Читать, думать, творить

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Главная →Литературные портреты - блог Людмилы (Милы) Загарей → Бернард Шоу: правда, сказанная со смехом

 

Литературные портреты

 

Блог Людмилы (Милы) Загарей

(Хельсинки, Финляндия)

 

 

 

 

Дата публикации: воскресенье, 13 сентября 2026 г. | Дата обновления:

 

Бернард Шоу: правда, сказанная со смехом

 

170 лет назад, 26 июля 1856 года, в Дублине родился Джордж Бернард Шоу, человек, который заставил английский театр не только развлекать публику, но и спорить с нею. Он прожил девяносто четыре года, написал более шестидесяти пьес, сотни статей и политических памфлетов, пять романов и, по подсчётам исследователей, около четверти миллиона писем. Но главным его произведением, пожалуй, был он сам – худой, длиннобородый, язвительный ирландец, превративший собственную жизнь в нескончаемый публичный диспут.

Джордж Шоу предпочитал, чтобы его называли Бернардом, и после переезда в Лондон даже подписывался Bernard Shaw, словно отредактировал не только общество и театр, но и собственное имя. Его оружием был парадокс – мысль, поставленная с ног на голову, чтобы люди наконец заметили, как странно устроен привычный им мир.

«Мой способ шутить заключается в том, чтобы говорить правду. Это самая смешная шутка на свете», – произносит герой его пьесы «Другой остров Джона Булля». В этой фразе заключён весь Шоу: он смешил не затем, чтобы помочь зрителю забыться, а затем, чтобы тот внезапно узнал себя и почувствовал неловкость.

 

Школа, которую он ненавидел

Бернард родился в небогатой протестантской семье. Его отец, Джордж Карр Шоу, был неудачливым торговцем зерном и много пил. Мать, Люсинда Элизабет, обладала музыкальным дарованием, занималась пением и позднее преподавала вокал. Брак родителей был несчастливым, и в 1873 году мать вместе с дочерьми уехала в Лондон. Бернард ещё несколько лет оставался в Дублине с отцом.

Организованное образование он не любил почти демонстративно. Шоу сменил несколько школ, гораздо охотнее он учился самостоятельно – читал, слушал музыку, изучал живопись и наблюдал за людьми. В пятнадцать лет он поступил клерком в контору, управлявшую недвижимостью. Скучная работа помогла изучить истоки городской бедности, механизм взимания квартплаты, познакомила с трущобами и вполне респектабельными людьми, извлекавшими прибыль из чужого несчастья. Позднее этот опыт отзовётся в его первой пьесе «Дома вдовца», где благополучие буржуазии оказывается построено на эксплуатации бедняков.

В 1876 году двадцатилетний Шоу перебрался в Лондон. Он был беден, неизвестен и чрезвычайно уверен в том, что однажды станет великим писателем. Почти каждый день он проводил в читальном зале Британского музея, компенсируя отсутствие университетского образования собственной образовательной программой.

Первые литературные опыты выглядели обескураживающе. Один за другим Шоу написал пять романов, и издатели один за другим их отвергли. Большинство появилось в печати лишь позднее, частями в социалистических журналах или уже после того, как автор стал знаменит. Однако поражения не поколебали его уверенности в своём литературном даре. Он словно решил измучить литературу до тех пор, пока она не согласится его принять.

 

Второй после Шекспира? Из неудавшегося романиста – в великого драматурга

Впервые известность Шоу приобрёл не как беллетрист, а как музыкальный и театральный критик. Он обладал прекрасным музыкальным слухом, знал оперу и писал о ней с той же дерзостью, с какой впоследствии станет писать обо всём остальном. В 1890-е годы его театральные статьи уже читали с восхищением и раздражением – две реакции, которые неизменно сопровождали Шоу всю жизнь.

Особое влияние на него оказал Генрик Ибсен. Шоу увидел в его драмах новый тип театра – не парад красивых страстей и эффектных декораций, а пространство, где обсуждаются общественная мораль, власть денег, положение женщины, лицемерие семьи и ответственность человека. Он написал книгу «Квинтэссенция ибсенизма», а вскоре решил, что сам сможет создавать пьесы, в которых зритель будет вынужден думать.

