Читать, думать, творить
Ирина Костина
Дата публикации: пятница, 14 августа 2026 г. | Дата обновления:
От станции Оленья Москвы не видать
Об авторе
Ирина Анатольевна Костина – прозаик, член Российского союза писателей, окончила Уральский государственный университет имени А.М. Горького, имеет академическую квалификацию магистра, преподает русский язык и литературу в Екатеринбургском суворовском военном училище Минобороны РФ.
Одновременно с преподавательской работой занимается литературным творчеством. В 2018–2019 годах стала финалистом и номинантом конкурсов Российского союзе писателей «Наследие» и «Писатель года».
Автор повестей и романов «Селфи с улыбкой», «Таватуйские встречи», «Акимов: любовь, какая она есть», «По законам братства». Произведения Ирины Костиной публикуются в различных литературно-художественных журналах и альманахах. В 2025 году в Хабаровске издан её роман «Перерождение». Это попытка осмыслить сложные для нашей Советской Родины годы раскулачивания и репрессий, пережить вместе с не столь далёкими предками их растерянность, страх, отчаяние, желание быть нужным Отечеству и безмерную к нему любовь.
Говорят, когда идёт дождь во время похорон, это природа плачет по ушедшему. Но тот день был ясный, яркий, солнечный. Птицы старательно выводили хрустальные рулады вверх и вниз, словно оттачивая певческие навыки и зная, что человек при жизни любил петь и оценил бы их мастерство. Природа не плакала, она дарила всю возможную красоту мира человеку, который прожил полно, светло и красиво.
Он уходил неделю, которая всем показалась вечностью. Неделя боли, ослепляющего и изматывающего солнца, ужаса от осознания трагичности человеческой жизни и бессилия перед концом. Две снохи по очереди дежурили в палате: младшая с утра, старшая с обеда. Внучки сидели с ним в больнице постоянно, боясь оставить даже на час: пеленали, обтирали, переворачивали, поили, заглядывали в глаза докторам в ординаторской. Слушали его путаные фразы о жизни, о работе. Сознание постепенно покидало его светлую голову, в уме которой некогда безошибочно умножались четырехзначные цифры.
– Продукция выпущена... предприятие...– потом поворачивал голову к снохе, – но давай об этом не будем.
– Конечно, не будем, пап, – отвечала старшая невестка.
Он и в бреду, сквозь нестерпимую боль, в этом переходе в другое своё состояние абсолютно контролировал себя, чтоб не сказать ничего лишнего, что говорить было нельзя.
Внучки звонили в Смоленск его сестре, но он не хотел разговаривать ни с сестрой, ни с женой. С каждым разом он говорил всё меньше и меньше. В основном слушал. Внучки, ночевавшие с ним в палате в ту ночь, держали деда за руку, когда он перестал дышать.
– Уходите, девочки, – сказали ближе к вечеру заведующий отделением и молодой лечащий врач. – Сегодня точно уже уходите.
– Не можем, – плакали девушки. – А вдруг ему что-то понадобится, а никого рядом нет. Разрешите быть с ним.
– Обещайте, что не будет рыданий…
– Обещаем. Честно.
В половине второго они приехали из больницы с сумками, пакетами, памперсами, опухшие от слёз. Их трясло.
Ирина расплакалась, поцеловала дочерей.
– Чаю?
– Да, мам, только горячего чаю.
Они рассказали родителям, что он ушёл во сне. Старший сын сидел на кровати, словно отлитый из свинца. Слёзы текли безостановочно.
На прощании внучки положили под покрывало любимые дедовы часы и любимый парфюм. Потом набрали номер его сестры Лили в Смоленске и поднесли телефон к его побелевшему уху. Они обещали ей, что в морге она в последний раз поговорит с любимым братом и попрощается. Казалось, выражение его лица смягчилось, потеплело. Девушки слышали, как на том конце кричали, плакали, причитали, нежили брата ласковыми словами.
– Тётя Лиля, всё. Пора. Мне кажется, он слышал вас, – сказала средняя внучка.
Жена, глядя на них, украдкой положила к правой руке, поближе к ладони, его мобильный телефон. Зачем? Она не могла себе ответить на вопрос. Просто боялась потерять связь с ним, которая длилась более шестидесяти двух лет. Она не плакала, боялась смотреть на лежащего мужа, хотела заполнить память картинами из жизни, где он энергичный, красивый и смеющийся. У него была такая изумительно красивая улыбка!
Хоронили с воинскими почестями: военный караул у гроба, оркестр, торжественные слова, которые он бы хотел услышать, «Прощание Славянки» при опускании гроба, ружейные залпы. Всё соответствовало его представлениям о том, как должны хоронить человека, всю жизнь прослужившего своей стране.
На поминках сноха, жена старшего сына, говорила слова, которые он хотел бы услышать.
– Сегодня мы проводили Станислава Николаевича, нашего любимого мужа, отца, свёкра, деда, прадеда, коллегу. Хотелось бы сказать – друга, но, как он сам шутил в последнее время, друзей его уже нет, он проводил всех, попрощался с каждым. В наших сердцах он останется самым добрым, ласковым, бесконечно любящим свою семью. Не было проблемы, которую бы он не решил, не было вопроса, который он бы не помог разобрать, не было просьбы, которую бы он не выполнил. Человек чести, наполненный любовью, интересом к жизни. Но сегодня надо сказать ещё об одном. Очень важном для него. Он был истинным сыном своей страны, гражданином и патриотом. Когда стране было очень нужно, он, не раздумывая, поехал туда, где нужна была его помощь, молодость и силы, потому что он офицер. Коллеги знают, что очень много лет, все годы военной службы и работы на комбинате он посвятил служению Отечеству. Для него значим был каждый праздник, связанный с событием в стране, он всегда отмечал День Победы, так как ребенком, в семь лет встретил Победу. Он хорошо понимал, что такое долг перед Родиной, и многим пожертвовал ради неё.
Ещё в больнице он её подозвал:
– Ирина…Все должно...со–от–вет–ство–ва–ть, – стараясь выговаривать четко, с огромным трудом выдохнул он.
– Я поняла тебя, папа, – кивнула она свёкру, – всё будет соответствовать.
Всё соответствовало его памяти, желаниям, представлениям.
Вернулись домой. Пили водку, мало говорили. Сначала вдова говорила, говорила. А потом словно онемела. Сыновья и внуки не решались оставлять её одну.
– Идите по домам. Все идите. Я хочу побыть одна. Я устала.
