Читать, думать, творить

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Главная →Литературные портреты - блог Людмилы (Милы) Загарей → Светить из себя: некрадомое богатство сказочника Бориса Шергина

 

Литературные портреты

 

Блог Людмилы (Милы) Загарей

(Хельсинки, Финляндия)

 

 

 

 

Дата публикации: понедельник, 3 августа 2026 г. | Дата обновления:

Светить из себя: некрадомое богатство сказочника Бориса Шергина

 

Есть дерзкая и, пожалуй, очень точная мысль: в ХХ веке было три писателя: Цветаева, Шергин и Платонов, которые описали чувства словно бы неизвестные классической литературе. Разумеется, люди испытывали эти чувства и прежде. Но эти трое нашли для едва уловимых движений души новый язык – непривычный, ломающий литературные каноны, иногда почти странный. У Цветаевой слово летит и обрывается на полувздохе, у Платонова оно словно впервые учится выражать человеческую боль, а у Шергина – звучит так, будто его только что произнесли на берегу Белого моря – под шум ветра, скрип корабельных снастей и плеск Северной Двины.

28 июля исполнилось 133 года со дня рождения Бориса Викторовича Шергина – русского писателя, сказочника, художника, фольклориста и одного из самых удивительных хранителей народного слова.

Он появился на свет в 1893 году в Архангельске. Сам писатель долгое время называл годом своего рождения 1896-й, однако обнаруженная позднее запись в метрической книге подтвердила другую дату. Даже в этом небольшом биографическом расхождении есть что-то шергинское: вокруг него словно всегда оставалось пространство для тайны, недосказанности и семейного предания.

Его фамилия произносится с ударением на первом слоге. Он вырос в мире, где искусство ещё не отделялось от повседневной жизни. Отец, потомственный мореход и корабельный мастер, по полгода проводил в море, а дома рисовал детям корабли, пароходы и шторма. «Великое дело нежность и ласка отцова, – вспоминал Шергин уже стариком. – А лучи оттуда всё светят, всё греют».

Мать, коренная архангелогородка, знала песни, сказания и старинные духовные стихи. По словам сына, она была «мастерица сказывать… как жемчуг, у неё слово катилося из уст». В доме Шергиных бывали моряки, лоцманы, корабельные плотники, зверобои, сказители. Каждый приносил с собой истории о промыслах, дальних берегах, кораблекрушениях и чудесных спасениях. Для мальчика это были не «фольклорные материалы», а сама жизнь. Он слушал и запоминал. Позднее писатель Юрий Коваль отметит, что даже необычные, оттопыренные уши придавали Шергину облик «человека, чрезвычайно внимательно слушающего мир». Точнее, пожалуй, о нём не скажешь.

Ещё гимназистом Борис начал записывать северные песни, былины и сказки, копировал заставки из рукописных книг, расписывал деревянную утварь и учился писать иконы в поморской манере. Окончив в 1917 году Строгановское училище в Москве как художник-график и иконописец, он вошёл в литературу не из кабинета – он пришёл в неё с голоса. В столице оценили не только его рисунки: Шергин выступал с былинами Двинской земли, пел на лекциях по народной словесности в Московском университете.

Особенно важной для него стала встреча с пинежской сказительницей Марьей Дмитриевной Кривополеновой. Нищая странница с невероятной памятью хранила древние былины, предания, скоморошины. Шергин посвятил ей свой первый известный очерк «Отходящая красота».

Слово «отходящая» оказалось пророческим: он рано понял, что старая культура исчезает вместе с её последними носителями, и сделал своим призванием её спасение. Вернувшись в Архангельск, он работал реставратором, занимался древними лоциями, записными книжками шкиперов, собирал рисунки кораблей и слова, которыми уже почти переставали говорить.

В 1919 году произошла трагедия, навсегда изменившая его жизнь. По одной версии, Шергин попал под трамвай, по другой – под вагонетку на принудительных работах во время интервенции. Точные обстоятельства остались невыясненными, но итог был страшен: потеря правой ноги и пальцев на левой. После травмы Шергин расторг помолвку – по воспоминаниям близких, он просто не захотел связывать судьбу любимой девушки с жизнью инвалида.