Так возник театр Шоу – театр идей, остроумных столкновений и интеллектуальных поединков. Его герои не столько признавались в любви, сколько спорили о природе любви; не просто женились, а подвергали сомнению сам институт брака; не только зарабатывали деньги, но и выясняли, какой ценой они получены.

В «Профессии миссис Уоррен» он исследовал проституцию не как индивидуальный порок, а как следствие экономической зависимости женщины. В «Оружии и человеке» высмеивал романтическое представление о войне. В «Майоре Барбаре» задавал неудобный вопрос: можно ли творить добро на деньги, заработанные производством оружия? В «Человеке и сверхчеловеке» превратил любовную комедию в философский спор о развитии человечества, а в «Святой Иоанне» показал Жанну д’Арк одновременно святой, бунтаркой и жертвой безупречно действующей государственной машины.

Шоу не давал зрителю удобных ответов. Более того, он часто лишал его даже возможности точно понять, кому сочувствует автор. Добродетельный персонаж у него мог оказаться самодовольным глупцом, циник – единственным честным человеком, а безупречная мораль – прикрытием для жестокости.

 

«Пигмалион» – это не сказка о Золушке

Самой знаменитой пьесой Шоу стал «Пигмалион», написанный в 1912 году. Главную роль он предназначал для актрисы Стеллы Патрик Кэмпбелл, с которой его связывали долгие, страстные и по большей части эпистолярные отношения. Профессор фонетики Генри Хиггинс заключает пари, что сможет научить бедную цветочницу Элизу Дулиттл говорить и вести себя так, чтобы высшее общество приняло её за герцогиню. На первый взгляд – история чудесного превращения Золушки. Но Шоу интересовала не сказка о Золушке, а устройство общества, в котором произношение, платье и манеры определяют человеческую судьбу едва ли не сильнее ума и характера.

Элиза усваивает правильную речь – и обнаруживает, что больше не принадлежит прежнему миру, но ещё не приобрела места в новом. Эксперимент Хиггинса создаёт не «настоящую леди», а человека, впервые осознавшего собственное достоинство. Поэтому Шоу решительно сопротивлялся попыткам превратить пьесу в обычную любовную историю и выдать замужество за достойный финал женской эмансипации.

В 1938 году по пьесе был снят фильм. За сценарий и диалоги Шоу вместе с авторами адаптации получил премию Американской киноакадемии. Он стал первым человеком в истории, соединившим Нобелевскую премию и «Оскар». Позднее из «Пигмалиона» вырос знаменитый мюзикл «Моя прекрасная леди», но за его лёгкой музыкой по-прежнему слышен главный вопрос Шоу: кто даёт одному человеку право «создавать» другого?

 

Английский «Дом», построенный по-чеховски

Особое место в творчестве Шоу занимает «Дом, где разбиваются сердца». Он назвал пьесу «фантазией в русской манере на английские темы», открыто признавая влияние Чехова.

Перед нами образованная, обаятельная, остроумная Европа, которая умеет говорить о музыке, любви и философии, но не способна управлять собственной жизнью. Герои живут в доме, похожем на корабль, и этот корабль медленно движется к катастрофе. Они всё понимают, прекрасно формулируют свои заблуждения и ничего не предпринимают.

«Дом, где разбиваются сердца» был написан на фоне Первой мировой войны и стал одним из самых горьких произведений Шоу. Его смех здесь уже не освобождает, а предупреждает: цивилизация может погибнуть не только от варварства, но и от утончённой безответственности образованных людей. Звучит актуально и в наши дни.

 

Социалист, реформатор, провокатор

Ещё в молодости Шоу увлёкся социалистическими идеями и в 1884 году вступил в Фабианское общество. Фабианцы не призывали к революции: они надеялись постепенно изменить общество с помощью образования, законодательства и демократических реформ.

Шоу писал политические брошюры, выступал на собраниях, участвовал в муниципальной работе и стал одним из основателей Лондонской школы экономики.

