Читать, думать, творить

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Главная →Литературные портреты - блог Людмилы (Милы) Загарей → Иван Барков: поэт, чьё имя стало жанром

 

Литературные портреты

 

Блог Людмилы (Милы) Загарей

(Хельсинки, Финляндия)

 

 

 

 

Дата публикации: пятница, 9 октября 2026 г. | Дата обновления:

Иван Барков: поэт, чьё имя стало жанром

 

Недавно в разговоре зашла речь о том, кто из русских поэтов писал стихи, которые принято называть непечатными. Первым, конечно, вспомнился Иван Барков – тот самый автор знаменитых «срамных од», чьё имя уже при жизни стало почти синонимом литературного неприличия.

И тут я подумала: а что, собственно, мы знаем о Баркове? Обычно – примерно следующее: жил в XVIII веке, был учеником Ломоносова, много пил, сквернословил, сочинял матерные стихи и умер каким-то особенно непристойным образом. Иногда к этому добавляют «Луку Мудищева», роман с Екатериной II и автоэпитафию: «Жил грешно и умер смешно».

Почти всё самое эффектное в этом перечне либо неверно, либо недоказуемо. А достоверный Барков оказывается ничуть не менее занимательным.

Он был превосходным латинистом, переводил Горация и Федра, редактировал Кантемира, занимался русскими летописями, много лет работал в Академии наук и переписывал набело рукописи Ломоносова. И одновременно создавал – вместе со многими своими современниками – ту подпольную русскую литературу, которую невозможно было напечатать, зато её читали, переписывали от руки, запоминали и передавали друг другу. В конце концов произошло нечто редкое: имя автора превратилось в название целого литературного явления – «барковщины». И вот это уже гораздо интереснее простой истории о талантливом пьянице.

 

Даже отчество неизвестно

Начать стоит с удивительной детали: мы даже не знаем наверняка, как звали Баркова по отчеству. Привычное нам Иван Семёнович закрепилось лишь позднее. В прижизненных документах он фигурирует просто как Иван Барков, иногда просто – Борков. В XIX веке его называли то Семёновичем, то Степановичем, то Ивановичем. Современная традиция остановилась на Семёновиче, но документально этот вариант не подтверждён.

Родился он в 1732 году, вероятнее всего, в Петербурге или поблизости, в семье священника. В двенадцать лет был определён в духовную семинарию при Александро-Невском монастыре. Там он получил весьма приличное для своего времени гуманитарное образование и прежде всего превосходно освоил латынь. Именно латынь однажды изменила его судьбу.

В 1748 году шестнадцатилетний Барков сам явился к Михаилу Ломоносову и попросил экзаменовать его для поступления в университет при Петербургской академии наук. Ломоносов поговорил с юношей по-латыни, дал ему перевод и остался впечатлён. В донесении в академию он отметил у Баркова «острое понятие» и такое знание латинского языка, что тот способен понимать профессорские лекции.

Юношу приняли. Так началась академическая карьера человека, которого потомки будут помнить главным образом благодаря стихам, невозможным для цитирования в академической аудитории.

 

Способный и совершенно неуправляемый

Учился Барков странно. Словесность и древние авторы давались ему легко; математика и некоторые другие науки – значительно хуже. Один из преподавателей оставил почти идеальную характеристику его дальнейшей судьбы: «Средних обычаев, но больше склонен к худым делам».

«Худых дел» оказалось предостаточно. Студенческая жизнь при тогдашней академии вообще была далека от благонравия: молодые люди пили, дрались, приводили женщин в комнаты, грубили начальству. Но Барков и здесь сумел выделиться.

В марте 1750 года его по приказу президента академии Кирилла Разумовского высекли за самовольную отлучку и «другие мерзкие проступки». На следующий год произошла история ещё великолепнее.

После очередного кутежа Барков явился к ректору Степану Крашенинникову домой и устроил скандал с руганью и угрозами. Когда его попытались усмирить, он выкрикнул знаменитое «слово и дело!» – формулу, означавшую сообщение о государственном преступлении. Шутка была довольно опасная: буяна немедленно отправили в Тайную канцелярию.

Государственного заговора, естественно, не обнаружили. Баркова вернули в академию, предупредив, что в следующий раз его могут навечно определить в матросы.

