Читать, думать, творить
(Хельсинки, Финляндия)
Дата публикации: суббота, 14 ноября 2026 г. | Дата обновления:
Владимир Петрович Бурич / Фото: автор неизвестен / Википедия
Проходят годы
и молодеют
лица на фотографиях
Наверное, трудно придумать более точные строки для поэта, которого давно нет.
6 августа 1932 года родился Владимир Бурич. В этом году ему исполнилось бы 94.
Поэт, переводчик, стиховед, один из главных теоретиков и практиков русского свободного стиха второй половины XX века – и при этом человек, имя которого до сих пор известно главным образом филологам, поэтам и тем редким читателям, которым однажды посчастливилось открыть его для себя.
У него довольно странная литературная судьба. Поэзия Бурича совершенно не производит впечатления стихов, написанных полвека назад.
Чего я жду от завтрашнего дня?
Газет
Две строки — и в них целая философия человеческого существования: завтра, которого мы ждём как события, снова окажется набором вчерашних новостей.
Или:
я заглянул к себе ночью в окно
и увидел
что меня там нет
и понял
что меня может не быть
Минимум слов. Ни рифмы, ни размера, ни привычной «поэтичности». А между последней строкой и читателем вдруг открывается бездна.
Так писал Бурич.
И только собирая материал об этом поэте, я неожиданно обнаружила ещё одну, совершенно личную подробность: Владимир Бурич – мой земляк. В автобиографии он писал, что родился «в Александровске-Грушевском» – так прежде назывался нынешний город Шахты Ростовской области. Правда, к моменту рождения Бурича, в 1932 году, город уже больше десяти лет официально назывался Шахты. Там же, спустя тридцать девять лет, родилась и я. И до этой заметки я даже не подозревала, что мы с ним земляки.
Сам же Бурич своей родиной считал Харьков, где вырос.
В начале 1950-х приехал в Москву, в 1955 году окончил факультет журналистики МГУ. Работал редактором, занимался литературными переводами, переводил польских, сербских, словенских, чешских поэтов, в том числе Тадеуша Ружевича, Вилема Заваду. Среди его переводов были и произведения Федерико Гарсиа Лорки. Его работа переводчика стала для него не только профессией, но и огромной школой современной европейской поэзии.
Сам себя Бурич называл «уитманистом» – наследником традиции Уолта Уитмена. И слово «верлибр» (фр. vers libre — «свободный стих») не особенно любил, предпочитал говорить по-русски: свободный стих.
Тут необходимо сделать одно уточнение.
Бурич не «изобрёл» русский свободный стих и не был его основоположником в буквальном смысле. Русская поэзия знала опыты свободного стиха задолго до него. Но именно Бурич стал одним из тех, кто в послевоенной советской литературе последовательно сделал свободный стих не случайным экспериментом, а предметом поэтической практики и серьёзного теоретического осмысления.
В конце 1971 года в редакции журнала «Вопросы литературы» под руководством первого заместителя главного редактора Евгения Осетрова прошла большая дискуссия «От чего не свободен свободный стих?» Её материалы были опубликованы в №2 за 1972 год. Статья Бурича называлась вызывающе точно: «От чего свободен свободный стих». Он пытался буквально разобрать стихосложение на составные части, строил таблицы, классифицировал виды поэтической речи и объяснял, что свободный стих – вовсе не проза, которую автор произвольно нарезал короткими строчками. Его основой поэт считал интонацию, естественный порядок речи, ритм пауз и стремление к «максимальному авторству», когда поэту не приходится подчинять мысль заранее заданной рифме или размеру.
Для Бурича свобода стиха была в конечном счёте свободой мысли. Позднее он сформулирует почти декартовское: «Я прожил жизнь по принципу инакомыслия. Я думаю иначе – следовательно, существую».
И вот здесь начинается парадокс его биографии. Поэт, всю жизнь писавший о свободе формы, прожил значительную часть литературной жизни в условиях весьма ограниченной свободы публикации. Сам Бурич сформулировал это со свойственной ему убийственной лаконичностью: «Я был приговорён к высшей мере литературного наказания – к двадцати семи годам непечатания».
Разумеется, понимать эту фразу буквально не следует. Совсем из печати он не исчезал. Отдельные его стихи время от времени появлялись в альманахах, в частности в «Дне поэзии». В 1966 году его подборка вышла с предисловием Назыма Хикмета. Но собственной книги в СССР у Бурича действительно не было десятилетиями.
Назыма Хикмета поразило именно то, что стихи Бурича не соответствовали обычным определениям поэзии: в них разум явно преобладал над эмоциональным порывом, не было ни размера, ни рифмы – и всё-таки это несомненно были стихи.
