вернёшься с Военным крестом, она на задних лапках сама к тебе прибежит.

– Не прибежит… – усомнился Адонис, машинально вытерев слепому отцу губы, с которых свисала капелька оливкового масла.

– Как мы здесь без тебя? – рыдала мать.

– Мама, всех забирают, – отрезал Адонис. И тут же заметил уныние и печаль на лице брата-инвалида. По его выражению лица всегда трудно было определить эмоцию. Но теперь она легко угадывалась. Тот молчал, как всегда, но глаза его сегодня горели от бессилия и злобы, словно он тоже хотел встать в строй. Пусть даже не в такой красивой форме, без красного фареона эвзона, но рядом с любимым братом. Возможно, в бою и он бы пригодился.

– У тебя на иждивении считай два калеки и престарелая мать. – напомнила женщина. – Могли бы тебя не призывать.

– Мама, я не могу быть в стороне, когда такое. Как ты можешь? Грецию топчет сапог захватчика. Хочешь, чтобы они пришли и на Крит? – разозлился Адонис, но тут же сменил тон. – Отец Георгиос подарил нам козу в счёт оплаты. А мельник сказал, что будет подбрасывать муки. Дрова я заготовил на всю зиму, а последний улов обменял на бурдюк с маслом. К тому же вот староста кириос Ксенофонт, сама слышала, что сказал. Семьи солдат не оставят без попечения. Теперь это забота общины. Скоро разобьём фашистов и вернёмся с победой.

Вдруг зазвучала критская лира. Первыми на танец «Хасапико» вышли подвыпившие ветераны, к ним присоединились новоиспеченные эвзоны. Адонис встал в первую шеренгу танцующих и влился в синхронный шаг.

Они не могли проиграть. Ведь они умели так слаженно двигаться в такт струнному инструменту и благодаря заложенному с детства чувству ритма. В этом танце чувствовалось единение народа перед общей угрозой. Все как один. Опираясь на плечи друг друга. Вместе за свободу.

Звучали тосты. Разливали ракию, на тарелках, несмотря на войну, было много мяса, хлеба, овощей и сыра, кускового и рассыпного. Люди не поскупились. Они провожали на войну самое дорогое, что было в их семьях – своих детей. И они надеялись не столько на победу, сколько на милость Бога, чтобы Он оставил их сыновей живыми.

На голове кириоса Ксенофонта был сарики, вязаный крючком чёрный платок с бахромой. Старики одевали его всякий раз во время скорби. Он многозначительно кивал головой, поддерживая тостующих. Здесь говорили о родине, о том, что англичане и австралийцы слишком беспардонно относятся к местным, видя в них лишь рабсилу по рытью окопов у аэродромов, но что это надо терпеть во имя общей победы над безжалостными немцами, которые переняли от турок их жестоковыйный нрав и пришли на греческую землю без приглашения. А значит, будут разбиты, так или иначе. Ценой жертв и лишений народа, конечно. Но такова цена любой победы.

– Ты принёс то, что я просил? – напомнил брату Катерины о своей просьбе Адонис.

– Да! – ответил друг. – Удалось стащить у отца только один лист и конверт. Лист я пополам разделил, мне тоже кое-что нужно нарисовать. А ты обещал мне фарион и нарисовать дорогу.

– Держи фарион… – Адонис протянул Линосу красный берет с кисточкой, и тот, оглянувшись по сторонам, засунул его за пазуху. – Что нарисовать?

– Нарисуй тот путь к Сфакийской бухте Ливийского моря, о котором ты мне говорил. Подробно. Я ведь сказал сэру Тому, что дошёл дотуда вместе с тобой. Тот самый, где тропа у подножия Белых гор, по Самарийскому ущелью мимо озера Курна.

– А ему зачем? Так же намного дальше, чем напрямую.

– Это его дело. Моё дело – фунт!

– Ого. Ну ладно. Давай обе половинки листа.

– А тебе зачем?

– Хочу написать Катерине.

– Ну вот, опять ты за своё. Я так и знал! – улыбнулся Линос и протянул листики и конверт Адонису. – Только пиши ей без ошибок, а то эта стервозина снова будет смеяться.

– Если я буду не уверен в слове, то заменю его на знакомое. На синоним, – спокойно парировал Адонис.

–На что? Это ещё что за диво?

– Отец Георгиос рассказал о словах, которые обозначают одно и то же по смыслу, но звучат по-разному.

– А зачем нужны такие слова, которые заменяют другие.

– Чтобы тот, кто признаётся в любви, никогда не наскучил.

– Ты что, признаёшься в письме в любви?!

– Не твоё дело… – пресёк любопытство друга молодой эвзон.

Он достал заготовленный отточенный карандаш и отправился к старой оливе у мельницы. Там мысли не клеились. Назойливые цикады стрекотали, мешали сосредоточиться. Тогда он отправился к колодцу, общему на две деревни. Думал и там, что написать. И главное – как написать. В итоге он вернулся только с одним листком, с подробной картой для Линоса.

– А где твоя половина? – удивился Линос.

– Надеюсь, что моя половина – это твоя сестра. Я вот о чём подумал. Мои глаза уже признались ей во всём не раз. Ведь так? Если она не умеет читать по глазам, то не поймёт и моих объяснений.

– Верно! Не поймёт! – почему-то обрадовался Линос, – нечего перед Катериной унижаться.

 

• К оглавлению

 

Глава 8. Фунт стерлингов

Курт Штудент, основатель воздушно-десантных войск рейха, дал обещание своему патрону Герману Герингу, что захватит Крит без особого труда, так как англичане ждут высадки морского десанта, а не его парашютистов.

Он основывал своё убеждение в лёгкой победе, опираясь на мнение главы военной разведки абвер адмирала Вильгельма Канариса, который ещё не успел впасть в немилость фюрера за свои вечные ошибки в предсказаниях.

Уверенность героя-аса и горе-аналитика абвера о превалирующих анти-монархических, а значит и анти-английских, настроениях в греческих рядах, передалась Адольфу Гитлеру, и вождь рейха подписал директиву номер 28, дающую санкцию на проведение операции «Меркурий» по взятию острова Крит – последнего оплота греков.

В тот самый момент, когда командующий 11-го воздушно-десантного корпуса генерал Штудент лично проверял амуницию и вооружение своих парашютистов, интересуясь даже такими мелочами, как обязательное наличие наколенников, разные цвета куполов парашютов для десантников и контейнеров с оружием, количеством гранат в подсумках, в это же самое время сэр Том в сопровождении Линоса выдвинулся в путь к Белым горам и Самарийскому ущелью. В штабе с нетерпением ждали донесения о проложенном маршруте эвакуации, скрытом от вражеским самолётов.

Англос сомневался в топографических способностях Линоса. Об этом смекалистый парень догадался сразу, но он успокоил заказчика тем, что раздобыл подробную карту маршрута.

– Да, я бывал с Адонисом на высокогорных пастбищах, можете не волноваться, сэр Том. Но если даже меня, не оставляющего без внимания детали, подведёт память, вот карта. Адонис нарисовал все теснины и даже растущую на скале сосну. Вот, сами полюбуйтесь! Ориентиры указаны. И знаки есть. Вот здесь, взгляните, всего три метра между скалами. А здесь – бурлящий водопадик. Мы точно не заблудимся, не переживайте!

– Это ты должен переживать, парень. Пока мы не достигнем Сфакьи, ты не получишь свой фунт. Напомню тебе, это целых четыре доллара! И их надо ещё заслужить!

– Спустимся вниз, перейдём ущелье… Это не больше пятнадцати километров. И сразу увидим море. Там ваша бухта. Я не раз был проводником, сэр Том! – соврал Линос.

Если бы он не уговорил друга нарисовать эту карту, то с великой долей вероятности заплутал в этих скалистых лабиринтах, отвлёкся бы на куницу, козу кри-кри или бурлящий водопад…

– К тому же мы вышли утром. А значит весеннее солнце нам в помощь!

– А половодье? А камнепады? Думаешь, природа тоже на нашей стороне? – нервничал Браун.

– Это только Господь знает, он направляет путь странников. Нас он выведет к рыбацкой деревушке и Ливийскому морю…– по-взрослому философски изрёк юный проводник.

Как назло, на половине пути Линос подвернул ногу. Но скрывая боль, продолжал указывать путь, хоть и плелся сзади от англичанина. Он смастерил себе трость из сухой ветки клёна и опирался на неё, как дряхлый монах, не замечая раздражения англоса.

Критское солнце нещадно пекло. Рыжая шевелюра Тома Брауна вспотела под колониальным пробковым шлемом, который теперь казался ему тяжеленным, словно каска. Этот самоуверенный деревенский болван, брат его восторженной воздыхательницы, приводил англичанина в бешенство. Тем, что беспрестанно болтал и восторгался местными красотами, будто не местный. Никчёмный проводник всё время норовил застрять, устроить привал. Маршрут всё время корректировался нелепыми поправками. Сбиваясь с пути, Линос вглядывался в карту, и каждый раз она становилась для него новым откровением. Поэтому карту Брауну пришлось отобрать и разбирать эти каракули безграмотных аборигенов самому. Линос отдал творение друга неохотно.