Он продержался недолго. В мае 1751 года из числа студентов его всё-таки исключили и отправили учеником в академическую типографию. Правда, способности молодого человека ценили настолько, что окончательно от образования не отстранили: ему позволили продолжать занятия языками и русским «штилем». А через год снова выпороли – «за пьянство и за ссору в ночное время».

Здесь особенно забавно столкновение двух Барковых, которые будут существовать рядом всю его жизнь. Один – пьёт, скандалит, попадает под караул и получает угрозы отправиться в матросы. Другой – читает римских классиков, переводит с латыни и постепенно становится весьма квалифицированным редактором и книжником.

И это не две последовательные главы его жизни. Они происходят одновременно.

 

Барков у Ломоносова

В 1753 году Барков получил должность копииста при академии. Жалованье было нищенским – первоначально 36 рублей в год. В собственном прошении он жаловался, что этих денег не хватает ни на пищу, ни на одежду, ни на квартиру. Академическое начальство прибавило ему ещё четырнадцать рублей – одновременно в очередной раз пригрозив матросской службой, если он снова возьмётся за прежние «продерзости».

А затем рядом с ним снова появляется Ломоносов. С 1755 года Барков много работал с его бумагами: переписывал набело исторические труды, «Российскую грамматику», второй том сочинений, письма и официальные документы. Позднее он занимался Кёнигсбергским, или Радзивилловским, списком летописи, сверял копии, участвовал в подготовке исторических текстов.

В материалах, которые сохранились о Баркове, действительно прослеживается серьёзная работа с историческими источниками; позднее он подготовил собственный краткий очерк русской истории.

Поэтому привычная формула «ученик Ломоносова» в целом справедлива, хотя представлять их отношения как идиллическую дружбу учителя и любимого воспитанника всё же не стоит. Они много лет находились в тесном профессиональном контакте, Ломоносов несомненно повлиял на интересы Баркова, но знаменитая фраза, будто он говорил ему: «Не знаешь, Иван, цены себе», дошла до нас лишь в позднем предании, ссылавшемся на утраченную рукопись. Впрочем, цену способностям Баркова знали и без легенд.

 

Переводчик, историк и филолог

В 1762 году происходит почти невероятное: хронически неблагонадёжный Барков становится академическим переводчиком. Накануне он сочинил вполне благопристойную оду ко дню рождения Петра III, однако в указе о его повышении говорилось не только о стихах. Академическое начальство особо отмечало его знания в словесных науках и способности к переводческой работе.

Барков редактировал издание сатир Антиоха Кантемира и написал биографию поэта. В 1763 году вышел его стихотворный перевод сатир Горация, в 1764-м – басен Федра. Он работал над историческими изданиями, переводил и редактировал другие тексты.

Николай Новиков, писавший о Баркове всего через несколько лет после его смерти, характеризовал его вовсе не как кабацкого шута. Для Новикова Барков был человеком «острым и отважным», прекрасно владевшим русским и латинским языками; он отдельно хвалил чистоту его слога и остроту сатир. Вот этого Баркова массовая память почти потеряла. А сохранила другого.

 

Когда высокая ода спускается в кабак

Русская литература середины XVIII века была удивительно молодой. Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков фактически создавали её правила на глазах у современников: каким должен быть литературный язык, какими размерами следует писать, какие слова допустимы в оде, какие – в сатире, каким предметам соответствует «высокий», «средний» или «низкий» стиль.

И вдруг появляется человек, который знает эти правила достаточно хорошо, чтобы начать над ними издеваться. В этом и заключается главный литературный интерес Баркова. Он не просто вставляет матерные слова в стихи. Он берёт саму торжественную машину классицизма – одический размер, мифологию, возвышенные обращения, громыхающую риторику – и заставляет её воспевать вещи, для которых никакого места в официальной литературе не существовало.

Вместо императриц, полководцев и добродетелей на сцену выходят Бахус, Приап, кабак, бордель, кулачный боец и человеческое тело во всей его физиологической конкретности. Возникает комическое короткое замыкание между формой и содержанием. Читатель узнаёт величественную интонацию Ломоносова – а предмет этой интонации оказывается совершенно невозможным. В этом смысле барковская поэзия действительно родственна карнавальной культуре: высокий мир переворачивается вверх ногами, корона соседствует с задницей, олимпийские боги – с кабаком, риторическое «воспарение» – с физиологией.