Первая и единственная большая прижизненная книга Бурича на русском языке –«Тексты. Стихи. Удетероны. Проза» – появилась лишь в 1989 году в издательстве «Советский писатель». Поэту было пятьдесят семь лет. Тираж — 9180 экземпляров.
После его смерти вышла вторая книга – «Тексты. Книга вторая», подготовленная его вдовой, поэтом и переводчиком Музой Павловой.
Но, пожалуй, литературная судьба Бурича особенно хорошо объясняется не биографией, а одним его стихотворением — «Адаптация»:
Что-то подпиливаем
чтобы не натирало руку
что-то подстругиваем
чтобы не оцарапать колено
что-то подкрашиваем
чтобы не задеть взгляда
что-то подвинчиваем
сшиваем
связываем
утепляем
Так вся жизнь проходит
в изготовлении
протезов
своих ощущений
Это один из ключей ко всему Буричу. Он действительно разработал собственную теорию человеческой адаптации. Искусство для него было не столько зеркалом действительности, сколько одним из способов психологического приспособления человека к существованию – к миру, времени, страху, старению и в конечном счёте к осознанию собственной смерти.
Человек окружает себя вещами, правилами, привычками, словами, искусством — сооружает защитную оболочку между собой и миром. Протезы ощущений.
Но есть у Бурича и стихотворение, которое называется «Деадаптация»:
Я уже не запоминаю названия звёзд
Это мне не пригодится
Я уже не запоминаю названия стран
Это мне не пригодится
Я уже не запоминаю названия городов
названия площадей
Это
мне
не пригодится
И затем масштаб мироздания внезапно сжимается до нескольких вещей, которые действительно необходимо удержать:
Я стараюсь помнить твоё лицо
цену на хлеб
и номер своей квартиры
Не Вселенная, не государства, не история. А лицо любимого человека. Хлеб. Дом.
В этом вообще одна из самых удивительных особенностей поэзии Бурича. Он постоянно сталкивает огромное и ничтожное, космическое и бытовое, вечность и кухню – и выясняется, что по человеческой мерке они зачастую равновелики. Исследователи его поэзии замечали именно это соединение макро- и микромира.
Да и природа у него существует рядом с человеком как будто сама по себе, не слишком нуждаясь в наших объяснениях:
Земля
сама себя лечит
травами
прикладывает подорожник
к незаживающим
ранам
дорог
А человек тем временем всё называет, классифицирует, перекрашивает и тем самым, возможно, уничтожает тот язык, которым мир пытался с ним разговаривать:
Возможно
мир изначально
был чёрно-белый
и глухонемая природа
при помощи цвета
подавала нам какие-то знаки
А мы
смешали азбуку красок
окрасив землю
воды
небо
Тайна останется нераскрытой
Человек у Бурича вообще существо подозрительное. Он очень любит себя считать мерой всех вещей, но часто оказывается лишь источником хаоса. В программном «Мотто» Бурич пишет о человеке как о существе, которое всему дало имена и собственное тело превратило в первую меру Вселенной.
В его философии есть странная смесь рационализма, экологического чувства и экзистенциальной тревоги. Наверное, поэтому в его стихах так много смерти. Но почти никогда – красивой смерти. Бурича интересует не романтический финал, а само знание человека о конечности своего существования.
Я лежу на спине
и смотрю в потолок
с ушами полными слёз
В другом стихотворении он представляет старость:
Состарюсь
буду ходить задыхаясь
от астмы
нараспашку
в любую погоду
с тайной надеждой
что кто-то заметит
мою медаль
за оборону
достоинства
человека
Вот это «достоинство человека» для Бурича чрезвычайно важно.
Его инакомыслие было значительно шире политики. Скорее это была привычка не принимать готовых формул вообще – эстетических, общественных, философских. Даже гражданственность у него лишена героической позы.
В стихотворении «Путь гражданина» человек совершает несколько почти незаметных поступков:
Донёс плевок до ближайшей урны
Подклеил на стенде оторвавшуюся газету
Прикрыл ладонью розу на солнцепеке
Купил стакан воды постовому
Пришёл домой
честно взглянул
в лицо
своей
тарелке супа
Очень буричевская мера нравственности. Не лозунг. Не подвиг. Тарелка супа, перед которой тебе не стыдно.
Есть у него и великолепные «Заповеди города». Герой дисциплинированно переходит улицу на перекрёстке, бережётся автомобиля, не курит, не сорит, моет фрукты, пьёт кипячёную воду, чистит зубы перед сном… Так прожил двадцать шесть лет. И что же? Хранить свои деньги в сберегательной кассе?
Абсурд возникает почти незаметно. Если выполнить все инструкции по безопасности – означает ли это, что жизнь состоится? Кажется, весь Бурич заключён именно в этом вопросе. Он постоянно проверяет готовые истины на прочность. И потому совершенно естественно звучат его слова: «Я думаю иначе – следовательно, существую».