В 1922 году он окончательно перебрался в Москву, поселившись в полуподвале в Сверчковом переулке. Здесь, вдали от Белого моря, он прожил почти сорок лет. Работал в Институте детского чтения, выступал в школах, рассказывал детям былины, пел, рисовал. Он не просто читал свои тексты – он разыгрывал их. Сначала многократно проговаривал, слушал, как звучит каждая фраза, и только потом фиксировал на бумаге. О своей прозе он говорил: «Сказание, попавшее в писание».

В 1924 году вышла его первая книга «У Архангельского города, у корабельного пристанища». Затем появился знаменитый «Шиш Московский» – скоморошья эпопея о бродяге и плуте, обводящем вокруг пальца чиновников и купцов. Шиш – истинно народный герой: будто бы дурак, но всех умнее; шут, за смехом которого скрывается приговор жадности, чванству и несправедливости. В начале 1930-х сказки о Шише транслировали по радио, их слушала вся страна.

Но творчество Шергина далеко не исчерпывается сказками для детей. В «Архангельских новеллах» он воссоздал причудливый мир старого купеческого города с его заморскими путешествиями, несчастными влюблёнными и невероятными поворотами судьбы. В книге «У песенных рек» – рассказал о поморских мастерах, мореходах и кормщиках, людях, для которых труд был не повинностью, а искусством, служением и мерой человеческого достоинства.

«Ваня Датский», «Миша Ласкин», «Рождение корабля», «Кроткая вода», «В относе морском» – это рассказы о людях, умеющих делать своё дело так, будто от него зависит устройство мира. И нередко, действительно, зависит: в северном море ошибка кормщика или корабельного мастера стоит человеческих жизней.

В его сказках «Волшебное кольцо», «Мартынко», «Золочёные лбы», «Варвара Ивановна» много озорства и почти детского веселья. Но даже сквозь смех Шергин ненароком проговаривает суровую правду. Мартынко получает карты, которые всегда выигрывают, однако автор замечает: «Где карты явит, там люди одичают». Одной фразы довольно, чтобы за чудесным подарком проступила беда.

Главное чудо прозы Шергина – её язык. Это не механическая запись диалекта и не искусственное подражание «народности». Он свободно соединял поморские говоры, древнерусскую книжность, былинный стих, церковную речь, морскую терминологию и ясную литературную прозу. Его фразы не выглядят составленными, они будто растут, разветвляются, переливаются, как северное сияние.

У него не просто идёт дождь – дождевые капли «обмолвятся словом», помолчат, а потом «все заговорят, зарассказывают спешно». Старые деревья благословляют ветвями молодую поросль. Весенние ручьи хлопают в ладоши. Полуночное солнце садится на море, «точно утка», но не закатывается, а только снимает с себя венец.

В мире Шергина всё живое. Деревья помнят, реки говорят, дома глядят, небо размышляет вместе с человеком.

И прежде всего жив его Архангельск. Это город длинных прямых улиц, расписных деревянных домов и лёгких тесовых мостков, по которым «век бы бегал». У пристаней покачиваются шхуны с рыбой, двинские карбаса скользят под парусами, торговки продают пироги, квас и брагу. Зимой воздух становится хрустальным, дома и деревья «заиндевели, закуржевели», а над крышами переливается северное сияние.

Но это не просто точный портрет старого города. Шергин создавал Архангельск памяти – тот, который видел ребёнком и который позднее называл своим раем: «Это моё детство в Архангельске, живы отец и мать…» Город менялся, исчезали храмы, рушился прежний уклад. И писатель словно поднял утраченный Архангельск со дна времени, как невидимый Китеж, отражённый в водах Северной Двины.

После войны судьба Шергина вновь сделала крутой поворот. В 1947 году вышла книга «Поморщина-корабельщина», составленная из произведений, с которыми он выступал во время войны в госпиталях, воинских частях, школах и клубах. Книгу объявили «псевдонародной», обвинили автора в архаичности, идеализации старого быта и искажении народной поэзии. Почти на десять лет перед Шергиным закрылись двери издательств.

Он жил в тёмном подвале, тяжело болел, терял зрение. Денег не хватало даже на еду и свечи. «Писать темно, и письмо моё не стоит того, чтобы свечу жечь», – записал он однажды. Последние произведения приходилось диктовать сестре и племяннику.

И всё же именно в эти годы его дневники наполнены не только болью, но и удивительной радостью. Из маленького подвального окна он видел старое дерево, полоску неба, вечернюю зарю – и этого было достаточно, чтобы мир снова становился прекрасным.