Слёз не было. Сидя в темноте спальни, она перебирала, как бусины, фрагменты встреч, радостных и трагических событий, которые пережила вместе с ним. Они приходили в голову не четкими образами, а только как что-то мимолётное, размытое, как картины импрессионистов, где стёрты линии и лица, а есть только ощущения и настроение.
Его маму ещё младенцем нашли в диком винограднике в Татарстане в 1913 году. Раз в винограднике, – в детском доме дали ей фамилию Виноградова. Назвали Надеждой. Пусть у ребенка будет надежда на жизнь. По смуглому личику, темным волосёнкам и узкому разрезу тёмных глазёнок было понятно, что непутёвая мать не зря подкинула малышку. Видимо, прижила девочку от татарина и подальше от позора и чужих глаз выбросила. От позора ли, от голода ли – уже не узнать. А девочка выжила, получила в детском доме рабочую специальность, стала хорошей хозяйкой и красивой невестой.
Жених Николай был полной противоположностью Наде: высокий, стройный, светловолосый, почти седой, с белёсыми бровями и ресницами, но они не портили его красивого чистого лица. Он был сыном польской панночки и офицера царской армии. Николай служил в КГБ, занимал должность начальника отделения, их с молодой женой направили на Сахалин. Станислав, родившийся в 1939 году, был вторым из четверых детей. Николая на фронт не забирали. Он писал рапорт один, другой раз, но непременно получал отказ. Говорили, что на Сахалине тоже обстановка приближена к военной, и он нужен на службе дома. Во время войны он почти безвылазно находился на службе. Так и Победу встретил в своём кабинете.
Отец ушёл из семьи, когда дети выросли. Встретил молодую женщину, красивую, лёгкую, хорошо образованную.
Дочки Галя и Лиля старались поддерживать мать, которая сразу сникла, погрузнела и постарела. Но ничего плохого не говорила про мужа и детям не разрешала. Обстановка в доме стала ещё строже, чем при отце. Галя уехала учиться, вышла замуж за моряка, и Стас остался за старшего: пытался что-то из чего-то варить на обед младшим детям, пока мама работала, следил за младшей сестрой и братом. И как взрослый рано стал курить, оправдывая это тем, что, когда курит, меньше хочет есть. А потом поступил в Иркутское лётное училище. Там он немного отвлёкся от домашних забот, ему нравилось учиться, он был очень способным, особенно в математике. Он прекрасно умножал в уме четырехзначные числа, запоминал страницу текста и на спор потом рассказывал товарищам. Курсанты подсовывали ему на спор тексты всё серьёзнее и серьёзнее, надеялись, что он не осилит, собьётся, но проигрывали в споре отчаянно. А он, куря папироску, небрежно держа её в зубах набок, хитро усмехался.
Станислав был красив необыкновенно: высокий, черноволосый, смуглый, с карими глазами и изогнутыми бровями. Сказывалось смешение кровей. Девушки на танцах были от него без ума, его изящно очерченные губы хотели целовать все девчонки. И он влюблялся во всех подряд: в буфетчицу тетю Дашу, в актрис Зою Федорову и Грету Гарбо, Ингрид Бергман, в каждую хорошенькую девушку в клубе.
Однажды в кинотеатре он встретил худенькую девушку из Китая, которая прибыла с делегацией. Два дня Стас сбегал из училища, и они гуляли по городу, боясь взяться за руки. Он понял: влюбился по-настоящему. Вскоре она уехала. Он узнал, что его китаянка проходит практику на Свердловском станкостроительном заводе. После очень долгих поисков раздобыл адрес и написал ей письмо. Долго ждал, переживал, строил какие-то планы, торопил время. Через месяц получил долгожданный ответ. Дрожащими руками, портя конверт, вскрыл письмо. Сердце тревожно стучало. Внутри он обнаружил только фотографию… Мао Цзэдуна! Это был знак: она призналась ему в любви.
После училища его направили служить в лётную часть в Свердловской области. Вскоре, в сентябре 1957, случилась авария, получившая название «Маяк». Кого отправить, как не молодых, неженатых лейтенантов? Об этой аварии не очень много известно, о ней стали говорить только после аварии на Чернобыльской АЭС, но сейчас понятно, что катастрофа была чудовищной.
Мощность доз на территории одной воинской части достигала шести рентген в час, это в сотню тысяч раз выше безопасного для человека уровня, а в помещениях – до трёх рентген в час.
Вместе с переселением в населённых пунктах и на химкомбинате активно велась ликвидация последствий радиоактивного взрыва. В работах задействовали всех, кого только можно. Сотрудникам предприятия помогали тысячи военнослужащих, заключённых и гражданских лиц.
У некоторых были ожоги, они никак не заживали. Пациентов отправляли в московскую клинику. По городу ездили машины, которые поливали дороги марганцовкой. Заражённых радиацией людей с КПП отправляли в медпункт, где их обрабатывали марганцовкой, щавелевой кислотой и нашатырём и отправляли в душ.
Звенело всё!
Станислав с четырьмя товарищами, видимо, работал там, где находиться было нельзя. Потом он обтекаемо говорил, что ноги у него болят оттого, что стоял в холодной воде в какой-то школе. Наверное, стоял в воде. Но не в школе.
После «Маяка» был год больниц и госпиталей. Вскоре он с товарищами вернулся в часть. Потом служил в другой, соседней. Бог пощадил, дал шанс пожить и ещё послужить Родине.
Свою будущую невесту Станислав встретил на катке. Алла была в белой шапочке с «ушками», белом пушистом свитерке, белых пушистых варежках, связанных бабушкой. Она показалась ему нежной пушинкой: белой, хрустальной, причудливой. Он подхватил её, когда хулиганы подсекли её на повороте. Стас быстро сориентировался, подъехал, удержал на ногах.
Она готова была расплакаться, так было обидно.
– Не плачь, а то будут морщинки! – пошутил он, почти обнимая её. Девушка ему очень понравилась. – Как тебя зовут?
– Алла.
– Красивое имя. Аленький…
– Меня так бабушка зовет! – рассмеялась Алла.
Они катили по кругу, держась за руки, чтоб никто больше не посмел её толкнуть, слушали музыку, звучавшую из динамиков, ловили ртом огромные узорчатые снежинки, освещённые столбами света фонарей и ещё несколько секунд красовавшиеся на замёрзших щеках, чтоб ими можно было полюбоваться.