– Не смей мне дерзить! С тебя все равно мало толку, – уже не скрывал своего раздражения англос. – Так мы и до ночи не выберемся из этих дебрей. Что ты уставился на эту горную козу? Она же не ориентир! Пусть себе скачет, куда глаза глядят. Мы должны были преодолеть всё расстояние максимум за восемь с половиной часов. Скоро начнёт темнеть!

– Скоро… – ныл от боли Линос. – Скоро мы доберёмся до места. А потом вернёмся обратно. Обратно ведь проще! Мы уже знаем дорогу. Или переночуем в деревне Лутро. Там можно отужинать свежей рыбой и искупаться на галечном пляже. Я угощения от вас не требую, поем в счёт моего фунта…

– Ты свой фунт сперва заслужи! – прорычал англос, и Линос опустил глаза, понимая, что слишком медлителен из-за боли в ноге, да и действительно бестолков в толковании карты. Но вдруг Линос заметил проворную чайку…

– Смотрите, сэр Том, это чайка. Значит, море уже совсем близко. Смотрите в небо! Это не орел! Мы у цели!

 «Никчёмный Вергилий»¹² был прав, до моря было рукой подать. Миссия деревенского пустобрёха на этом завершалась…

Том Браун поднялся на гребень, откуда действительно виднелась морская синева. И пошёл быстрым шагом прямо к обрыву.

Линос медленно взобрался следом и сбивчивым шагом отправился за своим заказчиком. Прошло часов семь, как они поменялись ролями. Линос всё это время брёл за англосом, превозмогая свою боль и желая только трёх вещей – получить свой фунт, наесться до отвала в гостеприимной деревушке и тут же уснуть прямо на пляжной гальке.

– Вергилий… – бормотал англичанин себе под крупный нос, но Линос не слышал его. – Украл моё время. Завёл меня в эти дремучие дебри. И любого заведёшь, подкинь тебе звонкую монету. А значит – ты опасен. Каждому уготована своя судьба и своё место в мире.

– Не разберу, что вы говорите, сэр Том? – еле догнал англичанина запыхавшийся паренёк.

– Вот и обещанное тобой море. Плещется прямо под нами. Пришли… – показал Том Браун, и Линос подошел к самому краю скалистого обрыва.

Увидев вожделенную синь, он улыбнулся от уха до уха своей широченной неповторимой и заразительной улыбкой, которая всякий заставляла сестру Катерину смягчить своё настроение. Реакция англоса была другой. Линосу показалось, что сэр Том возненавидел его всем сердцем за нерасторопность. Но всё же благополучно закончилось. Цель достигнута!

– Сэр Том, вы ведь теперь дадите мне фунт стерлингов? – уже не до конца веря в предстоящую оплату за поход поинтересовался юный критянин.

– А зачем он тебе? – холодно спросил англос, улыбнувшись уголком рта.

– Как зачем?! Деньги всегда нужны…

– Живым – да, мертвым – нет! – эти слова прозвучали приговором. Том Браун с силой толкнул Линоса с обрыва.

Шансов никаких. Падение с пятьсотметровой высоты обернулось для сына кириоса Ксенофонта мгновенной гибелью. Его тело трижды ударилось о скалы и окончательно приземлилось в расщелине, из которой горная вода стекала в Ливийской море.

– Я сделал это не из-за твоего фунта, парень… – оправдался вслух англичанин, посмотрев вниз на расплющенное тело. – Так что получай заработанное. Хотя разве в раю нужны деньги? А я отправляюсь обратно, где скоро будет ад, без своего непутевого Вергилия…

Англичанин бросил монету в ту же расщелину и увидел, как она напоследок блеснула в лучах заката. Затем он вгляделся в горизонт и распознал силуэты английских эсминцев. Он не заметил лишь лодки старого рыбака из Лутро по имени Агапайос, что по-гречески означало Любовь.

Агапайос, опытный старец, заставший времена кровной мести, не выдал себя. Он выждал время, чтобы вытащить мёртвое тело юноши и выловить блестящую монету… Его не касалась причина, по которой убили молодого парня, но каждый критянин должен быть предан земле. Так гласила христианская вера.

 

• К оглавлению

 

Глава 9. Операция «Меркурий»

Немцы рассчитывали быстро сломить сопротивление англичан, ведь весь бронетанковый потенциал союзников исчислялся двадцатью пятью танками с бронебойными снарядами, малоэффективными для подавления наступающей пехоты, а артиллерия оборонительных рубежей состояла всего из восьмидесяти пяти пушек.

Доставить неприятности двадцатитысячному контингенту крылатой гвардии с шевронами пикирующего орла, состоящей из элитных добровольцев, могли лишь ручные пулемёты «Брен» и станковые «Виккерсы», но внезапность высадки с неба должна была решить и эту проблему. Тем более, что четверть парашютистов была оснащена новейшими пистолетами-автоматами Хуго Шмайссера со складывающимися прикладами и под завязку экипирована гранатами.

Греков немцы не просто недооценивали, они фактически списали их со счетов, будучи уверенными в их деморализации после подписанной в Афинах генералами греческой армии капитуляции. Остатки разбитой греческой армии, ещё и вооруженной устаревшими австро-венгерскими карабинами и французскими винтовками «Гра» образца 1874 года, не представляли, по мнению Курта Штудента, серьёзной угрозы.

…Адонис находился в составе эвакуирующейся с материка 20-й дивизии, вернее того, что от неё осталось. Кроме части Адониса последний бой готова была принять ещё одна потрепанная и обескровленная 12-я дивизия. Отступающие греческие войска на Острове встречала критская жандармерия. Разместить девять тысяч солдат можно было лишь в поле и у подножия гор.

Война мало походила на победоносную прогулку. Адонис уже видел сотни смертей своих товарищей. А также неразбериху, переходящую в хаос, дезертирство, и обидное пренебрежение, которым веяло от английских военных в отношении греческих офицеров, их надменность к солдатам. В такой суматохе было не до выводов, но очевидным казался факт, что толку от англичан мало. К тому же они утратили господство в воздухе. Пикирующие бомбардировщики гитлеровцев бомбили по скоплениям войск безнаказанно и не переставая. Поэтому перебираться на остров, возможно, лучше было не на английском линкоре или эсминце, а на рыболовецких шхунах. Немецкие летчики не тратили бомбы на мелкие посудины.

Недобитые немцами части переправились с Пелопоннеса на Крит с большими потерями. Но не успели они окопаться и подготовиться к неминуемому штурму с севера, как дозорные оповестили командующего критской группировкой австралийского генерала Бернарда Фрейберга о том, что немцы атакуют не с моря, как ожидалось и к чему все готовились, а с воздуха. Генерал даже не понял сперва, о чём идёт речь.

Зато это сразу же осознали греческие аборигены, обычные селяне. Они первыми заметили, что с неба в этом проклятом мае 1941 года валит сущий град из белых грибов. Это были парашютисты люфтваффе, гордость Геринга, подопечные Курта Штудента. Они сыпались на Малеме и окрестности, прыгая из сотен «юнкерсов».

Пресечь этот внезапный камнепад одна зенитная батарея, поделённая между двумя аэродромами, физически не могла. Жители рыбацких деревушек не усидели дома, когда поняли, что защитники не справляются. Они достали из чуланов карабины, сняли со стен кинжалы, вооружились кто чем мог. Кто не раздобыл винтовки, надеялся получить её в бою. Поначалу сгодились серпы и вилы. Это были греки. И они сражались на своей земле.

Благо, немцы путались в стропах под шквальным огнём. Да и разброс высадки был значительным. До контейнеров с тяжёлым оружием, сброшенных парашютами другого цвета для опознания, десантникам нужно было ещё добежать.

Пули греков, англичан, австралийцев и новозеландцев разили немцев сотнями, но небо превратилось в сплошную белую завесу. Планеры и транспортная авиация сбрасывали всё новых и новых парашютистов, и в конце концов немцы выбили англичан и их союзников из Малеме. Путь для переброски основных сил был расчищен. Получив контроль над аэродромом, гитлеровцы получили воздушный мост, по которому на Крит могли доставлять артиллерию и горных егерей.

Участь острова была предрешена. Самая быстро вращающаяся планета солнечной системы Меркурий завершила свой цикл. Всё произошло действительно очень быстро. Но Гитлер не ожидал потерять убитыми четыре тысячи своих отборных солдат, каждого пятого парашютиста. Потери англичан и разгром греческой армии слабо утешили фюрера.

Вызвав Штудента в Берлин для награждения, он сказал ему следующее:

– Вы справились, но почему допустили такие потери?

– Причин было несколько, мой фюрер. Первая – мы рисковали изначально, высаживаясь на неподготовленный плацдарм. Второе – мы были неправильно информированы абвером по поводу лояльности островитян к Германии.