Но считать Баркова сознательным революционером, решившим уничтожить классицизм, было бы слишком современным прочтением. Исследователи справедливо замечают: барковиана не столько отменяла систему классицизма, сколько играла с ней, доводя её правила до абсурда. Для хорошей пародии ведь необходимо прежде отлично знать оригинал. И Барков его знал.

 

Но сколько в «Баркове» самого Баркова?

Тут начинается самая любопытная часть истории. Мы привыкли говорить о «срамных стихах Баркова» и сборнике «Девичья игрушка», будто речь идёт о книге, которую автор однажды сложил из собственных произведений и оставил потомкам.

Ничего подобного. При жизни такие стихи по понятным причинам не печатались. Они существовали в рукописях, переписывались, передавались из компании в компанию, переделывались, дополнялись. И постепенно вокруг Баркова возникло целое коллективное литературное пространство – барковиана. В него попадали тексты самого Баркова, его друзей, современников, а затем и людей, родившихся спустя десятилетия после его смерти. Исследователи рассматривают «Девичью игрушку» скорее как антологию нескольких авторских и кружковых циклов, чем как индивидуальный сборник одного поэта.

Имя Баркова превратилось в знак довольно своеобразного качества. Сочинили непристойное стихотворение? Значит, Барков. Этот механизм великолепно описал Пушкин в письме Вяземскому в 1826 году: «Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова».

Поэтому сегодня вопрос «Что именно написал Барков?» значительно сложнее вопроса «Что приписывали Баркову?» И различать одно и другое необходимо.

Например, «Луку Мудищева» Барков точно не писал. Эту поэму десятилетиями печатали и распространяли под именем Баркова. Между тем принадлежать ему она не может. Барков умер в 1768 году, а язык, стих и реалии «Луки Мудищева» указывают уже на XIX столетие. Исследование стиховедов также показало, что ритмика поэмы характерна для значительно более поздней эпохи: она была создана после 1820 года, а возможно, окончательно сложилась ещё позднее. Автор её остаётся неизвестным. Так что знаменитый Лука – не произведение Баркова. Он – произведение барковской традиции.

Что, пожалуй, ещё сильнее свидетельствует о влиянии самого Баркова: понадобилось умереть, чтобы потом целое столетие за тебя продолжали писать другие.

 

Барков и Пушкин

Пушкин вообще чрезвычайно важен для посмертной судьбы Баркова. В альбоме Анны Керн он написал:

 

Не смею вам стихи Баркова

Благопристойно перевесть,

И даже имени такого

Не смею громко произнесть!

 

Это уже почти литературный памятник репутации. Баркова нельзя произносить вслух – но все прекрасно понимают, о ком идёт речь.

Ещё раньше Карамзин включил его в свой «Пантеон российских авторов». То есть поставил человека с такой репутацией в один ряд с фигурами русской словесности, заслуживающими исторической памяти.

Карамзин назвал его «русским Скарроном» и заметил, что его никогда не печатавшиеся шуточные стихотворения были «редкому неизвестны».

Вот парадокс Баркова: официально его почти не существовало – и при этом его знали все. Пушкинская эпоха прекрасно знала эту подпольную традицию. Непристойная поэзия была вовсе не случайным мусором на обочине «настоящей» литературы. Она существовала рядом с нею, позволяла испытывать язык на прочность, пародировать высокие жанры, освобождаться от их торжественной неподвижности. Пушкин, Лермонтов, Полежаев и другие русские поэты сами время от времени заходили на эту запретную территорию.

Даже знаменитая «Тень Баркова» традиционно приписывается юному Пушкину и имеет серьёзные аргументы в пользу такого авторства, хотя окончательно вопрос среди исследователей не закрыт.

В каком-то смысле Барков стал для русской литературы разрешением говорить на языке, которого официальная литература будто бы не знала.

 

Мифологизация жизни и смерти

А теперь самое обидное. История о том, как Барков взял у Сумарокова Расина и пометил места заимствований словами «украдено у Сумарокова»? – Недостоверна.