Когда стояли в гардеробе на выдаче обуви, она услышала его фамилию. «Приличная, не стыдно такую взять, когда замуж выйду», – пронеслось в голове. Она рассмеялась своим мыслям. А ему было не до смеха. Он должен скоро уезжать на Крайний Север, куда его переводили к новому месту службы. Как быть? Он влюбился!
Решили расписаться немедленно, не афишируя, и прийти к маме и отчиму Аллы со штампом в паспорте. Они встретились у горсовета. Он после бани, гладко выбритый, в лейтенантской форме, в руках держал букет алых гвоздик. Алла впервые сделала в парикмахерской прическу на стриженых волосах, в светлом платье под бежевым плащом. Тоненькая, радостная, похожая на лёгкую птичку.
Отделение ЗАГСа было в здании горсовета. Сухая, как стрекоза, оформитель брачных дел в вытянутом трикотажном костюме строго заявила:
– Только через испытательный срок!
– Да вы поймите, мне уезжать через несколько дней.
Стрекоза, рванувшись, равнодушно смахнула со скатерти дохлую муху и поставила точку:
–Порядок для всех один.
И тут в женихе проснулся Гамлет из одноименной трагедии, на которую он ходил в Иркутском театре.
– И как прикажете быть? Оставаться сожителями? Так нельзя с молодым офицером. Не уйдём, пока не распишите.
Погремев ключами у обшарпанного сейфа, стрекоза объявила:
– На втором этаже в своём кабинете председатель горсовета. Поднимитесь. Если она даст добро, я вас распишу сегодня. Но уверена: разрешения не будет.
В приемной второго этажа секретарь дала лист бумаги и школьную ручку. Прекрасным каллиграфическим почерком молодой офицер изобразил крик души: «И вдали, и вблизи, и на Севере не будет заначивать зарплату, обещает любить, лечить, заботиться, носить на руках…»
Председатель горсовета, обаятельная статная женщина, рассмеялась:
– У вас светлая душа, молодой человек. Но это эмоции. А хорошо бы документ из части.
– Не подумал я. На оформление и подпись справки уйдёт три дня. А там выходные. А во вторник уезжать!
Женщина взяла из хрустального стаканчика красный карандаш и подчеркнула: «Обещаю любить…».
– Клянетесь?
– Могу выпить чернила!
– Ладно. Лучше пейте шампанское, – и поставила свой драгоценный автограф. – Совет да любовь!
Стрекоза недовольно смотрела на разрешительную резолюцию:
– Надо же. Дала добро.
И тут же ехидно поддела:
– Ведь от неё же муж сбежал. Вот за этим столом оформляла их развод.
– Ну, нельзя же так, – заметил Станислав. – Всякое в жизни бывает.
После регистрации они спускались по ступенькам вниз и остановились на лестничном пролёте, не дойдя до первого этажа. Он вопросительно глянул на Аллу. Она, поняв его, согласно кивнула.
– Я тебе сейчас ещё куплю.
Алла протянула свадебный букет мужу. Стас рванул на второй этаж, пробежал по приёмной мимо обалдевшей секретарши и распахнул кабинет. Шло совещание. За длинным столом сидели заместители председателя. Станислав, не обращая внимания на удивленных чиновников, быстро подошёл к хозяйке города, сидевшей во главе стола.
– Вы сегодня поймали букет невесты. В этом году вы встретите мужа. И вам повезет.
Председатель горсовета с удовольствием расхохоталась, откинувшись в высоком дерматиновом кресле:
– Авантюрист!
Договорились с Аллой, что он уезжает первым, а она приедет, как только он устроится и получит жильё.
В поезде они с товарищами кутили, отмечали его свадьбу. Пили от Свердловска до Ленинграда и от Ленинграда почти до самого Мурманска, чуть не проехали маленькую станцию Оленью – место назначения. Молодость! А где молодость, там – смех, шутки, розыгрыши.
Никто не обижался на приколы товарищей, не таил злобы, ведь в финале любого розыгрыша обычно все дружно смеялись и пили чай с печеньем. Доставалось чаще всего новичкам. Чего только не придумывали старожилы, чтобы их прикол был правдоподобным, интересным, но при этом не унижал достоинства.
Спустя месяц после появления в части Станиславу с товарищами секретарь партийной организации Михаил Егорович предложил заплатить партийные взносы. Стас честно назвал ему сумму месячного денежного содержания. Старший сослуживец произвёл небольшое арифметическое действие и в ведомости проставил сумму партийного взноса.
– Станислав Николаевич, – официальным тоном обратился к лейтенанту секретарь, – не торопитесь прятать в карман кошелёк.
Он вытащил из папки другую ведомость. По ней надлежало заплатить десять рублей. По тем временам это были немалые деньги для лейтенанта. Тогда он получал всего 250 рублей в месяц. Перехватив немой вопрос, старший товарищ сказал:
– Эти деньги пойдут на восстановление народного хозяйства Вьетнама. В нашей партийной организации этот взнос уже все внесли.
Михаил Егорович показал отпечатанную типографским способом ведомость. Действительно, уже все коммунисты подразделения расплатились. Оставался он один. Не очень радостно Станислав опять достал кошелек.
В шестидесятые годы американцы вели интенсивные бомбардировки Вьетнама, их полумиллионный воинский контингент оккупировал южную часть суверенного государства. Советские люди сочувствовали братскому народу, оказывали ему всестороннюю материальную и военную помощь. Поэтому не было ничего удивительного в том, что секретарь предложил Станиславу скинуться «на Вьетнам».
Молодые офицеры волей-неволей стали интересоваться событиями в этой тропической стране, готовили выступления-пятиминутки на политинформации, искренне желали им скорейшей победы. Просматривая центральные газеты, они искали заметки, связанные с войной во Вьетнаме, старались найти ответ, когда же, наконец, закончится война. Переживали, когда «братья» вели вялотекущие боевые действия, хотя каких-нибудь полгода назад им было совершенно безразлично, с кем и как воюют вьетнамцы, а с кем дружат.
Время шло, новые лейтенанты исправно платили взносы, почём зря ругая американцев. Их чувства особенно обострялись в день получки. Знали, что сейчас подойдёт Михаил Егорович и их красная десятка перекочует к нему.
– Когда же закончится эта война? – вопрошал Станислав.
Однако его никто не слышал.
По-другому вёл себя лейтенант Олег Визгалин. Он тоже оказался в поле зрения секретаря партийной организации. Членом партии Олег не был, поэтому партийная дисциплина для него была необязательной. Но не таков Михаил Егорович. Он постоянно «работал» с Визгалиным, взывая к сознательности.