Его интересовали не отвлечённые лозунги, а вполне конкретные вопросы: бедность, жильё, образование, здравоохранение, права женщин и распределение общественного богатства.

Он был убеждённым вегетарианцем, противником вивисекции, сторонником женского избирательного права и реформы английского правописания. Шоу считал существующий алфавит нелогичным препятствием для грамотности бедных и завещал деньги на разработку новой фонетической системы. Так появился шовианский алфавит из сорока букв – странная, почти утопическая попытка исправить английский язык после того, как не удалось исправить всё человечество.

Шоу был также увлечённым фотографом. В его архиве сохранились тысячи снимков: портреты друзей, путешествия, домашние сцены, эксперименты со светом и композицией. Даже в фотографии он оставался режиссёром – наблюдал за миром и одновременно ставил его перед объективом.

 

Шарлотта

В 1898 году Шоу женился на состоятельной ирландке Шарлотте Пейн-Таунсхенд – социалистке, суфражистке, переводчице и покровительнице искусств. Они познакомились через Фабианское общество и прожили вместе сорок пять лет. Их брак окружён множеством слухов. Биографы спорят о том, насколько он был близким в обычном супружеском смысле, но несомненно другое: Шарлотта была не случайной спутницей знаменитого человека, а самостоятельной личностью, единомышленницей и важнейшим участником его жизни. Детей у супругов не было.

С 1906 года их главным домом стал Шоу-корнер в Хартфордшире. В саду стояла небольшая вращающаяся писательская беседка, которую можно было поворачивать вслед за солнцем. Здесь Шоу работал, фотографировал, принимал гостей и выращивал деревья – словно устроил собственную маленькую вселенную, где даже дом писателя должен был двигаться к свету.

 

Нобелевская премия и искусство отказываться

Нобелевскую премию по литературе за 1925 год Шоу присудили за творчество, «отмеченное идеализмом и гуманизмом», и за сатиру, соединённую с поэтической красотой. Награда относилась ко всему его литературному наследию, а не к одной пьесе.

Шоу принял почётное звание, диплом и медаль, но отказался от денежной части премии. Средства были направлены на переводы шведской литературы на английский язык. Он не приехал на церемонию в Стокгольм, предпочтя, чтобы награда добралась до него сама, – вполне в духе человека, который всю жизнь относился к официальным почестям с иронией.

В 1946 году британское правительство неофициально предложило девяностолетнему драматургу орден «За заслуги». Шоу отказался, заметив, что истинные заслуги писателя может определить только история.

 

Опасная любовь к «сильным людям»

Шоу блестяще разоблачал лицемерие общества, но и сам порой оказывался ослеплён политической иллюзией. Его фабианский социализм предполагал постепенные и мирные реформы, однако с возрастом Шоу всё чаще восхищался руководителями, способными, как ему казалось, действовать быстро и решительно. Он делал комплиментарные заявления о Сталине, а также о Муссолини и даже Гитлере.

Черчилль писал: «Его родина по духу, безусловно, Россия, его родина по рождению – свободная республика Ирландия, а живёт он в спокойной Англии».

Шоу действительно всегда по-особому относился к России: следил за культурной и политической жизнью страны, поддержал Октябрьскую революцию 1917 года, увидев в ней перспективы для прогресса и обновления. Когда в 1931 году он решил отметить 75-летие поездкой в СССР, это никого не удивило.

Визит продлился 10 дней. В Ленинграде к приезду иностранной знаменитости готовились заранее. Для гостя составили плотный график пребывания в СССР. После встречи на вокзале – завтрак в ресторане «Европейская», затем Эрмитаж, затем второй завтрак, на этот раз закрытый, только с тройкой сопровождающих писателей – Юрием Либединским, Михаилом Слонимским, Алексеем Толстым – и заведующим Леногизом Михаилом Рафаилом (Рафаилом-Балаховским). После – осмотр завода-втуза при Ленинградском металлическом заводе имени Сталина (в 1930 году на предприятии создали первое в стране высшее техническое учебное заведение, и это была гордость советской власти). Вечером первого дня – киносеанс с лучшими отрывками из фильмов «Мать», «Потёмкин», «Земля».