– Что это значит? Поясните, как именно Канарис поставил вас в заблуждение.

– Местное население оказало немыслимое сопротивление.

– Население? Греки? Их армия капитулировала в апреле, вы имеете в виду гражданских?

– Да, мой фюрер, у греков напрочь отсутствует кодекс воинской доблести и принятое у нас понятие о правилах ведения войны, согласно которому никому кроме профессиональных военных не позволяется принимать участие в боях. Обычные селяне творили в отношении наших солдат истинные зверства, включая пытки и увечья.

– Подробнее…

– У меня в папке рапорт генерала Рингеля. Он объясняет наши тяжёлые потери резнёй парашютистов критянами.

– Вы рассказали об этом рейхсмаршалу Герингу?

– Ещё не успел, мой фюрер. Прибыв в Берлин, я сразу же явился по вашему приказанию в рейхсканцелярию.

– Тогда я сам с ним свяжусь. Я запрещаю отныне использовать мой десант для подобных операций. Мне не нужны пирровы победы. Немедленно приступите к расследованию и репрессиям. Накажите этих греков! Мы не должны допускать партизанщины. Выжечь калёным немецким железом! Сломите их дух!

31 мая Курт Штудент издал приказ приступить к репрессиям местного населения и исполнить их без судебных формальностей специальными расстрельными командами из тех самых парашютистов, которым критяне доставили наибольшие неудобства.

 

• К оглавлению

 

Глава 10. Отец

– Вы не видели Линоса? – спрашивала жителей деревушки Катерина. Но не получала ответа. Люди боялись высунуть нос из своих домов.

Немецкие танки уже были на острове, а на крыше трофейной английской  «Матильды»,¹³, припарковавшейся у дома старосты Ксенофонта, сидели самодовольные парашютисты в шортах.

Немцы уже сорвали с древка и растоптали греческий флаг, повесили на его место свой, красный со свастикой в белом круге. Бело-голубое полотнище лежало в пыли, что скрупулезно запечатлел дотошный немецкий фотограф, снующий здесь ради красивой картинки для пропагандистской машины рейха.

Старосте деревни приказали собрать всех мужчин – от подростков до стариков. Явились не все. И тогда немецкий офицер решил обойти жилища. Женщины визжали, предчувствуя страшное, но мужчины угрюмо шли под конвоем к разбитому у дома кириоса Ксенофонта винограднику.

Катерина прибежала к отчему дому, когда к нему только начал стекаться народ с окрестностей. Увидев сорванный греческий флаг, она не смогла пройти мимо и подняла его. Отряхнув знамя от пыли, она сжала его в своей ладони. Но парочка немецких солдат-юмористов принялись вырывать флаг у симпатичной девушки.

Десантники не видели в беспомощной критянке никакой угрозы, поэтому игра их забавляла. Катерина же «крыла» их на греческом языке всеми имеющимися в её словарном запасе оскорблениями и проклятиями. Она не отпускала знамя до того момента, пока в её руках не остался лишь его кусок. Оторванные части немцы использовали как тряпки. Пытаясь как можно больше разозлить девушку, они протирали ими башню трофейного пехотного танка.

Вскоре явился другой немецкий офицер, знающий греческий, но говорящий на нём со странным акцентом, в котором старики сразу распознали турецкий. Это не предвещало ничего хорошего. Так решил и кириос Ксенофонт.

«Турок» начал свой допрос, не удосужившись войти в дом, словно его поджимало время. Он сел на табуретку перед заслуженными стариками и скрестив руки на груди, показывая тем самым, кто здесь хозяин положения.

Этого всегда чисто выбритого, аккуратно зачесанного на пробор человека с щегольскими усиками и постоянно юркающими хитрыми карими глазами звали Фриц Шуберт. Такое имя он выбрал себе в Германии, окончательно забыв родное и привычное – Петрос Константинидис.

Фриц действительно говорил на греческом с турецким акцентом. Ведь он был родом из Смирны, откуда бежал с помощью немецкой дипмиссии ещё мальчишкой во время турецкой резни 1922 года. Его приютила семья видного члена НСДАП. Петросу дали не только крышу над головой, но и образование, влюбили в музыку австрийского композитора, в честь которого он и стал впоследствии Фрицом Шубертом. Немцы спасли его, а англичане, на взгляд Фрица, толкнули тогда его народ на бойню, что и стало причиной геноцида. Так он оправдывал свой коллаборационизм и вовсе не считал себя предателем. Он служил верой и правдой тем, кто сохранил ему жизнь. Выслуживался как мог.

Что до жизней своих соплеменников, то до них ему не было дела. Греки не способны были себя защитить в Смирне, оставив свои торговые лавки, ремесленные мастерские и дома. Слабым оказался и его отец, не уберегший семью и сложивший голову так бездарно. Фриц Шуберт возненавидел за это всех греков. И не только за это. Он помнил то, что произошло задолго до резни в Смирне, то, что случилось во время «потопа» и после «исхода».

…Его отец нещадно эксплуатировал своих соплеменников-батраков на фамильной табачной плантации. Нерадивых сёк плетью до крови. Однажды маленький Петрос стал свидетелем нападения на отца уставших от его побоев наёмных рабочих. Они набросились на него во время сиесты за то, что тот запретил «лодырям» расслабляться до заката солнца.

Отец вызвал османских полицейских, и те усмирили бунт. Сборщики табака затаили обиду. Когда наступили тревожные времена и погромы, эти «бездельники» вынашивали планы отомстить плантатору, претворившись турецкими мародерами.

Петрос хорошо усвоил, что отец боялся своих соплеменников ничуть не меньше сторонников Ататюрка. Может быть, поэтому он замешкался, не вывез семью и капиталы до того, как стало совсем поздно. Как он допустил, что в их дом ворвались эти нищие?! Да, Петрос помнил всё. Как отец приказал забиться под кровать, и как он спрятался сам вместо того, чтобы выгнать бандитов, осмелившихся на такое. Они топтали своими грязными башмаками их натёртый до блеска пол. И он видел эту нечищеную обувь, слышал их злобные реплики. Его сердце стучалось как неистовый барабан, когда бородатый батрак решил заглянуть под кровать. Он едва не засунул свою волосатую руку, чтобы нащупать там живое съежившееся создание, переставшее дышать от страха и немощи. Они не пощадили бы сына своего угнетателя. Но в это мгновение с улицы от стоявшего на стрёме подельника донесся сигнал о приближении турок. Пронесло, но эта история стала ещё одной причиной, возбуждавшей в сыне плантатора, ставшего пасынком немецкого аристократа, отвращение к собственной крови.

Своим рвением Фриц Шуберт заслужил полное доверие оккупационных властей. Ему поручили не только сформировать администрацию окрестных сел вокруг Ретимно, но и набрать зондеркоманду из бывших уголовников. Он получил власть, и собирался насладиться ею в полной мере.

По ночам Фрица всё ещё мучили видения, одолевали ужасы, свидетелем которых он был в Смирне, но эти страхи делали Шуберта монстром, а не праведником. В отличие от тех, кто пережил те дни, он ожесточился и потерял всякую жалость. Никто не пожалел его тогда, и он не станет никого жалеть сейчас. Каждый грек был сам за себя. Они сами себя предали. И пусть они считают его предателем – мало кто отважится бросить ему это оскорбление в лицо. А если не уследит за своим языком – получит пулю. Власть не терпит сострадания. Фриц отвлекал себя музыкой, когда творил бесчинства.

«Турок» куда-то спешил. Это было понятно ещё и потому, что он не намеревался выслушивать ответы старосты или кого бы то ни было до конца, собираясь приступить к приготовленной заранее экзекуции. Что именно хотели предпринять немцы и этот «турок», жители деревни не знали, но были готовы к самому страшному. Хотя и надеялись на то, что Господь смилостивится и убережёт от самого плохого.

– Вы заслуживаете немедленной казни! – неумолимо вещал Фриц, пока конвоиры отделяли женщин, дочерей и детей от мужчин.

Когда слово «казнь» прозвучало, то оно казалось каким-то будничным, механическим, несерьёзным. До самого последнего момента надежда ещё теплилась в сердцах жён. Ну, не может же будущий убийца быть столь хладнокровным. Он рассуждал, беседовал, манипулировал своими подчиненными, отдавал какие-то распоряжения. Во всех этих действиях прослеживалась какая-то логика, угадывался порядок, а порядок вряд ли может быть связан с чем-то плохим. Разберутся, оправдаются, они ведь не солдаты, их мужчины. И разве удержишь их дома, когда вокруг творится такое…

Женщины причитали, что-то доказывая, к чему-то призывая. Но немецкий офицер тряс окровавленным серпом и пробитой немецкой каской, обнаруженной на греческом дворе. Улики фотографировал военный репортёр, полагая, что уникальная съёмка вещественных доказательств станет не свидетельством военного преступления, а оправданием жестокости гитлеровцев в отношении мирного населения.