– Я не коммунист, не обязан платить деньги «на Вьетнам», – заметил лейтенант, когда в очередной раз Андреев пытался провести с ним беседу.
– Но вы же служите в коллективе коммунистов, должны идти в ногу со всеми, – парировал секретарь. – Необходимо быть сознательным. Вы представляете, как сейчас тяжело живётся братьям-вьетнамцам?
– Я знаю, что вьетнамцам сейчас нелегко, – отвечал лейтенант Визгалин. – Но с этой получки не могу внести взнос. Когда я прибыл к вам для дальнейшего прохождения службы, никто об этом не говорил.
С августа по май следующего года Станислав исправно платил взносы на восстановление народного хозяйства братского Вьетнама, при этом искренне хотел, чтобы эта проклятая война наконец закончилась. Этого жаждал и сослуживец Визгалин, хотя и не платил регулярно взносы. За их эмоциями с любопытством наблюдали старшие товарищи и про себя посмеивались.
На майские праздники Михаил Егорович в компании с другими офицерами остановили Станислава в коридоре и торжественно объявили, что он успешно сдал «экзамен на интернационализм», и вернули все его «вьетнамские» взносы. Через минуту вместе со всеми они смеялся над этим розыгрышем, длившимся более полугода. Вечером в клубе молодые офицеры с лёгкостью потратили все деньги, собранные «на Вьетнам».
Станислав ждал жену. К её приезду обещали дать комнату в коммунальной квартире на трёх хозяев. Пока он имел только койку в общежитии барачного типа, а ещё через неделю – получил комнату в том же общежитии. Но товарищи постоянно просили у него ключ от комнаты, чтобы провести там время со своими знакомыми женщинами.
– Николаич, ну, дело молодое. Сам понимаешь…
И он понимал. Из-за своего понимания часто ночевал в какой-нибудь комнатке на пустой кровати офицера, находящегося на ночном дежурстве.
В коллективе знали, что из-за отсутствия жилья ему постоянно приходилось к концу рабочего дня искать приют. По простоте душевной он верил в то, что, написав рапорт на имя командира о предоставлении жилья, он вскоре его получит. Время шло, но положение дел не менялось. Своими невеселыми мыслями он поделился с машинисткой и делопроизводителем – Натальей и Полиной.
– Скоро жена приедет, а я бездомный. Вроде как обманул её с жильём.
Женщины не только посочувствовали ему, но и вселили уверенность в том, что у него в ближайшее время будет однушка! Однушка? Вот те раз. Такое счастье может привалить только при наличии ребёнка.
– Так ведь он когда-нибудь родится, ребенок? – прищурилась Наталья.
Спустя неделю его позвали к телефону. На том конце провода сотрудница тыла, так она представилась, сообщила, что квартирной комиссией управления части ему выделили однокомнатную квартиру в одном из отдаленных домов, стоявших у самого леса. Он должен сходить и посмотреть выделенную ему квартиру – подходит ли? При согласии заселиться должен сразу сообщить в тыл части.
От этого сообщения Станислав почувствовал себя на седьмом небе. Отпросившись у изумленного командира, помчался по названному адресу. Зима была в тот год ранняя, от морозов трещали ели. Наступала полярная ночь, фонарей на улице не было. Один бог знал, где находится дом с нужным номером! Утопая в снегу, лейтенант плутал между одноэтажными заснеженными домами-бараками, промёрз как собака. Но согревала мысль, что у него скоро появится своя квартира и не нужно будет скитаться по чужим углам. Долго бегал он взад-вперед по указанной улице, но так и не нашёл нужного дома. Постепенно стала зарождаться мысль, что его в очередной раз разыграли. Но кто? Он мысленно просеивал лица сослуживцев, в той или иной мере связанных с разговором о квартире. И тут его осенило. С ним могли так подшутить только Наталья и Полина. Не случайно они хихикнули, когда он поехал смотреть квартиру.
В подразделение пришёл злой, голодный и озябший, тулуп стоял колом. Ребята ничего не спрашивали. А вот женщины время от времени заводили разговор о квартире. Он молчал. Через месяц он всё-таки получил большую комнату в коммунальной квартире на трёх хозяев. И не у леса, а в центре городка. Обиды на женщин не таил. Отношения с ними оставались дружескими.
Но от дружеской мести он не отказался. Вскоре и случай удобный подвернулся. В часть привезли дефицитные товары. Их распределяла так называемая «лавочная комиссия». Двум красоткам не терпелось узнать, что нового завезли. Они жужжали с самого утра и были невнимательны к заходившим по делу офицерам. Стас, зайдя к ним, быстро понял, что происходит. Зайдя в канцелярию, попросил разрешения позвонить по телефону. Засунув палец за щеку, он прокричал в трубку, словно впопыхах:
– Лещёва Наталья, Красулина Полина! Лавочная комиссия распределила на вас дефицит!
– А что там? – раскудахталась Наталья и, прикрыв трубку, позвала подругу. – Полина! скорее сюда!
Потом снова важно в трубку:
– Так что распределили?
– Зачитываю: тени импортные бирюзовые две штуки, помада импортная перламутровая – две штуки, духи «Красная Москва» – две штуки, духи польские «Быть может» – две штуки. Зачитал сразу на обеих.
– О! Как много всего! – захлебнулись от радости подружки.
– Забрать ровно в семнадцать часов! – скомандовал Станислав.
Он в семнадцать сам планировал прийти в лавку, чтоб получить для жены духи «Быть может» и крем для рук.
В лавке он был за пятнадцать минут. Пропустить подготовленного им спектакля он никак не мог. Ровно без одной минуты семнадцать Наталья и Полина впорхнули в лавку.
Отпускавший дефицитные товары работник военторга удивленно вскинул брови.
– Мы за товаром, – громко объявила Полина, чтоб слышали все присутствующие.
–Напомните фамилии, может, я запамятовал.
– Лещёва и Красулина! – громко обозначились красавицы.
– И что там у вас? – спросил Станислав.
– Тени импортные, помада импортная, духи польские «Быть может» – две штуки… Нам звонили!
– Ах, звони–и–и–ли. Ясно всё, – усмехнулся кладовщик.
– А губа не треснет – столько получить? – засмеялись молодые лейтенанты.
– Духи польские «Быть может» только жёнам старших офицеров!
– Вон, Костину духи распределили к рождению ребенка, жена скоро родит!