На второй день планировалась поездка в Детское Село ныне – город Пушкин), Петергоф или Стрельну с осмотром пионерского лагеря, затем завтрак в доме отдыха, затем Нарвский дом культуры, две школы и, наконец, в пять вечера – «встреча с писателями» в формате чаепития. На чай командировались Браун, Брыкин, Вишневский, Владимиров, Груздев, Козаков, Либединский, Маршак, Полонская, Никитин, Зощенко, Саянов, Прокофьев, Садофьев, Слонимский, Толстой, Форш, Фроман. От Академии наук – академики Марр и Самойлович. Вечерним поездом 25 июля Шоу отбыл обратно в Москву.

Именно в Ленинграде, по свидетельству очевидцев, произошёл эпизод, который потом пересказывали как анекдот. Ещё на вокзале Бернард Шоу спросил у Луначарского, сколько в Ленинграде писателей. Тот ответил: больше 200. Во время банкета в «Европейской» ирландец задал тот же вопрос Алексею Толстому. «Сколько в Ленинграде писателей? – рассеянно переспросил Алексей Николаевич. – Сейчас посчитаем. Я, Ахматова, Зощенко, Федин… человек пять, наверное». Шоу шутку оценил.

В Москве 29 июля состоялась личная встреча со Сталиным. Шоу остался под впечатлением. Уже в Лондоне, 6 сентября 1931 года, он говорил в докладе о поездке: «В России нет парламента или другой ерунды в этом роде. Русские не так глупы, как мы; им было бы даже трудно представить, что могут быть дураки, подобные нам. Разумеется, и государственные люди советской России имеют не только огромное моральное превосходство над нашими, но и значительное умственное превосходство».

Западная пресса ответила шквалом карикатур и обвинений в большевизме. Финская газета писала 6 августа 1931 года: «Теперь мы знаем с полной ясностью, что м-р Д. Б. Ш., или Джордж Бернард Шоу, сделался большевиком и хочет оставаться таковым и до смерти». «Франкфуртер Цайтунг» от 11 августа перепечатала карикатуру из лондонской вечерней газеты: Шоу обстриг бороду и передает её Сталину – «для сохранения её, наряду с мозгом Ленина, в качестве одной из священнейших реликвий большевизма». Писателя это, кажется, только забавляло.

Сам он, покидая СССР, сказал: «Я уезжаю из государства надежды и возвращаюсь в наши западные страны – страны отчаяния. Для меня, старого человека, составляет глубокое утешение, сходя в могилу, знать, что мировая цивилизация будет спасена. Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели». Сообщения о массовом голоде и репрессиях Шоу отвергал как антисоветскую пропаганду.

Тревожны его рассуждения о евгенике и «улучшении» человечества. Иногда они подавались в форме гротеска или намеренной провокации, но одними шутками их оправдать невозможно. Гуманист, защищавший бедных и угнетённых, временами рассуждал о людях так, словно человечество было не сообществом личностей, а материалом для социального эксперимента. В этом заключался один из главных парадоксов Шоу: человек, учивший публику сомневаться во всех авторитетах, сам оказался слишком доверчив к авторитету силы.

 

Последний акт

Шоу продолжал писать почти до конца жизни. Его поздние пьесы уже не имели прежнего успеха, но он не собирался уходить со сцены добровольно. Даже в девяносто четыре года работал над новой комедией.

Осенью 1950 года, обрезая дерево в саду Шоу-корнер, он упал и получил тяжёлую травму. Осложнения привели к почечной недостаточности. 2 ноября 1950 года Бернард Шоу умер в своём доме. Его тело кремировали, прах смешали с прахом Шарлотты и развеяли в саду, где они прожили столько лет. Он не стал святым – ни политическим, ни литературным. И, вероятно, сам первым рассмеялся бы над попыткой сделать представить его бронзовым памятником без слабостей и заблуждений.