«У человека должно быть сокровище внутри себя, должна быть внутренняя сила, собственное богатство. Человек должен светить из себя», – писал Шергин в декабре 1945 года.

Стена молчания начала рушиться после творческого вечера в Центральном доме литераторов в 1955 году. В 1957-м вышли «Поморские были и сказания», а в 1959-м – большой сборник «Океан – море русское». В 1967 году появилось наиболее полное прижизненное издание «Запечатлённая слава», и тогда же писателя наградили орденом Трудового Красного Знамени. Признание всё-таки пришло – позднее, чем должно было, но при жизни.

К старости Шергин почти полностью ослеп. На Рождественском бульваре соседи видели в нём тихого инвалида с палочкой и не догадывались, что рядом с ними живёт один из самых необыкновенных русских писателей. Он мог подолгу сидеть на скамейке, слушая голоса, шаги, шум города. Возможно, даже тогда продолжал собирать в памяти живое словесное золото.

В конце октября 1973 года Борис Шергин умер в Москве и был похоронен на Кузьминском кладбище. Источники расходятся даже в дате его смерти, называя 30 или 31 октября, – ещё одна маленькая загадка его биографии.

Настоящая всенародная известность пришла к Борису Шергину уже после смерти. Сам писатель, ушедший в 1973 году, не увидел большинства мультфильмов, благодаря которым его сказки полюбили миллионы зрителей. На экране его проза вернулась в родную стихию: обрела жест, интонацию и живое лицо.

Первой значительной посмертной экранизацией стал кукольный фильм Николая Серебрякова «Ваня Датский» 1974 года – строгая и печальная притча о юноше, ушедшем в море за приключениями и слишком поздно понявшем цену родительской любви. Мультфильм был снят по сценарию Аркадия Снесарева и стал одной из заметных работ советской кукольной анимации.

Особое место в истории отечественной мультипликации заняло «Волшебное кольцо» Леонида Носырева, вышедшее в 1979 году по сценарию Юрия Коваля. История доброго и простодушного Ваньки, спасённых им кошки Машки, собаки Жужи и змейки Скарапеи давно разошлась на цитаты. Зрители полюбили не только сюжет, но и саму шергинскую речь, с её «магазеями», «пинжаками с карманами» и неподражаемым северным ритмом.

Первоначально своеобразный язык сценария вызвал у редакторов сомнения: не слишком ли много в нём диалектных слов и поймут ли их дети? Но Леонид Носырев сохранил речевую стихию первоисточника и оказался прав. Фильм стал одной из самых известных работ режиссёра, получил серебряную медаль на Международном кинофестивале в датском Оденсе в 1980 году.

Совсем иной по характеру получилась экранизация сказки «Мартынко», снятая Эдуардом Назаровым в 1987 году. За смешной историей о чудесном обогащении вновь проступала шергинская мысль: случайно доставшееся могущество легко портит человека, если за ним нет внутреннего достоинства.

Всего по произведениям Шергина было создано более десятка анимационных фильмов. Для многих зрителей знакомство с писателем началось именно с них. Кто-то сначала услышал голос Евгения Леонова: «В некотором царстве, в нашем государстве», и лишь много лет спустя открыл книгу и обнаружил, что за весёлым Ванькой, Скарапеей, Мартынко и Сеней Малиной стоит огромный мир. Мир мастеров и мореходов, деревянных городов и студёных морей. Мир, в котором слово способно рассмешить, утешить, вернуть человеку мужество и сохранить то, что время, казалось бы, уже унесло навсегда.

Шергин сберёг не только поморские обряды и говор. Он сохранил образ человека, который знает ремесло, отвечает за сказанное, не хвалится добром и умеет видеть красоту там, где другой заметит лишь серое небо и мокрую дорогу. Его книги рассказывают о мире, которого больше нет, но говорят они не о прошлом. Они о том, как не растерять себя. Как среди бедности, одиночества и слепоты сохранить «веселье сердечное». Как слушать дождь, дерево, другого человека. Как собрать внутри то самое, некрадомое богатство, которое нельзя отнять ни запретом, ни нищетой, ни временем.

И как, несмотря ни на что, светить из себя.

 

 

 



Все публикации:

 

 

 

 

 

 

 

 

⇑ К началу