– Девушки, посторонитесь, я получу товар, пока вас в списках ищут, – подколол подруг Станислав, и с важным видом подошёл к прилавку. А потом, подмигнув, обратился к кладовщику:
– Может, им хоть пудра достанется из остатков? Знаете, такая, с пуховкой? Жалко ведь девушек.
– Ах, пудра?! – пошла на него с кулаками Полина. – Я тебе ее без пуховки по лицу намажу!
Стас расхохотался:
– Долг платежом красен! С наступающим Новым годом, красавицы! – успел он им крикнуть с порога.
Рождение сына ждали к Новому году. Но ему рождаться в зиму, видимо, не очень хотелось. В клубе на новогоднем вечере Алла появилась с огромным животом, в плиссированной розовой юбке и широких белых валенках. Она уплетала пирожное в буфете, когда к ней подошла гинеколог из госпиталя.
– Алла! Я думала, ты давно родила! – изумленно прокричала она сквозь музыку. – Тебе морковку есть надо, а ты булки и пирожные лупишь! Завтра же жду тебя в госпитале! Будем рожать.
Но Алла, по-девичьи боясь боли, пряталась от врачей дома.
Родила она почти через неделю. От её криков все солдаты, находившиеся на лечении в госпитале, сбились в столовой. Сначала они смеялись и шутили, потом смех стих до редких смешков. Через сутки мужчины, сдвинув стулья в угол, стали нервно спрашивать у персонала, скоро ли этот ужас прекратится.
– Почему так долго? Там всё нормально идёт, теть Паш? – пытали они санитарку, женщину из саамского поселения.
– А как вы думали, касатики, вот так деточки и достаются. А некоторые отцы потом ещё и бросают своего ребятенка. Ироды!
– Ну, этот папаша точно не бросит! Ребенок так тяжко достался, – нервно затягиваясь сигаретой и дымя в открытую форточку, ответил солдат.
– Конечно, боль и страх быстро забываются. Только и будут вспоминать эту сказочную ночь, и что ребенок родился под северным сиянием, на далекой от Москвы станции Оленьей, – согласилась Тётя Паша.
А ночь стояла тихая. Заснеженные ели поддерживали острыми верхушками чистое небо, словно пытаясь его проткнуть. И, наверное, протыкали, потому что по всему небу расплывалось ослепительное зигзагообразное многоцветье северного сияния. Казалось, краски выливались прямо из распоротой небесной тверди, играя фигурами и цветами, металлическим блеском отражаясь на заснеженных крышах, в стёклах домиков и на белом покрывале, укутавшем лес. Всё новые и новые формы, выплескиваемые сверху, ложились на посёлок. Госпиталь стоял на пригорке, освещённый северным сиянием, и казалось, он находится в новогоднем шарике, который только что потрясли, чтобы снег взлетел и снова тихо падал и укрывал волшебный мир.
После трёх лет службы на Крайнем Севере Станислава с семьёй перевели в родной горок Аллы, где они и познакомились. Вскоре у них родились мёртвые девочки-близняшки. В семье трудно пережили эту трагедию. Благо – молодые, смотрели вперёд, жизнь казалась долгой. Родился второй сын, забылась боль. Вместе окончили институт – филиал московского ВУЗа. Станислав часто бывал в командировках в Москве, его приметили в министерстве. Поэтому не было для него неожиданностью, когда командир однажды сообщил о том, что министерство запросило у него согласия на перевод Станислава.
– Я дал «добро»! Ждите вызов! – улыбнулся командир. – Как говорится, большому кораблю – большое плавание.
Этой новостью Станислав тут же поделился с Аллой. Не сказать, что она сильно обрадовалась тому, что придётся уехать от мамы, но порадовалась за мужа, за его продвижение по службе. Супруги начали потихоньку готовиться к переезду. Как раз в то время в местных магазинах появились новинка – фибровые чемоданы. Лёгкие, удобные, главное – вместительные. Выстояв в очереди, Станислав приобрёл пару штук дефицитного товара. Алла аккуратно уложила в них необходимые вещи детей. Своих нажили пока немного. Мебель, другие крупногабаритные предметы домашнего обихода распродали, что называется, влёт. Комнаты в их хрущевской полуторке опустели. Пришлось спать на раскладушках. Но чем не пожертвуешь ради столицы.
Прошла неделя, другая. Москва молчала. Не выдержав, Станислав обратился в отдел кадров с просьбой узнать, скоро ли придёт вожделенная телеграмма из Москвы. Старший инструктор успокоил:
– Такие дела быстро не делаются. Ждите!
Тут подошёл отпуск. Станислав решил съездить в столицу и на месте узнать, в чём загвоздка. Через несколько дней был в министерстве. Там его встретили, как родного: угостили кофе, участливо расспросили о службе. Он охотно рассказывал обо всём, что интересовало товарищей, поделился планами на будущее.
В кабинет заглянул руководитель отдела, куда предполагался перевод.
– Станислав Николаевич, здравствуй! – крепко пожал он руку. – Какими судьбами?.. Молодец, что приехал. Загляни-ка ко мне.
В кабинете Станислав спросил, почему до сих пор нет телеграммы о переводе. Руководитель удивился:
– Тебе разве не сообщили о причине отказа?
– Нет. А был отказ?
– Странно. Да, в переводе отказано. Кадровики должны были об этом сообщить ещё три недели назад. Тут дело вот в чём, – продолжил руководитель. – Министерство приняло решение приглашать на работу в Москву только тех сотрудников, у которых здесь есть жильё. У тебя, как известно, его нет. Но ты не очень переживай. Начальство меняется чаще, чем мы… – сделал прозрачный намёк собеседник. – А пока продолжай служить на старом месте. Может, что и изменится.
Шагая на вокзал, Станислав успокаивал себя:
– Москва, конечно, хорошо – столица всё-таки. Но привыкать нужно здесь. А на Урале окружают настоящие друзья, без которых, как поётся в одной песне, жилось бы трудно и скучно.
Спустя много десятилетий, Станислав поблагодарил судьбу, что остался на Урале. Сразу после отпуска ему предложили перейти на солидное предприятие в военную приёмку. Дали прекрасную трёхкомнатную квартиру. А мебель они купили новую. Новую стиральную машинку, новый кухонный гарнитур, который в прежнюю квартиру не вошёл бы. Здесь состоялась его жизнь. А Москва… Отсюда её не видать.