Роман с Екатериной II? – Фантазия. Трое суток в императорской спальне, после которых Барков вышел без штанов, зато графом? – Совершенно замечательная и легендарно придуманная история.

Имение, где он устраивал оргии? – Тоже плод поздней фантазии: никаким помещиком Барков не был.

Даже знаменитый анекдот о Сумарокове – «первый русский стихотворец я, второй Ломоносов, а ты только третий» – дошёл в поздней передаче и ценен прежде всего как часть литературной мифологии Баркова.

Но это не значит, что перед нами был благонравный академический служащий, которого оклеветали потомки. Документов о его пьянстве, драках, дисциплинарных взысканиях, порках и арестах более чем достаточно. Просто настоящий Барков не нуждается в мифологических украшениях. Он вполне справлялся сам с созданием мифологии о себе.

И умер… неизвестно как. Разумеется, человек с такой репутацией не мог, по мнению потомков, просто умереть. Ему требовалась смерть, достойная Баркова.

По одной версии, он сунул голову в камин и задохнулся. По другой – провалился в выгребную яму. По третьей – был убит в публичном доме. По четвёртой – умер пьяным в объятиях женщины.

Уже в XIX веке Баркову приписывали предсмертную записку: «Жил грешно и умер смешно». Была ли она на самом деле – неизвестно. Впервые эта история появляется в печати более чем через столетие после его смерти и прямо называется преданием. Позднее легенда приобрела совершенно барковское продолжение – «голову казнил сам, а жопу оставил вам». Но вот эта эффектная вторая половина, похоже, родилась уже значительно позже самого Баркова. Посмертная молва словно решила, что человек, всю жизнь превращавший высокую литературу в непристойную пародию, не имеет права умереть обыкновенно.

Историческая реальность куда прозаичнее: достоверно известно лишь, что Барков умер в Петербурге в 1768 году, примерно тридцати шести лет. Причина смерти надёжно не установлена. В сущности, легенда дописала ему смерть тем же способом, каким рукописная традиция дописывала его собрание сочинений. И это чрезвычайно по-барковски.

 

Забыть поэта оказалось невозможно

В 1766 году, через год после смерти Ломоносова, Баркова окончательно уволили из академии. Через два года его не стало. Казалось бы, идеальные условия для забвения. Недоучившийся семинарист. Исключённый студент. Бедный академический переводчик без высокого чина, состояния и влиятельных наследников. Большая часть той поэзии, которой он прославился, никогда не была напечатана при его жизни. Но вышло наоборот.

В 1772 году Новиков уже писал о его рукописных стихах как широко известных. Тридцать лет спустя Карамзин счёл необходимым поместить его в «Пантеон российских авторов». Ещё через четверть века Пушкин мог просто написать фамилию Барков – и никакого объяснения читателю не требовалось. И даже чужие непристойные произведения постепенно становились «барковскими». Это, пожалуй, и есть самый удивительный итог его короткой жизни.

Барков не был великим поэтом масштаба Ломоносова или Державина. Не стоит делать из него ни «русского Вийона», ни первого сексуального революционера, ни тайного разрушителя имперской культуры. Но у него оказалось редкое литературное свойство: он расширил пределы того, что русский стих вообще способен вместить.

До него русский классицистический стих умел торжественно воспевать императрицу, победу, государство, Бога, добродетель. У Баркова тот же стих внезапно обнаружил, что способен отправиться в кабак. Причём не потеряв размера, рифмы и знания античности. Возможно, именно поэтому его нельзя считать просто сочинителем матерных стишков. Мат существовал задолго до Баркова и прекрасно обходился без поэтов. Новизна была в другом. Барков столкнул два языка, которым полагалось никогда не встречаться: язык Парнаса и язык улицы. И произошло это в тот самый момент, когда русский литературный язык ещё только создавал собственные правила. Барков эти правила превосходно изучил. А потом с огромным удовольствием нарушил. Наверное, поэтому он и остался в истории. Не столько Иваном Семёновичем – тем более что мы даже не уверены, был ли он Семёновичем, – сколько просто Барковым. Человеком, фамилии которого оказалось достаточно для обозначения целого запрещённого этажа русской литературы.

 

 

 



Все публикации:

 

 

 

 

⇑ К началу