Шоу оставил после себя не только «Пигмалиона», «Святую Иоанну», «Человека и сверхчеловека» и «Дом, где разбиваются сердца». Он оставил особый способ смотреть на мир: не принимать почтенные истины только потому, что они почтенны; проверять мораль экономикой, любовь – свободой, власть – ответственностью, а красивые слова – их последствиями.

Его пьесы живут потому, что спор в них не закончен. Шоу по-прежнему выходит на сцену, бросает публике неудобный вопрос, лукаво улыбается в бороду – и ждёт ответа.

Свой факел он действительно заставил гореть ярко. Иногда его свет помогал увидеть правду. Иногда ослеплял самого писателя. Но равнодушными рядом с ним не оставались никогда.

 

Послесловие. Смех против проповеди: переписка с Львом Толстым

Бернард Шоу и Лев Толстой были, пожалуй, двумя главными моралистами Европы на рубеже веков. Оба – бунтари, противники официальной церкви и государственного насилия, убеждённые вегетарианцы и властители дум. Но при всём внешнем сходстве их взглядов, темпераменты этих писателей были абсолютно противоположны.

Если Толстой говорил с человечеством тоном сурового пророка, то Шоу предпочитал роль шута, который под маской парадокса режет правду-матку. Столкновение этих двух мировоззрений было неизбежным, и оно блестяще отразилось в их переписке 1908–1910 годов.

Шоу всегда относился к русскому классику с огромным почтением. В 1908 году он отправил в Ясную Поляну свою пьесу «Человек и сверхчеловек». Толстой прочёл её и ответил вежливо, признав незаурядный ум автора, но категорически не принял его легкомыслия. В 1910 году Шоу сделал вторую попытку – послал Толстому новую пьесу «Разоблачение Бланко Поснета», снабдив её почтительным письмом. Ответ 82-летнего Толстого, написанный в мае 1910 года, за полгода до его ухода из Ясной Поляны и смерти, прозвучал как суровый приговор. Русского писателя возмутила не суть идей Шоу, а та насмешливая форма, в которую они были облечены.

«Жизнь – великое и серьёзное дело, – писал Толстой, – и все мы в этот короткий промежуток времени, который нам дан, должны стараться найти своё назначение и по мере сил исполнять его. Вы же, кажется, относитесь к жизни как к шутке». Толстой прямо упрекнул английского драматурга в том, что его блестящий интеллект тратится впустую на эпатаж публики: «Проблема о Боге и зле слишком важна, чтобы говорить о ней в шутливом тоне».

Шоу получил это письмо и оказался в непростом положении. С одной стороны – непререкаемый авторитет хозяина Ясной Поляны. С другой – покушение на сам фундамент его творческого метода. Ирландец ответил не менее блестяще, защищая своё право на иронию.

В сентябре 1910 года Шоу отправил Толстому подробное письмо, в котором изложил своё кредо. Он заявил, что, если бы говорил с английской публикой тем же тоном, каким Толстой говорит с русской, его бы просто никто не стал слушать. «Разве Вы не знаете, – парировал Шоу, – что, если Вы скажете людям правду, они убьют Вас? Но если Вы скажете им правду так, чтобы они рассмеялись, они Вас пощадят».

Шоу попытался объяснить Толстому свою концепцию «Жизненной силы» – Бога, который эволюционирует вместе с человеком, совершая ошибки и учась на них. «Представьте, что мир – это только Божья шутка. Разве Вы стали бы от этого меньше трудиться, чтобы превратить её в хорошую шутку вместо дурной?» – спрашивал он.

Толстой не успел (или не захотел) продолжить этот спор: в ноябре 1910 года его не стало.

Два великих писателя так и остались каждый при своём. Толстой был уверен, что смех убивает серьёзность истины и мешает покаянию. Шоу был убеждён, что только смех способен пробить броню человеческого лицемерия и заставить людей думать. И всё же, несмотря на этот фундаментальный конфликт, они делали одно дело. Просто один лечил человечество хирургическим скальпелем, а другой – жгучим перцем.

 

 

 



Все публикации:

 

 

 

 

 

 

 

 

⇑ К началу