Годы пробежали так быстро, что, казалось, юбилейные даты случаются чаще, чем баня по понедельникам. Самые важные вехи в его жизни – рождение внуков. Особенно была долгожданной первая внучка. У них с Аллой две дочки-близняшки родились мертвыми. Видимо, радиация, полученная на «Маяке», догоняла неминуемо и была безжалостна. Наверное, поэтому первая внучка была такой любимой. У старшего сына в итоге четверо детей: три дочери, и уже после сорока родился сын. У младшего сына – два богатыря. Всё было стабильно, без потрясений, как мечталось в давно прошедшем голодном детстве. Всё есть, и желать, кроме благополучия внуков, нечего. Всем помог получить образование. Дедом был сумасшедшим, любящим.
Перед праздниками и днями рождения всегда сначала обходил магазины, смотрел, где что есть интересного, что можно купить на праздничный стол, придумывал меню. Он никогда не приходил в гости с пустыми руками. Приносил с собой большой кожаный портфель в виде саквояжа, называя это «джентельменским набором», в нём было все: слабосолёная семга, баночка икры, кусок сыровяленого мяса, копчёная колбаса, сыр двух сортов, фрукты, коробка конфет, бутылка шампанского и водки либо коньяка. Любил собирать на праздники всех детей и внуков и угощать за большим столом. Он хорошо готовил с детства, когда приходилось делать обеды и ужины из того, что мог найти в шкафу у матери, пока та работала или ездила по больницам. А сейчас, когда в магазине можно купить всё, накрыть на стол было для него в радость.
– Дедушка, приготовь своё фирменное мясо, – просил младший внук.
Он улыбался и, конечно, готовил мясо, вкуснее которого родня не ела нигде.
– Пап, научи уже его готовить мясо по своему рецепту, – говорила старшая невестка. – Будет блюдо «От деда».
Он сидел, откинувшись на стул, и с любовью смотрел на членов своей большой семьи, пел арии из любимых оперетт, рассказывал, как начинал службу на Севере, как потом стал служить на комбинате в военной приёмке, вспоминал друзей и сослуживцев, слушал смеющихся внуков и чувствовал себя совершенно счастливым. Счастье, на самом деле, очень простое: ты нужен и любим, и ты любишь. Не имеют значения дома и квартиры, зарплата и звания, не они делают жизнь полной и тёплой. Счастлив, когда сын помогает делать ремонт в квартире, когда невестки спрашивают, удобно ли ему сидеть, и подкладывают подушку под спину, когда внучки часто навещают и звонят каждый день. Несравнимо ни с чем тепло любимых людей. Греет и делает жизнь осмысленной только оно.
Иногда он уезжал на несколько дней на охоту и рыбалку с давними друзьями. С одним из них работал в одной группе. Александра Владимировича, полковника в отставке, Станислав знал много лет и считал его блестящим специалистом.
Станислав Николаевич задерживался на работе частенько: то принимал продукцию, то бумаги оформлял. В тот день он вернулся из цеха в отдел, чтоб оставить документы в сейфе. В соседнем кабинете горел свет.
– Александр Владимирович, ты что так долго? – заглянул он к коллеге.
– Не идут ноги домой. Знаешь, хоть оставайся на работе. Может, сказать Василию Фёдоровичу, что не успеваю доделать до утра, и остаться на вот этом диванчике?
– Допекла? – коротко спросил Станислав.
– Знаешь, Стас, я терпел её всю жизнь, маленькую, желчную, сварливую, недалёкую. Сначала терпел из-за маленьких детей, думал, что она просто устаёт, а не характер мелочный, потом боялся унизительного разбирательства на партсобрании, потом – чтобы не навредить карьерному росту, потом – жалел детей, а когда с возрастом болезни подступили – куда уйдёшь? Единственным местом, где могу быть самим собой, всегда была дача. Уезжаю туда с первым весенним теплом, а возвращаюсь с осенними заморозками. На работу – с дачи, с работы – обратно. Неуютно чувствую себя, когда появляется жена. Сторонюсь её, стараюсь не вступать ни в какие разговоры. Она всегда находит причину для недовольства, любит испортить настроение. Вот и в этот раз.
Станислав молча слушал, присев на стул возле двери. Всё, что говорил товарищ, было понятно и без эмоциональных пояснений.
–Брось тяпку. Иди обедать, – громко приказала мне Ольга.
–Я делал вид, что не слышу, – продолжал Александр Владимирович, – пусть поест сначала она. Уж очень не хотелось видеть, как она обсасывает ложку.
–Ты что, ещё и оглох? – с напором и на повышенных тонах окликнула жена.
– Приладив тяпку к кустам, я медленно пошёл к домику. Она закатывала огурцы на кухне.
– Видишь? Теперь всю зиму будем с огурцами.
«Да пошла и ты, и твои огурцы», – подумал я, но согласно кивнул головой:
– Это хорошо, но зачем столько?
– И началось на пустом месте: «Ты ни о чём наперед не думаешь!.. От тебя помощи не дождешься!.. Только работа на уме!.. Сидишь, как пень, ничего тебя не интересует!..»
– И так плохо, и эдак плохо! Если настроение плохое, то, как ни крутись, всё равно получишь на орехи! Я уже сижу тихонько в своей комнате, разгадываю свои судоку, смотрю спортивные передачи, ни во что не лезу.
Станислав Николаевич вдруг вспомнил, как отмечали золотую свадьбу Александра Владимировича и Ольги Сергеевны. Пришли друзья, соседи. Дочь живёт на Дальнем Востоке, не так просто прилететь. Станислав смотрел на друга.
Тот сидел и наблюдал, как жена пятернёй удерживает вилку, как щетинятся у неё над губой бородавчатые волосы, как перпендикулярно стриженой голове торчат её посиневшие уши.
Все по очереди говорили поздравительные тосты, хвалили за терпение, восхищались неувядаемыми чувствами.
– Как повезло, полвека вместе!
Она улыбалась. Улыбался и он.
Уловив паузу, встал. Поднял стакан водки, обвёл всех вдруг отяжелевшим взглядом, проговорил неестественно хрипло, как будто порвал в себе очень важную струну:
– Горько!
И выпил. До дна.
– Я на работе уважаемый человек, – горевал Александр Владимирович, – меня любят коллеги, женщины оглядываются. Я чувствую себя значимым и нужным. А дома я ничтожество последнее, которого из угла в угол гоняют, которым помыкают. Мне на пенсию скоро. Я боюсь дома оставаться наедине с ней.
– Но спать надо в своём доме, на своей кровати, с комфортом. Мы это все заработали и заслужили. Собирайся. Поехали по домам.