– Вы не хотите выдать обезображенные трупы немецкий солдат и офицеров! Это отягощает вашу вину. Она доказана. Вам не отвертеться!

Здесь был и отец Георгиос. Его притащили из монастыря. Немцы уже побывали там с обыском и пришли ни с чем. Они не придали значения саженцу лимонного дерева, торчащему прямо под сенью оливы из взрыхлённого холма. Лишь доложили Шуберту, что монахи сажали деревья, выбрав для этого не самое подходящее время, хоть настоятель и утверждал, что конец весны – лучшее время для подобной затеи. Стоило выкопать деревце, и они обнаружили бы обезображенный труп. Но, похоже, монахам удалось отвертеться.

Священник и послушники, конечно же, были заодно с односельчанами. Они стали соучастниками «преступления». Отец Георгиос действительно сделал много чего, что гарантировало ему попадание в расстрельный список Шуберта.

Во-первых, он позволил англичанам при отходе превратить его обитель в точку радиообмена, а во-вторых, он действительно приказал монахам-послушникам закопать несколько убитых немцев в монастырском саду у вековой оливы и скрыть могилы с помощью саженцев. Немцы не обнаружили свежие закопанные ямы лишь по причине своей невнимательности. Рыскать в лабиринтах монастыря они не стали ещё и по причине засевшего глубоко в душе страха перед сверхъестественным. Тормошить то, что не поддается объяснению, они не собирались.

Шуберт обладал звериным чутьем. Он собирался наведаться в монастырь лично, чтобы убедиться в тонкостях выращивания лимонов, однако столкнулся в деревне с молчаливым сопротивлением своей миссии. Хотя некоторые не понимали его нынешней власти над жизнью и смертью, особенно раздражал староста…

Теперь было поздно рассуждать о том, что греки не проявили предусмотрительность, не скрылись в горах, в пещерах, в землянках монахов-схимников. Они встретили беду в своих жилищах, действительно не осознавая до конца, что именно им грозит.

Единственным человеком, кто не тешил себя иллюзиями, был кириос Ксенофонт, отец Катерины. Он смотрел на «турка», не опуская глаз и не закрывая лицо ладонью, как молодые мужчины. Его не донимал пот, не тревожило раскаяние. Грек должен защищать свою землю с оружием в руках – таково было его убеждение. Он был доволен, что его сын не находился среди тех, кого этот холёный «турок» в немецкой форме определил вправо, туда, где стояла шеренга скучающих немцев, держащая наготове свои винтовки. Наверняка, шустрый Линос где-то спрятался, и правильно сделал.

– Тебе нужны признания? – спросил Ксенофонт Фрица. – Для отчёта? Или ты копаешь по собственной инициативе?

– Мне нужна правда, – ответил Фриц.

– Ты ведь знаешь правду…

– Знаю.

– Зачем же мучаешь людей?

– Ты, старик, не знаешь, что такое настоящее мучение.

– А ты? Если ты знаешь всё про мучения, к чему мучаешь других?

– Это ты о тех, кто убивал немецких парашютистов, закалывал их вилами, стрелял в упор и резал серпами?

– Ты определил для своей казни людей, не имеющих к этому никакого отношения.

– Тогда выдай мне тех, кто виноват. И я отпущу этих бедолаг.

– Я. Это сделал я. Один. Так и запиши в своём талмуде.

– Ты? Один? Хочешь смерти?

– Хочу жизни для остальных греков.

– Думаешь, кто-нибудь из них вступился бы за тебя, старик?

– Каждый. Любой из них…

– Ты заблуждаешься. Глупец. Но я не стану тебя разубеждать. Для меня очевидно другое. Что ты слишком высокомерен, а высокомерие выдаёшь за великодушие. Твой героизм меня не впечатляет, но твоему ложному признанию я доверюсь. И расстреляю тебя вместе с ними. С теми, кто, как ты считаешь, отдал бы свою жизнь, чтобы спасти тебя. Вправо его. Хотя, постой! Эй вы, кто из вас хочет спасти этого старика от смерти ценой своей жизни?! Он признался в убийстве немецких десантников. Но я готов расстрелять вместо него кого-нибудь другого. Любого из вас.

Ни один не вызвался.

– Вот видишь?! – торжествующе изрёк Фриц.

Вдруг из толпы селян женского пола вырвалась девушка с обрывком флага. Она упала на колени и крикнула:

– Я… Меня!

– Эту дуру определить в бордель! В Ретимно! – приказал Шуберт порученцу и отмахнулся.

Конвойный толкнул кириоса Ксенофонта прикладом, и отец Катерины оказался в толпе приговорённых.

Залп прозвучал по команде «турка». Греки падали, сражённые немецкими пулями, у ветвистой оливы.

Женщины рыдали, склонившись над мужьями и сыновьями. На острове быстро темнеет весной, критское солнце погасло.

Расстрельная команда Шуберта закончила своё дело. В Ретимно уставшего и разбитого Фрица ждала музыка великого австрийского гения. Один освобождённый им уголовник неплохо орудовал смычком, скрипка – не то, что критская лира. Она пронзительна. В ней нет столько боли… А эта дерзкая девчонка. Она хороша. И он собирался её смирить. Как смирили греков в Смирне.

 

• К оглавлению

 

Глава 11. Партизаны

Марионетка рейха, армейский генерал с неблагозвучной на греческий слух турецкой фамилией Цолакоглу подписал от имени Греции капитуляцию в Афинах. Тем самым Гитлер словно насмехался над независимостью Эллады.

Презрение к своему союзнику Бенито Муссолини Гитлер не проявлял, но немецкие генералы намекали на то, что итальянцы не заслужили верховодить в Греции, так как не умеют воевать и провалили своё вторжение. По их мнению, хвалёные чернорубашечники Муссолини, его ряженые, как петухи, стрелки-берсальеры в своих смешных шапках с перьями, не смогли бы одолеть греческую армию без помощи победоносной армии рейха. Поэтому все лавры по праву принадлежали только Германии.

Муссолини отрезали внушительный кусок от греческого пирога, но в столице, Македонии и на Крите хозяйничали представители «высшей расы». Греция, по мнению фюрера, была обречена на вассалитет и абсолютное, беспрекословное подчинение великой Германии, как когда-то она была вынуждена забыть о своей свободе под натиском и владычеством могущественных османов.

Но для греков война не закончилась. Народ, конечно, всё ещё рассчитывал на англичан, но более полагался на себя. Очень скоро в горах Эпира, в долинах Фессалии, в Аттике и на Крите появились мелкие разрозненные отряды под командованием офицеров разгромленной греческой армии.

Рыбаки предоставляли свои баркасы, вооружали их пулемётами, создавая подобие флота. Бывшие артиллеристы окапывались в предгорьях, перетаскивая трофейные итальянские пушки в тайные схроны. Кавалеристы всеми правдами и неправдами добывали лошадей для создания первой партизанской  илы¹⁴. Ну а монахи закатали рукава, чтобы снабжать партизан продовольствием. Женщины же готовили им еду в землянках, собирали урожаи оливок и зерна.

Сопротивление из городов и сёл ушло в горы, так как там легче было противостоять как тройной оккупации немцев, итальянцев и болгар, так и местным предателям-коллаборационистам из «батальонов безопасности», жандармерии и местным нацистам.

Только через год после оккупации и раздела страны в Элладе появилась мощная партизанская армия –  ЭЛАС¹⁵, которая объявила на освобожденных территориях независимую Республику, подчиняющуюся Горному правительству. Сперва она противостояла оккупантам и их пособникам, но вскоре стала непримиримым врагом  ЭДЕС¹⁶ – ещё одного крупного партизанского соединении во главе с Наполеоном Зервасом – авантюристом, живущим на подачки английской разведки.

В 1941-м партизаны и подполье только набирали обороты. Так что заброшенные в захваченную Грецию английские разведчики из Управления специальных операций сперва и понятия не имели, с кем устанавливать контакты.

В таком же неведении пребывали и Иван Троян со своей группой. Советские диверсанты, приземлившиеся на парашютах в живописной долине у горного хребта Пинд, посчитали невозможным оставаться в Фессалии, кишащей подразделениями стран «Оси». С помощью проводника-коммуниста они дошли до Афин. По словам проводника, в столице действовало подполье, способное снабдить русских нужной информацией о дислокации партизанских соединений и обеспечить картами.

Информация оказалась ложной. Над Акрополем развевался немецкий военный флаг со свастикой, в городе шли облавы. Гестапо расстреливало любого, кого местные коллаборационисты обвиняли в прокоммунистических симпатиях. Под раздачу попадали и монархисты, и республиканцы. Лишь лояльные к марионеточному правительству и германофилы имели шансы выжить.