При этом человеком классического политического диссидентства он не был. В его записях встречается совсем другая интонация: «Я всегда боялся навредить своему государству и народу». И одновременно – почти молитвенное:
Дайте мне прожить свою русскую жизнь
на русской земле
Вероятно, поэтому его трудно было куда-либо определить. Для официальной советской поэзии он был слишком странным. Для литературного подполья – слишком «официальным»: работал редактором, переводил, состоял в Союзе писателей, не стремился превращать литературное несогласие в политическую биографию. Современный исследователь очень точно назвал это положение своеобразной «слепой зоной» между официальной и неофициальной литературой.
Евгений Евтушенко вспоминал, как Бурич однажды появился у него – высокий, безукоризненно одетый, в костюме-тройке, белой сорочке с запонками и с чёрным зонтом с ручкой из слоновой кости – и вручил стопку своих стихов словно «верительные грамоты» посла незнакомой страны.
Евтушенко назвал её страной Верлибрией. Очень подходящая страна для Владимира Бурича. Там не существовало обязательной длины строки. Не требовалось рифмовать «любовь-кровь». Зато каждое слово обязано было оправдать своё присутствие.
Бурич сознательно стремился сделать стих трудно запоминаемым: считал, что слишком легко усвоенная форма быстро превращается в привычку, а привычка притупляет восприятие. Стихотворение должно заставить человека вернуться и прочесть ещё раз. Отсюда его невероятная плотность. Иногда стихотворение состоит из одной фразы.
Срезать цветы – одно из доступных нам убийств
Для таких текстов Бурич даже использовал особое слово — «удетерон», то есть нечто находящееся на границе стиха и прозы. Иногда – из трёх строк:
Проходят годы
и молодеют
лица на фотографиях
А иногда из одного вопроса и одного ответа:
Чего я жду от завтрашнего дня?
Газет.
26 августа 1994 года Владимир Бурич умер в македонской Струге, куда приехал на знаменитые Стружские вечера поэзии. Ему было шестьдесят два года. По имеющимся биографическим сведениям, причиной смерти стал инфаркт.
Вторая книга «Текстов» появилась уже после его смерти.
А почти через тридцать лет произошло то, чего сам Бурич не предполагал увидеть. В 2023 году издательство ОГИ выпустило «Тексты: Собрание сочинений» – 672 страницы стихов, теоретических работ и записных книжек, включая прежде не публиковавшиеся произведения. В этом есть какая-то почти издевательски точная буричевская ирония. Поэт, который десятилетиями не мог дождаться своей первой книги, спустя тридцать лет после смерти наконец получил большое собрание сочинений – тиражом в тысячу экземпляров.
Когда-то он написал:
Время чтения стихов
Спешите!
Оно никогда не наступит
Возможно, здесь Владимир Бурич всё-таки ошибся. Время чтения некоторых поэтов просто наступает очень поздно. Иногда через десятилетия. Иногда – для одного человека, случайно наткнувшегося на несколько строк и вдруг остановившегося. Потому что прочитал:
я заглянул к себе ночью в окно
и увидел
что меня там нет
и понял
что меня может не быть
И на несколько секунд тоже заглянул к себе в окно.
От редакции журнала «Предлогъ»
Поклонники поэта Владимира Бурича ищут его дом в Шахтах. На здании они хотят установить памятную табличку. Владимир Бурич родился в Шахтах в 1932 году. В то время в городе проживал и работал учителем его дед Михаил Павлович Данильченко. Об этом сам поэт написал в автобиографии. Логично предположить, что в младенческом возрасте Бурич жил в доме своего деда, так как его мать не имела собственного жилья. В то время она была студенткой харьковского университета. Больше никаких сведений шахтинцы раздобыть не смогли. К сожалению, городской архив не содержит информации о Буриче и его родственниках, потому что довоенные документы были уничтожены.
Редакция сетевого издания «Онлайн-газета КВУ города Шахты» (КВУ – «К вашим услугам») просит всех, кто располагает информацией о месте проживания Михаила Павловича Данильченко до 1941 года, позвонить в редакцию по номеру телефона: +7 928 180 43 04.
Объявление опубликовано в газете «КВУ».
«Я думаю иначе – следовательно, существую»
Трумен Капоте. Человек, который превратил себя в литературу
Иван Барков: поэт, чьё имя стало жанром
Потрогать небо. Поэтическая вселенная Владимира Полетаева
Бернард Шоу: правда, сказанная со смехом
Евгений Кропивницкий: поэт окраины и патриарх внутренней свободы
Светить из себя: некрадомое богатство сказочника Бориса Шергина
Лион Фейхтвангер: лабиринты истории и зеркало современности