– Не представляю, как я выживу. Может, не уходить? Работать до последнего дня?
«Действительно, горько!» – подумал Станислав Николаевич, закрывая и опечатывая кабинет.
– Саш, меня отправляют в наш ведомственный санаторий в Феодосию. Ты был там когда-нибудь? – открывая машину, спросил Станислав Николаевич.
– Да, лет двадцать назад.
– Знаешь, там ещё одна путёвка висит. Никто не хочет ехать в конце ноября. Алла моя вообще не любит выезжать из города. Зайди, узнай всё и поедем вместе. Полечимся, сменим обстановку. Пусть жена поскучает без тебя.
Александр Владимирович сначала будто не услышал товарища, а потом вдруг оживился.
– Точно, поехали, Стас, полечимся! В последний раз. Я после отпуска ухожу на пенсию. Я ведь постарше тебя буду.
Медкарты оформили быстро – большого наплыва не в сезон не было.
От аэропорта Симферополя уехали на одном из случайных такси, водители которых выхватывают прилетевших на выходе из аэропорта, как чайки кусок хлеба из воды. Станислав смотрел на уже остывшие и отдыхающие поля вдоль дороги, на нежное и деликатное солнышко, вдыхал сухой пряный воздух, в котором смешались запахи прогретой земли, каких-то острых специй, сладкого, тягучего чернослива и тушёных баклажанов. На старых пирамидальных тополях и яблонях в населенных пунктах у домов ещё золотились листья. «А у нас снега по колено, ещё к Седьмому ноября лёг, – подумал Станислав. – На парад многие в валенках пошли, плясали под гармошку, приседали, потому что стоять на одном месте холодно».
Они ехали из Симферополя на юго-восток, на побережье Крыма, где в центре Феодосии находился их санаторий. Он стоял в семидесяти метрах от берега моря. Несколько девятиэтажных белых зданий смотрели в ярко-синие глаза моря, сзади белые, как теплоходы, корпуса обнимали изумрудные горы, ступенями великодушно отодвигаясь от берега и поднимаясь в небо.
Первый день заняла беготня по врачам.
– Зачем столько суеты? Ведь всё уже есть в медкартах, – недоумевал Александр Владимирович.
– Сань, смешной ты. А что тогда они будут делать? Надо ж свои зарплаты отрабатывать. Пусть важничают. У нас терапевт симпатичная брюнетка. Модная такая! Ты присмотрись. Роскошная женщина.
– Ты на что намекаешь, Стас?
–А я не намекаю. Я прямо говорю: приехал отдыхать – отдыхай. Лечись. Лечи нервную систему и опорно-двигательный аппарат. А желудочно-кишечный тракт подстроится самостоятельно.
После ужина в клубе санатория был вечер знакомства, проходил он в торжественной обстановке, словно это было новогоднее представление – с воздушными шарами в зале, конфетти и хлопушками. С приветственным заученным словом выступил старший организатор. Видно, что речь за несколько лет он свою отточил до лоска, каждые три недели в день заезда новой смены проходил его бенефис. Шутки сыпались без перерыва, одна за другой, тема здоровья сменялась темой крымского вина, тема флирта – достижениями на службе. Без логики и переходов, но с юмором, поэтому никто не раздражался и не сердился на него за нелепые комментарии. В заключении официальной части массовик-затейник разыграл символическое бархатное сердечко. Выигравшим его стал Александр Владимирович.
– Торжественная часть мероприятия закончена, – наконец объявил ведущий. – А теперь – танцы!
По оживлению было понятно, что большая часть ждала именно этого. На сцене появился местный вокально-инструментальный ансамбль. Через пять минут в зале уже царила атмосфера лёгкости, веселья и добродушия.
Все с интересом рассматривали противоположный пол. Заиграла музыка. Зал заполнили танцующие пары. Товарищи подошли к сцене. Станислав любил петь, он с удовольствием слушал солистов и тихонько подпевал. Рядом они увидели стайку женщин, которые весело общались, вроде, не смотрели на мужчин, но краем глаз не выпускали их из внимания. И как только Станислав с Александром отошли к буфету за минеральной водой, женщины тоже оказались там. Александр обратил внимание на высокую стройную брюнетку. Она остановила на нём свой взгляд глубоких, каких-то бескрайних светло-карих глаз.
– С началом оздоровительной смены, – Александр прижал правую руку к прикрепленному на груди бархатному сердечку и кивком головы продемонстрировал поклон.
– А вы уверены, что я отдыхающая? – улыбнулась женщина.
– Безусловно! По поведению могу сказать, что здесь всё вам в новинку.
– Например?
– Пожалуйста. Вы с нескрываемым интересом рассматриваете приехавших, да и в этом актовом зале вы первый раз. Это видно невооруженным глазом.
– Надо же… вы настоящий Шерлок Холмс!
– Вам нравится сегодняшний вечер?
– Он не может не нравиться. Всё здесь организовано на самом высоком уровне. Место красивое.
– Согласен. Чувствуется забота персонала об оздоровлении и досуге.
– Лара, ты с нами? – подружки направились в середину зала.
– С вами, конечно, – Лариса, было, направилась за подружками, но Александр остановил её, взяв за руку.
– Останьтесь. Подружки никуда не денутся.
– Дамы приглашают на танец кавалеров! – объявил ведущий вечера.
Александр Владимирович посмотрел на Ларису.
– Какой интересный цвет глаз у вас, – отметил Александр и попросил:
– Пригласите!
– Приглашаю! Как я понимаю, вы старший по званию, отказать не могу, – Лариса сделала шаг вперёд и положила руку на плечо Александра.
Играла медленная музыка. Александр крепко держал Ларису за талию и уверенно вёл по кругу.
Наклонившись к её ушку, он тихо спросил, дыша в изумрудную сережку:
– Никто не говорил тебе про цвет твоих глаз?
– А что в них необычного? – вопросом на вопрос ответила Лариса.
– Они цвета глаз рыси!
– Надо же! – Лариса засмеялась. – Никто не говорил такого. А разве у рыси не зелёные глаза?
– Вот я тебе об этом первый сказал. Цвет глаз зависит от наличия меланина. Чем больше меланина, тем темнее шерсть и глаза.
– Вы охотник?
– Да, приходилось. Служил в своё время в местах, где встречался с ними.