Троян посчитал, что связь с сопротивлением через этого проводника ненадежна и решил пробираться в Пирей, где жил ещё один связной. Прибыв в третий по величине греческий город и узнав, что человек, которого он искал, находится в гестапо, Троян отправился в порт, где нанял затхлую барку. Он решил держать курс на Эгейские острова. Нужно было переждать. Оставаться в больших городах он не планировал изначально, ориентируясь на горы, однако реальная ситуация внесла свои коррективы в маршрут группы. Пришлось пробираться ещё южнее. Уже в море зоркий хозяин барки увидел патрульные итальянские катера и дал право руля, резко сменив курс. Итальянцы шли в сторону Афин, видимо, не придав значения ветхой посудине, то ли идущей наперекор волне, то ли легшей в дрейф.

Похоже, единственным в тот период местом, где оказалось возможным укрыться до установления надёжной связи с партизанами на материке, являлся Крит. «Укрыться» – термин для деятельного Трояна, конечно, не был подходящим. В Самарийском ущелье советский офицер развернул бурную деятельность по налаживанию контактов с местными ополченцами и бывшими военными Эллады, не успевшими эвакуироваться в Александрию вместе с имперскими частями Великобритании.

Отряды были разбросаны по всему Криту. Непролазные Белые горы стали убежищем партизан. Рылись землянки, окопы, из сосновых брёвен сооружались блиндажи. Очень скоро Троян посчитал, что парни, а в отряде бывшего командира греческих эвзонов Лефтериса насчитывалось не менее полусотни бойцов, засиделись в лагере и предложил дерзкую вылазку уже спустя пять дней после интервенции острова, когда в городах и деревнях Крита начались репрессии в отношении местного населения.

 

Фриц Шуберт с упоением предвкушал в самой ближайшей перспективе сексуальное развлечение. Его воображение рисовало картинки немыслимого удовлетворения и упоения своей властью над очаровательной пленницей. Он не сомневался, что сумеет её смирить, невзирая на то, что девушка только что лишилась родного отца. Подавить её дух окончательно, по мнению немецкого офицера, не представляло большого труда, ведь лишать воли непокорных, строптивых и свободолюбивых греков и гречанок было его даром.

Катерина ехала в легковом автомобиле самого Шуберта, прижатая с двух сторон его приближенными головорезами, обязанными Фрицу по гроб жизни за то, что вызволил их из греческих застенков. Командир расстрельной зондеркоманды находился на переднем сиденье. Шутце-водитель топил на газ, стараясь не отставать от авангарда колонны – мотоцикла полевой жандармерии люфтваффе «Цюндапп» с коляской, на кронштейне которой был закреплён пулемёт MG-34.

Сзади на приличном расстоянии тащился грузовик с парашютистами, не очень-то довольными, что по приказу командования любимцев Геринга превратили в заурядных палачей. Их успокаивало лишь то, что полицейские функции на десантников люфтваффе наложили до момента, пока Шуберт не укомплектует полностью своё подразделение выпущенными из тюрем Ханьи, Ретимно и Ираклиона уголовниками.

То и дело Шуберт поворачивался, чтобы, пусть пока на расстоянии, оценить прелести девушки похотливым взглядом. Она была поистине хороша. Уголок его рта вытягивался в пошлой улыбке, но Катерина не замечала этого надменного взора, предваряющего животные намерения убийцы её отца.

Всё, что было до этого дня, расплылось в тумане. Мир перевернулся. Она пребывала в шоковом состоянии, не отдавая отчёта тому, что произошедшее нельзя изменить, его не отменишь, не отсрочишь, не вычеркнешь из жизни. Её отец больше никогда не отругает ее, не приласкает, она не выслушает его нравоучений и не улыбнётся его шутке, он больше не скажет ей «эвхаристо» за его излюбленное, приготовленное дочерью лакомство – рыбный суп «какавью» с лавровым листом и душистым перцем. Его больше нет…

 

Троян действовал, как в Испании. Сначала Неваляшка «снял» пулеметчика с горжетом полевой жандармерии на груди, расположившегося в коляске «Цюндаппа». Потом две гранаты угодили в грузовик, и он загорелся.

Автомобиль Шуберта оказался зажатым на грунтовой дороге. Вторая пуля снайпера угодила в голову шутце, но тот вцепился за руль мёртвой хваткой, что сделало невозможным дальнейшее движение «мерседеса».

Немцы никак не ожидали нарваться на партизан в непосредственной близости от Ретимно и залива Суда. Перестрелка продолжалась не менее двадцати минут. Внезапность помогла партизанам уничтожить половину парашютистов. Остальные же бросились врассыпную, когда увидели, что гауптштурмфюрер со своими охранниками нырнули в канаву и пятятся к лесу.

Атака и быстротечный бой оказались результативными: партизаны уничтожили восемь нацистов, взяли трофейный пулемёт, семь карабинов и пять автоматов. Этот арсенал появился как нельзя кстати. Им можно было вооружить ещё один отряд, ведь добровольцы скапливались в горах с геометрической прогрессией.

Троян отдал приказ снять с гитлеровских жандармов форму, посчитав, что она обязательно пригодится в будущих вылазках. Транспорт гитлеровцев могли счесть на данном этапе бесполезной обузой и сжечь, но Троян и тут проявил «хозяйственность», приказав спрятать и «Цюндапп», и автомобиль.

Затащить мотоцикл с коляской в укромное место оказалось делом нелёгким, но вполне выполнимым. А вот с автомобилем сложнее – пришлось закопать машину у подножия горы, прикрыть ветвями платанового дерева и засыпать слоем земли и грудой камней. Занятие рискованное, с учётом, что к разгромленной группе Шуберта в любой момент могло подоспеть подкрепление. Но Троян настоял на своём.

– Транспорт пригодится, когда будем выбираться на материк, чтобы освободить Афины! – отрезал командир, словно знал наверняка, что немцы проиграют войну.

Сперва казалось непонятным, что делать с девушкой по имени Катерина, которую обнаружили в машине сидящей как затравленный зверёк. Видимо, паника не дала немцам сообразить, как поступить с пленницей, они позаботились лишь о том, как унести свои ноги. Ну что ж, в партизанском отряде сгодится кухарка и прачка.

 

• К оглавлению

 

Глава 12. Эвзон

– Вот мы и встретились, Катерина… – прежде чем заговорить с девушкой, Адонис долго оценивал свой истрепанный отступлением и мытарствами внешний вид.

Перед тем как подойти, он постарался привести свои лохмотья, во что фактически превратилась униформа эвзона после нескольких недель блуждания по болотам и Белым горам в поисках элементарного пропитания, в подобающий вид. Это вышло с трудом, и он проклинал себя за непредусмотрительность и столь пренебрежительное отношение к военной форме. Он стоял перед девушкой своей мечты не в неудобных царухах с помпонами и не в уставной обуви, а в тех самых сапогах, что были когда-то куплены дабы произвести на неё впечатление. Но подошва на некогда шикарной обувке до основания стёрлась, а выданная армейская шинель, которую долгое время приходилось использовать как матрас и одеяло, походила больше на войлочную ветошь из деревенской конюшни.

Но кто знал, что они увидятся так скоро?! И при таких неприглядных обстоятельствах… И что он на этой встрече не будет сверкать выправкой, обмундированием и заслуженными в боях наградами, а будет выглядеть унылым и растрёпанным попрошайкой, которых полно на паперти любого храма Ханьи или Ретимно.

Нет, он не стал дезертиром, оставаясь верным присяге до самого конца своей краткосрочной службы и несмотря на то, что англичане не взяли его на борт, чтобы переправить вместе с остатками дивизии в Египет. Командир тяжело вздохнул, смачно плюнул в Ливийское море и объявил о роспуске подразделения прямо на берегу. И пошёл куда глаза глядят. Так и сказал: «Идите! По домам! Я умываю руки! И не несу за вас отныне никакой ответственности…»

Легко сказать, а идти в действительности было некуда, ведь кругом шныряли на мотоциклах немцы с горжетами на цепях. Они отбирали ценности и скот у селян, опустошали мельничные амбары и изымали бурдюки с вином и маслом на нужды великого рейха, обещая в скором времени компенсировать экспроприацию оккупационными марками, как во Франции.

Адонис решил хоть немного переждать с такими же, как он сам, брошенными на произвол судьбы солдатами с карабинами прошлого века, к которым даже не было патронов.

Он знал эти места лучше всех, поэтому повёл братьев по несчастью к пресноводному озеру Курна. Там они разбили примитивный лагерь в оливковой роще, охотились и купались, разглядывая красноухих черепах, словно не было в пятидесяти километрах оттуда настоящей войны.

Потом в небе появились фашистские самолёты и сбросили на лагерь пару бомб, лишив жизни нескольких ребят, тех, что решили погреться на весеннем солнышке. Пришлось искать более безопасное место. В развалах гор у водопада. Там добыть себе пищу стало намного сложнее. Дошло до того, что Адонис собирал каштаны и орехи, чтобы хоть как-то утолить голод.

Безвыходное положение привело его туда, где можно было столкнуться с немецкими жандармами, на побережье Ливийского моря. Он надеялся раздобыть пропитание с помощью своего знакомого рыбака. Здесь оккупационные власти установили вышки с прожекторами, но Адонис быстро смекнул, что сможет их обойти, укрываясь в расщелинах. Так он добрался до деревни Лутро, а там нашел старика Агапайоса.