Дискотека подошла к концу. Александр ни на минуту не отпускал Ларису от себя. Эта женщина нравилась ему всё больше и больше. Ему нравился её тёплый сладкий запах, тихий ровный голос, в котором не было каркающих, с наездом, звуков, матовая кожа, чистое лицо без родинок и бородавок. Он чувствовал, что и он не безразличен Ларисе. Они оба любили литературу, искусство, спорт, садоводство. У них было много общего. Но, увы, не было будущего.
– Погуляем? – предложил Александр, когда они вышли на улицу.
– Только немного. Подруги потеряют.
Александр и Лариса медленно шли по кипарисовой аллее. Был не по-осеннему тёплый вечер. Небо вызвездило, и они любовались ярким светом далеких галактик. Он отстегнул от лацкана коричневого замшевого пиджака красное плюшевое сердечко и прижал его к груди Ларисы.
– Прими сердечко, – улыбнулся он.
Лариса молча его поцеловала.
Александр Владимирович пришёл под утро. Станислав уже принимал душ.
– Осуждаешь меня? – тихо спросил Александр.
– Радуюсь за тебя, – вытирая шею пушистым белым полотенцем ответил Станислав. – Я не господь бог.
– Что- то тёплое в Ларисе, нежное, простое. Без взвизгов, требовательности, желания управлять. Мудрость и цельность, несмотря на достаточно молодой возраст.
– Они откуда?
– Из Казани. Она капитан. Первый раз в санатории.
– Вот и лечитесь. Гуляйте, пейте крымское вино, ешьте виноград и арбузы, наслаждайтесь покоем и теплом.
Александр Владимирович умер через месяц после выхода на пенсию. Словно завершил все жизненные дела. Станислав приходил к вдове и дочке, говорил, какой он был прекрасный специалист, вспоминал тёплые истории о службе на Севере, рассказал, что можно было рассказать, о его работе. Ольга Сергеевна удивленно смотрела на Станислава, слушала, словно не понимая, что рассказ о её муже.
Когда прощались в прихожей, она вдруг резко сказала:
– А утюг он мне так и не починил!
Станислав поспешно вышел, чтоб не сказать лишнее, нервно застёгивая пуховик в подъезде.
«Спокойно. Еще одного инфаркта я не переживу», – подумал он.
О страшной болезни Станислав узнал в стационаре ясным морозным февральским утром. Спокойно выслушал доктора. Тот удивился:
– Диагноз понятен, Станислав Николаевич?
– Безусловно.
Старшая сноха позвонила в палату:
– Папа, ты руки не опускай. Будем лечиться. Надо – поедем в Тагил, надо – в Екатеринбург. Если будет необходимость – поедешь в Москву. Твой бывший лейтенант, выращенный тобой до высоких чинов, поможет организовать лечение. Расстраиваться нельзя.
– А разве по голосу слышно, что я расстроился? – спокойно ответил он. – Мне на жизнь обижаться нечего. Я хорошо пожил….
За жизнь его дети боролись. А он молчал. Младший сын с женой возили по больницам, на приемы в другой город. Сначала он ходил сам, а в последний приезд они ему подвезли кресло. Он внимательно и просто смотрел на всё, что происходит, словно это не с ним. В конце июня они его привезла в стационар.
–Ну что…ваш родственник умирает, – сказал в ординаторской молодой врач, одноклассник старшей внучки, которого она помнила ещё мальчиком. Ирина в ужасе вскинула глаза, задыхаясь. – Я считаю, что ему лучше находиться здесь, в больнице. Мы колем обезболивающее. Помогаем ему.
– Спасибо, доктор, за всё, – еле двигая губами, ответила она.
Ровно через год после его смерти, 3 июля, свекрови позвонила старшая сноха.
– Привет, мам. Ты как? Гулять ходишь? Ходи, не ленись. Младший сын приходил, обед принёс? А ко мне сейчас в открытое окно лоджии влетела синичка. Я не сразу поняла, кто кричит. Птица что-то кричала, рассказывала, била крыльями о стекло. Я сначала испугалась: птица залетает в дом не к добру.
– И? Что дальше было? – спросила Алла.
Ирина рассказала, что попробовала помочь синичке выбраться. Та, покричав, наконец нашла выход и упорхнула, спрятавшись в чистой зелени высокого дерева, стоявшего напротив.
– Я сейчас подумала, что это папина душа прилетала. Хотела сказать, что всё у него хорошо. Птицы залетают, когда души ушедших дают знать, что охраняют.
– Надо же, именно сегодня, в годовщину.
– Да, это не случайно. Это была его душа. Я уверена.
Алла Федоровна нажала кнопку отбоя. Полистала список абонентов, нашла номер мужа. Вот он: «Стасик». Подумала и захлопнула крышку телефона.
После завтрака она вышла на улицу. Позвонила один, второй раз. В ответ лишь зуммер, да механический голос безразличной женщины:
– Абонент находится вне зоны доступа сети.
А вечером он позвонил сам. Она испугалась. Она дремала в кресле в тёмной комнате с включенным телевизором. На экране беззвучно открывал рот ведущий Малахов.
– Стас? Стас, это ты?
– Да, это я, – подтвердил он. – Лежу. Холодно. Неуютно. Что там у вас? Дожди идут?
Помолчал. Потом добавил:
– Звоню вот по какому поводу: люблю тебя. Ведь ты была моим вторым сердечком. Наверху мало об этом говорил, теперь очень жалею. А вообще плохо мне без тебя. Одиноко и грустно. Вспоминаю только наше северное сияние, нашу счастливую молодость на станции Оленьей, как ходили там на лыжах. И ты в свитерке и маленькой модной шапочке. Всё красивое у нас с тобой в жизни было зимой. Помнишь? В тех местах снимали сказку «Морозко»?
И смолк.
– Я тоже люблю тебя. Очень! Без тебя живу – не живу. Никого не вижу, никого не знаю. В нашем доме всё на тех же местах, как при тебе. Кошка спит на твоём диване. Из мастерской привезли твой телевизор – не включаю. Газеты складываю стопкой. Везде ты: любая вещь напоминает о тебе. Ворчала на тебя, злилась, а сейчас думаю: хоть какой, сидел бы, молчал бы, лишь бы был! Ведь всю жизнь вместе! Я и приготовить без тебя ничего не могу, руки скрюченными стали, всё болит! С тросточкой хожу. Кому пожаловаться?..
– Не плачь, а то морщины будут глубокие, – сказал он, как когда-то в юности.
По её лицу только сейчас градом полились горячие слезы.
К о н е ц
Партнёр журнала «Предлогъ» - Российский фонд ветеранов - благодарит автора за пожертвование на уставные цели Фонда.