Старик возился со снастями в своей убогой халупе на берегу. Адонис поздоровался с ним из укрытия. Старик не сразу заметил парня, подумав, что настолько стар, что уши не могут отличить шум прибрежных волн от голоса человека. Адонису пришлось усилить свой голос, не помогало. Тогда он, забыв о всякой предосторожности, подошёл к рыбаку и дернул за сеть, чуть не вырвав её из рук Агапайоса.

– А, парень, это ты, а то я уж думал, что мое одиночество довело меня до разговора с ветром и спора с морем, – обрадовался он неожиданной встрече с молодым приятелем. В последний раз он видел его, когда на острове царила идиллия, война казалась далёкой, англичане не сбрасывали людей с обрыва, а немцы не строили сторожевые башни и не рушили маяки. – Опять пожаловал за рыбой?

– Да, только теперь мне её нужно много, – признался несостоявшийся эвзон.

– Насколько много?

– Чтобы накормить двадцать человек.

– Если мы выйдем в море, то можем нарваться на патрульный катер, – покачал головой старик. – Здесь полно итальянцев. Они всё время появляются из ниоткуда и задают вопросы. Но сперва забирают улов.

– Я всё же рискну, если ты одолжишь мне свою лодку. – Адонис был полон решимости выйти в море. – Я отплачу тебе частью.

– Думаю, это будет твоя последняя рыбалка, пойдём в дом.

Адонис последовал за стариком. Оказавшись в перекошенной хибаре, парень удивился порядку внутри. Все предметы были аккуратно сложены, посуда вымыта, кровать заправлена. Но самое большое удивление вызвало другое. На вешалке Адонис обнаружил красный фарион с кисточкой. Это был тот самый головной убор. Шапка эвзона. Его берет, который он подарил Линосу.

– Откуда у вас это? – спросил Адонис.

– Парня сбросили со скалы, – ответил старик. – Он разбился насмерть. Я похоронил его на деревенском кладбище. Даже не знаю, как его звали.

– Линос. Его звали Линос. Он был моим другом. А кто столкнул его? Кто его убил?

– Не немцы, англичанин. Рыжий, как ржавчина на моторном винте.

–Эта сволочь, сэр Том…

– Бестия. Хладнокровный ублюдок. Погубил такого юнца. И бросил монету в море после совершенного злодеяния. Наверное, на память. Чтобы вернуться. Видно, нравится убивать греков, которые не могут за себя постоять. А я… Отсиделся за камнем, пока негодяй не исчез. И вылез заполночь, словно никогда и не был храбрецом. Вот эта монета. Как думаешь, много за неё можно купить еды?

– Достаточно, чтобы накормить нас всех, – ответил Адонис.

– Ну так возьми её и купи рыбы и хлеба в городе. А у меня возьми рис. Вон целый мешок. Выменял в прошлом году на сплетённую собственноручно сеть.

После встречи с рыбаком Адонис решил пробираться к своим во что бы то ни стало. Он думал о матери, которая не справилась бы одна с такой обузой, как его старший брат-калека Димитрис, да окончательно ослепший отец.

На горной тропе, возвращаясь домой, Адонис встретил партизан Лефтериса, другого командира, не эвакуировавшегося в Египет. Так он оказался в отряде.

Кого только не было среди партизан. Даже русские. Как они здесь оказались, волновало его меньше всего. Раз на Крите обитало столько англичан, наличие нескольких русских не выходило за рамки понимания грека. Удивило другое: здесь, в партизанском лагере, находилась та, кого он вожделел увидеть каждую ночь, о которой не забывал ни на мгновение, которая всегда стояла перед глазами. Катерина была здесь.

А вот она не сразу заметила Адониса. От партизан он узнал, что произошло в деревне, а также о том, что случилось с кириосом Ксенофонтом, отцом Катерины. Он никогда не отличался красноречием и не мог подобрать слова утешения, к тому же он обладал информацией, которая могла сломить её окончательно. Поэтому он и не подходил так долго.

– Адонис, – ответила девушка, – ты?

Она смотрела на односельчанина отрешённо, словно сквозь него, её глаза будто остекленели, а голос стал монотонным, утратив живость и эмоции, присущие раньше первой красавице всей округи. «Прядь, седая прядь…» – заметил Адонис, но не произнёс это вслух.

– Я…

– Постарела?

– Нет, что ты… Ты прекрасна. Как всегда. Ты – самая красивая в деревне. И в нашей, и в вашей. Да и в Ханье не встречал никого краше.

Сделав неловкий комплемент, Адонис поймал себя на мысли, что нет ничего глупее, чем осыпать комплиментами девушку, испытавшую такое горе. Не придумав более ничего путного, он застыл как безмолвный истукан, и очень обрадовался раздавшемуся вдалеке голосу Лефтериса, назначившего общий сбор.

Адонис посчитал себя спасенным, наскоро попрощался и выбежал из сырой свежевыкопанной землянки. Не пришлось выражать соболезнования, а главное – на неопределенное время было отсрочено страшное известие, даже от мысли о котором его бросало в дрожь.

Настала ночь. Русские стояли в дозоре согласно графику, установленному Лефтерисом по справедливости. Все опасались рейда карателей. Во всяком случае, фашистские самолёты всё утро и день кружили над ущельем. Мало ли, может кого и заметили с неба.

Адонис не мог уснуть. До смены караула оставалось ещё два часа. Время отдыха часовых не компенсируется с учетом их душевных переживаний. Он думал о Катерине и той информации, которая могла её доконать.

Кто-то из парней раскупорил флягу и запахло спиртным.

–Хлебни, эвзон, – предложил он.

– Не жалко ракии? – не отказался Адонис. – Где раздобыл?

– Мы же не спрашивали тебя, откуда ты стащил столько риса… Пей, сколько влезет. Нам целый бурдюк достался – общипали одного предателя.

–А как вы поняли, что он предатель?

– А он и не понял! – засмеялся ещё один весельчак, напросившийся в компанию. – Зашёл в первую попавшуюся хижину, напугал всех до смерти, попросил чего-нибудь пожевать. Так ему вынесли ракии. А он вместо благодарности окрестил всех предателями за то, что отказались снабжать партизан продовольствием. Но ракию при этом унёс.

– Им бы самим выжить… – подытожил Адонис, – Какие ж они предатели…

– Ты пей, не думай! – вставил веское слово организатор попойки. – Пока Лефтерис дрыхнет, проснётся – выдует всё сам, в одиночку.

– Он что, пьяница? – не поверил Адонис.

– А кто ж ещё, раз под пулями не гнётся. А русские, думаешь, без водки такие храбрые? – выдал весельчак.

– Не мели чушь, Лефтерис непьющий, – усомнился разливающий. – Иначе, он бы освободил меня от несения вахты за такое-то богатство.

Спустя час Адонис напился до чертиков. До такой степени – впервые в жизни. Он принял решение отправиться-таки в землянку к Катерине, разбудить её и выдать всё, как на духу. Страшная правда всё же лучше неведения. Пусть узнает её, какой бы она не была. Он подставит плечо сироте. Ведь она – сестра его лучшего друга! Он не даст её в обиду. Теперь он – её единственная опора. И для неё, и для своей матери, для слепого отцу и Димитриса – единственная надежда! Он сможет прокормить всех. Позаботится о каждом. Ведь больше некому.

В землянке горела свеча. Её тусклый свет отразился на лице вошедшего эвзона. Катерина проснулась, ведь её сон всегда был чутким.

– Чего тебе, Адонис? – испугалась девушка.

– Я позабочусь о тебе… – он приближался, и Катерина съежилась от неожиданности. Намерения непутёвого ухажёра вызвали непонимание. Нет, она была не робкого десятка, чтобы ужаснуться от визита друга её родного брата, но в этой кромешной тьме, поглотившей даже слабый огонёк свечи, Адонис не походил сам на себя. Неужто он слетел с катушек! От него разило спиртным…

Катерина согнула ноги в коленях, превратив их в пружинистый рычаг, и резко выбросила пятки навстречу подошедшему вплотную пареньку. Адонис, получив довольно сильный удар в грудь, рухнул на корявые неотшлифованные доски, заменявшие пол. Боли он не почувствовал. Только обиду. Прокашлявшись, он заявил, глотая слова:

– Я… Тебя… А ты… Линоса больше нет.

– Что ты бормочешь, глупое создание? – недоумевала Катерина. – Где Линос? Что ты знаешь о нём?

– Его убили, – из его глаз теперь катились слезы. – Это твой англос, это он сделал.

– Что ты болтаешь?! – не поверила не единому слову Катерина. Она набросилась на него с кулаками. Царапая его лицо, она повторяла, переходя на крик, – что ты болтаешь?! Что ты мелишь? Зачем ты это выдумал? Что у тебя на уме? Ты пьян… Скажи, что ты всё это придумал! Глупый урод! Признайся, это ведь ложь!

– Линос мертв! Я сам видел могилу… – принимал удары один за другим Адонис, но не взял ни единого слова обратно. – Англос, сэр Том, никакой он не археолог, он убийца. Сначала он посулил целый фунт Линосу, чтоб тот указал путь через ущелье к Ливийскому морю, а затем столкнул Линоса с обрыва недалеко от Лутро. На всякий случай, чтоб он не проболтался. Там его похоронил Агапайос и дал мне вот это…

Он поймал ослабевшую руку девушки на лету, разжал её кулак и вложил в её ладонь металлический фунт. Холодная монета обожгла её пальцы, словно раскаленный свинец. Тело больше не слушалось Катерину. Она потеряла сознание.

В этот момент в землянку ворвался Николай. Он прибежал на крик. Увидев падающую девушку, он мгновенно оценил обстановку, сделав собственные выводы. Взяв Адониса за шкирку, Николай выволок его наружу и ударил под дых, хорошенько приложившись. Обмякший от боли в солнечном сплетении эвзон едва не задохнулся, но удержался на ногах. Тогда Николай приподнял его и применил в качестве тарана собственный лоб. После этого кроме ярких жёлтых звездочек в кромешной тьме перед глазами Адониса промчались какие-то воображаемые колесницы с всадниками из греческой мифологии, и он мгновенно протрезвел.

Появился командир. Лефтерис пришёл с упреками:

– Почему не заступил в дозор? Уже просрочил десять минут. А ну быстро на пост! Потом разберёмся, что ты тут натворил. Шагом марш!

Тем самым греческий командир показывал, кто главный в лагере, не собираясь передавать бразды правления русским.

В свою очередь Адонис больше не собирался выполнять ничьих приказов. Его отвергли, избили. Ему не поверили. А ведь он говорил чистую правду. Терпение лопнуло. Обида поглотила его. Унижение казалось невыносимым. Он действительно побежал. Но не на пост. А подальше отсюда. От позора. От Катерины. Домой. Там его ждут. И там он действительно нужен. Как-нибудь проберётся к родным. На время можно укрыться у отца Георгиоса в монастыре. Потом разведать, как там папа и мама, как Димитрис. Священник не выдаст. Он – свой…

 

• К оглавлению

 

Глава 13. Платон

Отец Георгиос принял Адониса как родного. В монастыре появились свободные кельи, ведь часть послушников-монахов ушла в партизаны. Адонис в целях конспирации облачился в подрясник и  камилавку¹⁷ не по уставу – так было безопаснее.

Ночью бывший эвзон навещал семью, передавая съестное: куриные яйца, свежевыпеченный хлеб, даже мёд – особое лакомство монастырской трапезной. Обойти посты немецкой жандармерии не составляло особого труда для пастуха, ориентирующегося в горах лучше любого проводника. Жизнь приобретала размеренный уклад, отголоски войны доходили до монастырской глуши лишь в виде слухов.

Правда, слухи казались ужасающими. Оттого многие из послушников считали доходившие сведения о голоде на материке неправдоподобными. Германские оккупационные власти отменили местную валюту и скупали за свои ничем не обеспеченные марки продовольствие, сами устанавливая курс обмена. За укрывательство продуктов для нужд рейха греков ждало суровое наказание вплоть до расстрела и полной конфискации имущества. Население в городах резко обнищало. Когда гитлеровцы обобрали все номы на материке, то голод докатился и до островов, даже до тех горных закоулков, где хозяйством управляли предприимчивые монахи.

Несмотря на то, что монастырские обители на Афоне считались зоной интересов специального подразделения СС «Аненербе» («Наследие предков»), организации, созданной для оккультно-идеологического оправдания расовой теории и завоевательной политики Третьего рейха, оккупанты не доверяли монахам, подозревая их в связях с англичанами и партизанами.

Да и как можно было доверять грекам?! Многие из религиозных деятелей действительно как могли боролись с пришельцами. Некоторые укрывали не успевших эвакуироваться английских военных, спасали раненых, сотрудничали с агентурой союзников, наводнившей Грецию. Встречались и такие, кто боролся с захватчиками с оружием в руках.

Хитроумный гауптштурмфюрер Шуберт знал об учинённом по просьбе  Священного Кинота¹⁸ покровительстве «Аненербе» над Святой Горой.

Причина обращения Священного Кинота к Гитлеру являлась прозаичной.  Карея¹⁹выбирала меньшее из двух зол, считая болгар вандалами, мстившими за поражение во Второй Балканской войне. Болгарские оккупанты закрывали греческие школы, устраивали кровавые расправы над беззащитными людьми, вынуждая население к массовому исходу. Из Восточной Македонии и Фракии изгонялось греческое духовенство, приходы и монастыри разорялись. София в угоду своей автокефалии присылала новых настоятелей-болгар.

Появление болгар на Святой Горе предстоятели посчитали немыслимым. Немцы казались игуменам более цивилизованными. Вот и обратились к Гитлеру. Фюрер был неожиданно тронут и взял Афон под своё крыло с помощью СС и «Аненербе».

Фриц Шуберт менее всего желал сталкиваться лбами с могущественным фондом «Наследие предков», поэтому с опаской смотрел на греческих священников. Однако, игумен Георгиос не понравился ему с того самого дня, когда Фриц устроил расстрел виновных в сопротивлении десанту люфтваффе в двух деревушках неподалеку от захваченного аэродрома. Он тогда очень спешил и не принял личного участия в обыске в угодьях игумена. А ведь там следовало всё прошерстить. Рыльце у этого чернобородого игумена в пушку. И он бы легко это доказал, имея все основания расстрелять священника за конкретное преступление.

Как только пришла директива конфисковать излишки урожая и организовать забой скота для нужд рейха на греческих островах, выдалась ещё одна возможность навестить отца Георгиоса. Фриц Шуберт не без удовольствия и пристрастия принялся исполнять поручение. На сей раз он явился в вотчину отца Георгиоса лично. Естественно, в сопровождении своей зондеркоманды.

– Я знал, что мы ещё встретимся, – чернобородый монах встретил Шуберта у ворот.

– Вот и славно! – изобразил ложную радость Шуберт, не очень-то стараясь выглядеть искренним. – Наверняка вы знаете и о причине моего визита. Рейх нуждается в продовольствии и дополнительном контингенте рабочей силы для отправки в Германию. До меня дошли сведения о том, что отара овец казненного старосты незаконно перешла в ведение вашего монастыря.

– Овцы зачастую переходят в ведение волков вне зависимости от человеческих желаний, – уклонился от ответа игумен.

– Я, конечно, могу и пофилософствовать, – выразил готовность Шуберт, – на сей раз я никуда не спешу. Поговорим о вечном, пока мои люди произведут тщательный, не в пример прошлому, обыск. Начался обыск. Люди Шуберта то и дело подбегали к своему командиру и шептали ему что-то на ухо.

Тем временем Фриц вел «душеспасительную» беседу со своим идеологическим противником, разбивая божественные аргументы священника о своё неверие.

Адонис и другие послушники скопились в саду, делая вид, что сортируют оливки, освобождая их от листьев и мусора перед тем, как отправить на отжим под жерновами. На самом деле они вслушивались в каждое отрывочное слово, в доносящуюся реплику, вглядывались в жесты беседующих и наблюдали за рыскающими по обители карателями. Те выносили мешки с зерном со склада и бурдюки с маслом из маслобойни, грузили всё это на подводы, получая одобрительные кивки от Шуберта. При этом отец Георгиос сохранял невозмутимое выражение лица, словно его эта экспроприация вовсе не касалась.

– Вы получите достойную компенсацию за изъятое и благодарность немецкого командования, – пообещал Шуберт, хитро щуря глаз. – Но меня по-прежнему интересуют овцы кириоса Ксенофонта, так, кажется, звали решившего поиграть в героя старосту?

– Именно так, я считал его своим другом. Он был уважаемым человеком, – без тени страха изрек отец Георгиос. – А благодарность приберегите для ваших «янычар». Что до денег, то они всегда могут обесцениться – ненадежное сокровище. Тем более оккупационные рейхсмарки, которые вы обмениваете по принудительному курсу.

Фриц лишний раз убедился в высокомерии своего визави и приступил к задуманному.

– Тот парень, в рясе… Кто он? – он указал на копошащегося в корзине с оливками Адониса, – камилавка на его голове выглядит несуразно. На ней гораздо лучше смотрелся бы фарион эвзона с кисточкой, не так ли?

– С чего бы это? – наконец-то Фриц Шуберт разглядел на лице настоятеля нечто похожее на испуг.

– Подойди-ка сюда, человек! – приказал немецкий офицер Адонису. Парень не сразу смекнул, что немец обращается именно к нему. Он даже обернулся, чтобы уточнить, нет ли кого сзади. Но нет. Гауптштурмфюрер смотрел на него в упор. Сомнение улетучилось.

Он отодвинул корзину в сторону, едва не рассыпав оливки, и встал. Ноги в коленках затряслись, в голову ударила кровь. Едва скрывая свой страх, Адонис приблизился к беседующим, сжимая в руках томик Платона, с которым не расставался, отвлекая себя от дурных мыслей и обиды на Катерину.

– Одна деревенская особа довольно лёгкого поведения утверждает, что в монастыре прячутся недобитые греческие эвзоны. Быть может, она лжёт? Что это у тебя в руках? – Фриц выхватил книгу. – Платон… С каких это пор послушники изучают не Евангелие, где проповедуется сострадание, а довольно жестокое и безжалостное учение? Ты ведь не трудник, и не послушник? Ты – Адонис? Так тебя зовут?

Парень стоял как вкопанный, не зная, что вымолвить в своё оправдание. Единственное, что пришло ему в голову – это снять камилавку.

– Какая чушь… – ухватился за последнюю соломинку игумен, – Чтобы лучше понять мирское, монах просто обязан иметь широкий кругозор. Оттого и Платон. Его миф о пещере – шедевр. Человек, находясь в ней, часто видит лишь тени, отбрасываемые огнём, выдавая свою иллюзию за реальность. Это поймёт лишь просвещённый.

– Эта аллегория о вас, греках. Вы давно утратили способность реально оценивать свою роль в этом мире, кичливо полагая, что с присущим небожителям великодушием одарили его цивилизацией. Вы ведь до сих пор полагаете, что облагодетельствовали этот мир! Сбросьте же оковы и взгляните на истинный свет, реальную цивилизацию. Поймите, наконец, что греки отныне и навечно на обочине истории! А тот образ сверхчеловека, что описан в ваших мифах про олимпийцев, воплотился не в местечковом герое, а в великом фюрере, – сверкнули глаза Фрица. Он не верил в то, о чём утверждал так пылко, однако хитрость давно стала его оружием.

«Быстро же ты отказался от собственной крови и забыл историю своего народа», - подумал Георгиос, а вслух сказал:

– Оковы на эллинов надевали завоеватели во все времена. И они их всегда сбрасывали.

– С помощью новых поработителей, – поправил его Фриц. – Если бы не немцы, вами бы правили англичане. Снова эти иллюзии. Вы утратили способность самостоятельно управлять своей страной. Но это бессмысленная дискуссия. Даже если вы вырветесь наружу из плена своих иллюзий и увидите яркий свет, то даже, согласно почитаемому здесь Платону, зажмуритесь и продолжите жить в своих заблуждениях. Сегодня цивилизация ушла далеко вперёд, греки волочатся в хвосте и никогда не догонят передовые страны. Эллада теперь провинция, и руины Акрополя – вечная печать отставания. Больше не возродится та красота и величие, ибо эстафета передана тем, кто ещё не устал на этом марафоне. Участь греков – рабство. Новая форма рабства. Она не так унизительна, но по смыслу является точно таким же порабощением слабого сильным. Вы никогда больше не станете Византией. Мне надо думать о будущем, а с вами, греками, я застреваю в прошлом… В своём проклятом прошлом…

На секунду Фриц вспомнил свое настоящее имя Петрос, и его от этого передёрнуло. Он встряхнулся и приказал:

– Приведите калеку!

В воротах появились приближенные Шуберта. Они привели инвалида на костылях. Адонис сразу узнал своего родного брата Димитриса.

– Ну что ж, продолжим рассуждать об учении и идеях Платона на конкретном примере. Философ полагал, что жизнь калеки – мучение для него и его близких. Похоже, именно он обосновал теорию жёсткой селекции и оправдал её в Спарте. Отчего не сбросить родившегося с дефектами младенца со скалы сразу, чтобы он не мешал полнокровной жизни здоровых, не обременял, не напоминал о горе. Разве от этого не стали бы счастливы все вокруг? Я согласен с практикой евгеники. И Германия ныне культивирует её. Лучшие призваны жить и править, неполноценные обречены стать рабами, а вырождающиеся должны умереть. Сейчас я исправлю ошибку и убью калеку, тем самым осчастливлю всех.

– Не убивайте его! – наконец издал голос Адонис.

– Так это твой брат? – улыбнулся Фриц Шуберт, довольный тем, что разыгранный им спектакль привёл к нужному результату.

– Мой… – опустил голову Адонис.

–И что же ты предложишь взамен, свою жизнь? Если так, то обмен не состоится. Во-первых, она и так целиком в моих руках, а во-вторых, это банально. Да и расходится с идеями Платона. Что есть у тебя такого, чем ты можешь выкупить жизнь?

– Я знаю, где стадо кириоса Ксенофонта. Я приведу овец, – молящим голосом предложил парень.

– Это намного лучше и ценнее твоей жизни. Приступай. Иди. А вернее – скачи, так быстрее. Возьми монастырскую клячу. На ней далеко не ускачешь, но всё же обернёшься быстрее. Пропустите его, он никуда не денется, пока его брат в заложниках! – скомандовал он своим уголовникам. – Все греки заигрались в благородство, замуровав себя в собственных иллюзиях. Пусть идёт и приведёт стадо. Будет работа для забойщиков скота и благодарность от германского командования. Ну а мы с отцом Георгиосом продолжим спор о том, прав ли Платон…

 

Примечания

 ^1. Эвзон – военнослужащий элитного подразделения пехоты греческой армии, сформированного в основном из горцев. (Здесь и далее примечания автора). Вернуться к тексту ↑

 ^2. Ном – то же, что префектура. Вернуться к тексту ↑

 ^3. Кириос – почтенное обращение к мужчине, эквивалентное «господин». Вернуться к тексту ↑

 ^4. Калимера – греческое приветствие «Доброе утро». Вернуться к тексту ↑

 ^5. Астакос – лангуст, омар (перевод с греческого). Вернуться к тексту ↑

 ^6. Агапайос – мужское греческое имя (от греч. Αγάπη – любовь). Вернуться к тексту ↑

 ^7. Эвхаристо – спасибо (перевод с греческого). Вернуться к тексту ↑

 ^8. «Oхи» – «нет» по-гречески. Один из самых важных государственных праздников в Республике Греция называется День Охи. Вернуться к тексту ↑

 ^9. Царухи – кожаные ботинки-сабо с чёрными помпонами, один из атрибутов национального костюма греков, парадная обувь эвзона. Вернуться к тексту ↑

 ^10. «Тарантелла» – название операции внешней разведки Советского Союза с 1930 по 1945 годы, основной целью которой являлся контроль за деятельностью английской разведки в отношении СССР. Вернуться к тексту ↑

 ^11. Хасапико – старинный танец греческих воинов. Танец, известный как «Сирта́ки» (от греч. συρτάκι – касание) стал популярным символом Греции лишь в 1964 году после выхода фильма «Грек Зорба». Он не является народным греческим танцем, однако представляет собой сочетание медленных и быстрых версий хасапико. «Сиртаки» – уменьшительная форма греческого слова «сиртос», которое является общим названием для нескольких критских народных танцев. Вернуться к тексту ↑

 ^12. Вергилий – персонаж «Божественной комедии» Алигьери Данте, предложивший стать проводником поэта в странствии по загробному миру. Вернуться к тексту ↑

 ^13. «Матильда» – средний пехотный танк армии Великобритании и её сателлитов. Вернуться к тексту ↑

 ^14. Ила – (греч. Ίλη) – основная тактическая единица конницы в армиях государств Древней Греции и кавалерии греческой армии периода тройственной оккупации. Ила последних двух веков соответствует кавалерийской или танковой роте. Вернуться к тексту ↑

 ^15. ЭЛАС – народно-освободительная армия Греции (греч. Ελληνικός Λαϊκός Απελευθερωτικός Στρατός – ΕΛΑΣ). Наряду с югославской партизанской армией Тито крупнейшее и наиболее боеспособное в Европе партизанское формирование греческого Движения Сопротивления. Была способна действовать полностью независимо от помощи союзников. Вернуться к тексту ↑

 ^16. ЭДЕС – Народная республиканская греческая лига (греч. Εθνικός Δημοκρατικός Ελληνικός Σύνδεσμος – ΕΔΕΣ) – одна из крупнейших армий Движения Сопротивления в Греции во время немецкой-итало-болгарской оккупации в период Второй Мировой войны. Вернуться к тексту ↑

 ^17. Камилавка – головной убор православного духовенства в виде расширяющегося кверху цилиндра. Является наградой для священников. Вернуться к тексту ↑

 ^18. Священный Кинот (греч.῾Ιερὰ Κοινώτης) – центральный исполнительный соборный орган управления Святой Горы Афон, в который входят представители 20 монастырей Афона. Располагается в Карее, столице монашеской республики. Вернуться к тексту ↑

 ^19. Карея, Карьес (греч. Καρεαί, Καρυαί, Καρυές) – населённый пункт в центральной части полуострова Айон-Орос (Афон). Вернуться к тексту ↑

 

Продолжение следует…